- -
- 100%
- +
А Лена, довольная, сидела на новом крыльце и говорила:
– Вот, Коля. Теперь у нас всё есть. И дом, и сад, и даже собаку можно завести.
Колька кивал. Он не знал, что сказать. Он просто держал её за руку и смотрел на закат.
И тот самый аппарат для сладкой ваты стоял в углу. Чистый, вымытый, готовый к работе. И Колька думал: «А ведь если бы я не купил тот дом, я бы никогда не начал делать вату. И не встретил бы Лену. А так всё правильно».
А бум недвижимости не утихал. Вот ведь люди неуемные. Бензина на заправках нет, а они все равно едут. Как будто Нижегородскую плотину прорвало. Не местные, не знакомые – откуда-то из города, из областей, из дальних районов. И все – вежливые, с прилизанными волосами, будто инженеры или крупные учёные. В очках, с блокнотами, с планшетами, с рулетками через плечо. Ходят по улицам, заглядывают в калитки, щурятся на крыши.
Здороваются чинно:
– Здрасьте! Есть ли у вас в наличии?
А сельские – народ не гордый, но с достоинством. В любезности не уступают:
– Здрасьте. Показать вам что-нибудь?
А те в ответ:
– Можно найти что-нибудь такого плана? – и руками показывают – то ли размер, то ли форму, то ли количество окон.
Им в ответ:
– Можно! У нас такого плана много есть! – и машут рукой в сторону улицы, где домов натыкано – на любой вкус.
Потом прощаются:
– Всего хорошего вам!
И уже по новой:
– Здрасьте!
Значит, новый покупатель приехал. И так – с утра до вечера. Машины – на въезде, на выезде, в переулках. Люди – с рулетками, с фотоаппаратами, с детьми, которые бегают по чужим огородам. Такой бум, словно зараз вся Россия приехала и деревню купить захотела.
Привлечённые слухами о буме в деревню съезжаются владельцы участков и домов, даже те, кто не вспоминал про родительскую землю двадцать лет, теперь – на тебе! – объявились. И сами деревенские засуетились, хотя им-то что продавать? Дом с огородом и самим нужен. А вот наследники брошенных домов приезжают. Важные. На иномарках, в пиджаках, с папками. А их уже поджидают покупатели – тоже вежливые. И начинается:
– Не продаете ли дом?
– Отчего не продать, если цену дадут.
– А какова цена?
– Два миллиона.
– А что у вас за дом? Мы посмотреть хотим.
Идут смотреть, а там домик рассыпается, а на участке один бурьян растёт. Забор упал, калитка висит на одной петле, в трубе – гнездо вороны, и та уже улетела. Крапива – по пояс, чертополох – метра два. А среди них розовые гвоздички цветут. Всё, что от сада осталось.
И вот она, наследница, смотрит на этот бурьян, на гвоздички, на трубу – и что-то в ней переворачивается. И так ей родительской земли стало жалко, что она сама решила строиться. «Здесь будет двухэтажный коттедж, – говорит она сельчанам, разводя руками. – С террасой, с мангалом, с садом. А в саду – вишни, яблони, сливы. Всё как при родителях».
Покупатели уезжают. Мастера приезжают. Ставят сетку-рабицу. А дом так и стоит – покосившийся, с дырявой крышей, в бурьяне. А в бурьяне – розовые цветут Ничто им не сделается.
Рынок на подъеме, спрос растет и цены пошли вверх. За развалюху – миллионы. За дом, где крыша провалилась, а пол сгнил – два. За участок с колодцем без воды. За сад, где одни пни. И народ – покупает! Торгуется, правда, но покупает.
А вот и гордость деревни – двухэтажный домик с резными наличниками и скворечником, который отображён на Яндекс.Картах. Маленький, аккуратный, с дивными узорами. Балкон – кривой, но держится. Скворечник – пустой, но есть. На картах – есть. Стены – в трещинах, крыша – дырявая, внутри – грибок и сырость. Но – балкон и скворечник. И фото на Яндекс.Картах.
– Это же историческое наследие! – говорит продавец, показывая на карту.
– Это же развалина! – говорит покупатель, показывая на дом.
– Но на картах есть! – отвечает продавец.
И покупатель соглашается. Деньги – на стол. Дом – его. И уезжает довольный.
Старые дома разрушаются. Крыши падают, стены оседают, окна выбивают – то ли ветер, то ли люди. А в брошенных садах жители собирают сливу и черноплодную рябину. Ягода – крупная, сладкая. Вёдрами носят, на всех хватит.
Чтобы не скучно было, включили музыку. Радиоприемник, с хрипом. Соседки – тётки бойкие – собирают ягоду, пританцовывают. Руки – в чернильных пятнах, губы – синие, а сами – смеются. То ли ягоду рвут, то ли танцуют.
Мужики на них смотрят, головой качают:
– Вот чертовки придумали. Раньше вишню рвали, а теперь – черноплодку с плясками. Ну неугомонные.
Но и сами, глядя на них, улыбаются.
На краю деревни сад большой, раньше там вишню рвали. В мае цвело белым, в июле – наливалось красным. И вся деревня ходила с вёдрами, с корзинками. Варенье варили, вино делали, компоты закатывали. А лет тридцать как перестала она в тех местах родиться. То ли климат изменился, то ли болезни, то ли просто устала. Ягод который год нет. Только стволы старые, чёрные, стоят. И соловьи заливаются.
Так что селяне на черноплодку перешли. Она – живучая, неприхотливая. Растёт везде. Ягода – тёмная, терпкая, полезная. Вёдрами носят.
Анатолий Иваныч стоял на крыльце своего дома и смотрел на эту вакханалию. Никитка сидел рядом, грыз черноплодку, которая была уже не кислая, а сладкая, и тоже смотрел.
– Деда, – сказал он, – а зачем они всё это делают? Дома продают, покупают, сетку ставят, черноплодку рвут. Беготня какая-то.
Анатолий Иваныч помолчал, закурил.
– А затем, Никита, – сказал он, – что, когда бензин с заправок пропадает, люди ищут, за что бы ухватиться. За дом, за участок, за черноплодку, за музыку. И ухватившись, начинают двигаться. Танцевать. Покупать. Продавать. А это – и есть жизнь. Пусть дурацкая, пусть суетливая, но – жизнь. Потому что в тишине – страшно. А в этой беготне – вроде и есть чем заняться.
Он выдохнул дым.
– И черноплодка – лучше, чем пустой сад. И музыка – лучше, чем тишина. И дом с дырявой крышей – лучше, чем ничего. Потому что, когда есть дом, есть надежда. И когда есть ягода, есть варенье. И когда есть соседи, есть с кем плясать.
Он улыбнулся.
– А вишня, может, и вернётся. Когда-нибудь. Но пока есть черноплодка – мы не пропадём.
К вечеру суета стихла. Покупатели уехали, продавцы – разошлись по домам. На улицах стало тихо. Только из сада, где рвали черноплодку, всё ещё доносилась музыка – приглушённая, с хрипами. И слышен смех.
Анатолий Иваныч закрыл калитку, поднялся на крыльцо, взял кружку с чаем.
– Хороший день, – сказал он Никитке. – Урожайный.
Никитка кивнул. Он держал в руке ветку черноплодки, смотрел на неё, потом на закат, который уже начинал золотить верхушки сосен.
– Деда, – спросил он. – А мы купим дом?
Иваныч засмеялся.
– А у нас и свой дом неплох.
Они помолчали. Потом Иваныч встал, потянулся и пошёл в дом.
– Завтра, – сказал он на пороге, – завтра черноплодку закрывать будем. Компот варить. Банки искать. Знаешь, где у нашей бабушки банки?
– Знаю, – ответил Никитка.
– Ну вот, – сказал Иваныч. – Значит, завтра опять будет день. И будет работа. И будет ягода. И будет музыка.
И зашёл в дом. А Никитка сидел на крыльце, слушал, как поют соседи, и улыбался.
Как два следователя книги писали
О том, зачем люди начинают писать книги, и что из этого выходит.
Жил-был в той деревне следователь. Раньше он в городе жил, а на старости лет в деревню перебрался. Городок – не то, чтобы глухой, но такой, где все друг про друга знают: кто когда в поликлинику ходил, а кто вышел в отставку – и про то ведомо. Первым вышел в отставку Егор Петрович, начальник следственного отдела N*** района. Сам важный, степенный, голос низкий, на совещаниях любил длинные паузы делать – чтоб на подчинённых страху нагонять. А через полгода написал рапорт и его коллега – Семён Степаныч, вышло его время, да и молодые по следам шли, так что он не стал спорить. Он человек вообще тихий, речь негромкая, зато в глазах – дотошность, да такая, что преступники сами признавались, лишь бы отвязался со своими «позвольте уточнить».
Оба следователя бок о бок дела распутывали – почти сорок лет трудового стажа. Егор Петрович действовал махом, с расстановкой, обозревая картину полностью. Семён Степаныч собирал сведения по пылинкам, по окуркам, по обрывкам чужих разговоров. Друг друга уважали, но по-разному: один – снисходительно, второй – с внутренней усмешкой, которую посторонним не показывал.
И вот вышли оба на пенсию. В один год почти. Сидят дома. Один на грядках копается, второй телевизор смотрит и вздыхает. и дела старые вспоминают. сколько лет прошло, а картины из памяти не уходят. Лежат воспоминания, ждут. когда до них руки дойдут. И стали пенсионеры потихоньку – сначала не всерьёз, а так, от скуки – писать записки. По материалам прошлых дней. И не то, чтобы записки, а даже и детективы
Егор Петрович про себя пишет. Про следователя большого масштаба, вдумчивого, который преступника одной фразой на чистую воду выводит. Всё у того следователя гладко идёт: улики – как на параде, подозреваемый показания пишет, начальство хвалит. А в свободное время майор стихи пишет и цветы разводит. Красивый вышел образ. Только на настоящего правоохранителя мало похожий.
А Семён Степаныч про другого пишет. Про такого, который всё время сомневается, лезет не в свои дела, задаёт глупые вопросы и спит плохо. У того следователя всё шиворот-навыворот: улики спорные, свидетели врут, а он под утро садится на кухне, пьёт холодный чай и думает: «А может, не виновен?» И так ему жалко этого вымышленного коллегу, что иной раз заплакать хочется.
Пишут потихоньку. Никому не показывают. Но в городке уже пошел слух, шепчутся: видали, мол, старики-то наши за книгу засели. Один про одного пишет, другой – про другого.
Так и живут. Помаленьку. Со своими папками, с ноутбуками, с привычкой до всего докапываться. искать виноватого и находить не того, кого надо. А может, того. Кто теперь разберёт.
И вот встречаются они как-то в городском парке, а может и в ресторане на чьем-то юбилее. Ресторан в городке один, и люди все знакомые, хочешь не хочешь пересечешься. Осень уже, лист шуршит под ногами, скамейки сырые. Сидят, дышат воздухом. Егор Петрович – в хорошем пальто, при галстуке, даже на пенсии себя соблюдает. Семён Степаныч – в старой куртке, в кепке, нос красный от ветра.
Поговорили о том, о сём: давлении, внуках, цене на картошку, вроде и невыгодно ее сажать, а все равно надо. А потом Егор Петрович хитро так прищурился, полез в портфель – портфель у него кожаный, ещё с времен службы остался – и достаёт книжку. Тонкую такую, в мягкой обложке. На обложке – река, лес, и фигура в плаще стоит, на закат смотрит.
– Это тебе, Семён Степаныч, – говорит. – С душой писал. Читай.
И хлоп его книжкой по ладони. С таким весёлым, довольным лицом, будто он ему не книгу, а орден вручил.
Семён Степаныч взял, полистал. Название звонкое, вроде «Дело принципа» или «Следствие ведёт мастер». Глянул на титул – автор: Е. П. Крутов. Это Егор-то Петрович фамилию свою в красивую превратил – Крутов. Круто, одним словом.
И стал дальше листать. А там – про него. Про Семёна Степаныча. Всё прописано печатным шрифтом, чёрным по белому. Даже фамилия не изменена, разве только внешность чуть приукрашена, а так – вылитый он. Его дотошность, его привычка задавать дурацкие вопросы, его бессонные ночи на кухне, даже чай холодный – всё на месте. Только в книжке этот следователь оказался не главный, а так – на подхвате. Вроде и умный, и старательный, а без главного майора – ноль. Тот его поучает, спасает, майор в финале и раскрывает преступление одной красивой фразой.
– Это ты про меня, что ли? – спрашивает Семён Степаныч. Голос ровный, а внутри уже закипает.
– Ну, – говорит Егор Петрович, разводя руками. – Художественное обобщение. Ты – прототип. Это же слава, Семён Степаныч! Вон, и фамилию твою не спрятал, весь город тебя узнает. Гордиться надо.
Семён Степаныч промолчал. Сунул книжку в карман куртки – не лезет, пришлось свернуть в трубку. Егор Петрович поморщился, но ничего не сказал.
– Ну, я побежал, – говорит. – У меня презентация в библиотеке. Приходи, если хочешь. Автограф поставлю.
И ушёл. Шарф развевается, из-под подметок – пыль. Важный.
А Семён Степаныч остался сидеть на скамейке. Смотрит на листья, на ворону, которая хлебную корку таскает, и чувствует: досада его берёт, а может и зависть. Прямо за грудки хватает. Не то, чтобы он раньше не завидовал – всякое бывало. Но чтоб так, до злости на себя самого? Впервые.
Думает: "Как же так? Столько лет рядом проработали, я ему – что? Друг? Подчинённый? А он взял и про меня книжку написал. И даже не спросил. И выставил меня – как дурачка, который без майора ни шагу. А все читают, кивают, говорят: «Узнаётся, узнаётся...» И ведь не возразишь – он же мне её подарил. С душой, видите ли."
И тут его осенило. Или, может, обида выстелила дорожку. Решил он и свою книжку писать. Тоже по материалам прошлых дней. Только про другого. Про начальника, который красиво говорит, а дела чужими руками делает. Про начальника, который в решающий момент «координирует» – то есть сидит в кабинете и чай с лимоном пьёт. Про начальника, который звёзды с неба не хватает, в небо смотрит. Даром, что под ним всё рушится, а он не замечает, потому что занят важными делами.
Сел вечером за стол Семён Степаныч, достал старую папку с делами. Открыл ноутбук. И поехало.
Только теперь у него всё получалось как-то иначе. Не как у Егора Петровича – гладко, красиво, с презентациями. А коряво, с ругательствами, с повторами, с ночными посиделками на той же кухне. Он писал – и сердился. Негодовал на бумагу, на ручку, на себя старого. А больше всего – на то, что так долго молчал.
И чем дальше, тем ясней понимал: это уже не детектив. Это так... затягивает, вроде как исповедь. Кому как. А может, просто правда. Которая сорок лет в папках лежала и ждала, пока он возьмёт ручку.
И Семён Степаныч строчит повесть. По-настоящему пишет – не от скуки, не от зависти уже, а от какой-то новой, непонятной ему самому надобности.
Писал он, как раньше работал. Аккуратно. Обстоятельно. Сначала – план. Потом – свидетели, по одному. Потом – улики, каждую перепроверить. Ничего не бросал, не торопился, помнил, что одна мелочь всё дело перевернуть может. Когда раньше в протоколе ошибку ставил – переписывал заново, чистовой вариант. И так же с книжкой: двадцать страниц набросал – перечитал, не нравится – переписал. Тридцать – переписал. Сорок – стер и начал сначала.
И, наконец, дописал. Всё подробно: как они дела вели, как Егор Петрович на совещаниях красиво говорил, а остальное ложилось на Семёна Степаныча – допросы, выезды, ночные бдения с чаем и сигаретами. Как один раз чуть не простыл насквозь, пока понятых искал, а Егор Петрович в машине сидел, грелся. Как другой раз преступник признался, но не от того, что испугался, а от того, что Семён Степаныч его выслушал. Первый раз в жизни выслушал. По-человечески.
Вышла книжка. Тоже тоненькая, в мягком переплете. На обложке – река, лес, и две фигуры – один малец с рюкзаком, а второй при оружии. Стоят и на закат смотрят.
Только название не звонкое, а так – просто: «Из жизни следователя». И автор – С. С. Правдин. Фамилию тоже изменил, но не на крутую, а скорее на совестливую.
Решился. Принёс Егору Петровичу. Тот сидел в своём кабинете – домашний кабинет, с книжными полками, с портретом классика какого-то на стене – важно так, с достоинством. Принял книжку, полистал. Читал долго. Молчал.
Семён Степаныч сидел напротив, шапку в руках мял. Ждал.
Наконец Егор Петрович поднял голову. Лицо задумчивое, даже, может, чуть обиженное – но он держался, начальник всё-таки.
– Что тебе сказать, Семён Степаныч... – начал он, откладывая книжку на стол. – Писал ты старательно. Это видно. Как в работе – дотошно, аккуратно. Ничего не пропустил.
Пауза. Долгая, начальственная.
– Но вот что я тебе скажу, как старший товарищ. Что-то у тебя... – он подбирал слово, – всё про преступника. Ты его, понимаешь, выписал – с душой, с болью, с этими его слезами и сомнениями. Читаешь – и жалко его. Понимаешь? А про сыщика – неважно образ раскрыл. Получился он у тебя... ну, как инструмент. Вроде и нужный, и без него нельзя, а не главный. Несущественный. Ни характера тебе, ни страсти, ни изюминки. Так себе сыщик. А ведь это ты, Семён Степаныч, про себя писал. Себя-то за что не любишь?
И замолчал. Смотрит выжидательно: что тот скажет?
А Семёну Степанычу – как ножом по сердцу. Потому что правда. Он и сам чувствовал, когда писал, что что-то не так. Что главное ускользает, прячется, не даётся. И теперь понял – чего.
Ведь сыщик-то – это он сам и есть. Старался, а себя выставил – шестерёнкой в чужой машине. Потому что привык. Привык, что он подчинённый, что его дело – работать, а лавры – начальству. Привык, что в протоколах он не лицо, а подпись внизу. И в книжку эту привычку перенёс. Написал про себя – как про чужого.
И вот тут ему пришлось нелегко. Потому что лезть в свою душу – это вам не протокол составлять. Это страшно. Неудобно. Волнительно.
Сел он снова за ноутбук. Создал новый файл. Долго сидел, думал. Потом написал одно слово: «Я». И замер. Дальше – ни буквы.
А потом пошло. Не по плану, не по пунктам, а как-то само – кусками, обрывками, воспоминаниями. Как он в первый раз на труп приехал – и его вырвало за углом сарая. Как он потом три ночи не спал – всё лицо того парня видел. И второго, который нож удержал. Как тот второй плакал – друга убил, по пьяному делу и вроде бы ни за что. Как Семён Степаныч каждое дело дома обдумывал, и жена уже боялась спрашивать, что там на работе.
Писал – и руки дрожали. Перечёркивал, писал заново. Местами смешно выходило – он ведь человек не без чувства юмора, просто раньше не показывал. А местами – такая тоска накатывала, что он вставал, подходил к окну, смотрел на фонарь и курил, курил, курил...
И выписал он того сыщика – настоящего. Не героя, не майора с коронной фразой, а живого человека. Который боится, ошибается, сомневается, но идёт. Потому что, если он не пойдёт – некому. Который каждую ночь перед сном перебирает дела – не забыл ли чего, не пропустил ли. Который помнит всех преступников по именам и всех потерпевших – тоже. Который свою работу не любит, но и бросить не может. Потому что это не работа уже. Это жизнь.
И когда перечитал – сам удивился. Вроде про него написано, а читает как про чужого. И даже понравилось. В первый раз в жизни понравилось своё. Хотя коряво, хотя без красивых фраз, без презентаций, но по-настоящему.
Издал он и эту, вторую книжку. На свои деньги, хотя. понятное дело, пенсия небольшая. Но издал. Тоже в мягкой обложке, только потолще вышла. Название дал простое – «Свидетель». Как если бы он был свидетелем. Чужих судеб, чужих бед, чужих грехов. А теперь вот – своей собственной жизни.
Поставил на полку. Рядом с Егор Петровичевой. Стоят три книжки – одна красивая, вторая – живая, а эта третья. И смотрит на них Семён Степаныч, и думает: "Вот и всё. Теперь и я писатель. Кто бы мог подумать ".
И усмехается в усы. И не горько, а так – по-своему, по-следовательски. Будто только что раскрыл сложное дело в своей жизни. По совести. А правда, как известно, всего дороже.
Вот он свою книжку и вручил Егору Петровичу. Тот взял, по обложке погладил – уважительно так, с чувством – и говорит:
– Спасибо, Семён Степаныч. Спасибо, дорогой. Вечером сяду, прочту. Обязательно. С карандашиком. Пометки сделаю.
А сам улыбается. Хитро. Глаза щурятся, в усах усмешка прячется – не поймёшь, что она означает. Семён Степаныч эту улыбку знает. Это улыбка «у меня для тебя сюрприз».
И точно. Егор Петрович отодвигает книжку в сторону, лезет в стол – стол у него дубовый, тяжёлый, ещё со времён деда – и достаёт книжку. Потолще первой. И на обложке – не лес с рекой, а город, ночь, фонари, и человек в плаще, только теперь этот человек спиной стоит, лицо в тень спрятал.
– А я, Семён Степаныч, – говорит Егор Петрович негромко, с достоинством, – тоже вторую написал. И знаешь что? Там и про тебя есть. Есть, есть, не удивляйся. Ты такой материал благодарный, про тебя можно писать и писать. Только я тебе имя в этот раз другое дал. Ты не обижайся, это для художественности. Чтобы читатель не догадался сразу, а потом – бац! – и понял. Интрига, понимаешь?
Протягивает книжку. И смотрит. Ждёт.
Семён Степаныч берёт. Молча. Дома сел читать.
И читает. И по мере того, как читает, берёт его досада. Сначала маленькая, как заноза, – чуть кольнула и отпустила. Потом больше. Потом такая, что книжку хочется закрыть и в стену запустить, но рука не поднимается – жалко, всё-таки труд чужой.
А там, в книжке, всё как было. Дело, которое он, Семён Степаныч, раскрыл. Сколько ночей передумал, сколько допросов провел. И преступники – его, до последнего держались. а он расколол. И повороты сюжета – не придуманные, а вследствие найденных им улик. Даже холодный чай на кухне – его, опять же. А имя – чужое. И фамилия чужая. И внешность – чужая. И характер – чужой, какой-то лихой, весёлый и придурковатый, с шутками-прибаутками. Такой, который на месте преступления анекдот может рассказать и тут же убийцу вычислить.
А самого Семёна Степаныча – нет. Как не бывало. Вместо него – выдумка. Красивая, яркая, ловкая. И преступники красивому сыщику сдаются с удовольствием, сами руки за спину закладывают без всяких анручников.
Читал Семён Степаныч, читал, потом закрыл книжку, положил на стол, посмотрел в окно. Фонарь горит, снег пошёл, мелкий такой, противный. И думает старый следователь: "Как же так? Я – нутро, я – жилы, я – пот и кровь, а на бумаге – другой. И всем хорошо. И читатели довольны, и Егор Петрович в славе ходит, уже третью книгу, говорит, успел написать. Три! А у меня – две. И те... неправильные какие-то, неглавные."
Крякнул он тогда. Громко так, по-стариковски. Встал, налил чаю, холодного – не стал греть, привычка. И сел снова за стол. Открыл ноутбук.
Сейчас вот как раз пишет. Сидит, вздыхает. Не спешит. В подробностях, которые только он один знает. Таких подробностей, что ни в каком протоколе не запишешь. Как преступник плакал – по-настоящему, не для протокола. Как свидетельница молчала, а потом сказала: «Вы первый, кто меня спросил, жива ли я. А не просто – что видела». Как он сам в туалете мылся после того, как пальцы мёртвого трогал – не потому, что брезгливый, а потому что смерть липкая, отмыть надо.
Пишет. И не знает, что с этим делать. И как с этим жить. Потому что, если правду написать – кому она нужна? Все хотят красивого сыщика, с шутками-прибаутками. А он – какой есть. Старый, усталый, в кепке, с хроническим бронхитом. Который дела раскрывает не талантом, а терпением. Как плугом землю пашет – полоса за полосой, год за годом.
И обидно ему. Да. Не то чтобы очень, не до слёз, но обидно. Потому что Егор Петрович книжки свои библиотеке презентует, на столах у них лежат, в витрине, на виду. И все хвалят. И про Семёна Степаныча, может, кто и вспомнил бы, но имя-то у сыщика чужое.
А по слухам – начальник уже четвертую книгу задумал и еще две в плане. Шесть! И в каждой – Семён Степаныч есть. Только в разных образах. Где – помощник, где – коллега непонятливый, которого наставлять приходится, где – и вовсе подозреваемый в служебном проступке раз. А один раз – даже какой-то придурковатый, который своими действиями всем мешал. И во всех – смешной, нелепый, чуть глуповатый. Узнаваемый, если в следствии кто работал. Но если не знать – так, деревенский типаж.
"Ну не обидно ли?" – думает Семён Степаныч, отодвигая ноутбук.
И отвечает себе сам. Потому что больше некому.
– Обидно, – говорит он в пустоту. Громко так, чтобы самому слышно было. – Обидно, Семён Степаныч. Начальник твой – писатель. А ты – кто? Ты – правда. А правда, что? Некрасивая и неудобная. И жить с ней тяжело.
Замолчал. Посидел. Вздохнул. И досада у него, и обида, и несправедливость, которая вроде не кричит, а тихо, въедливо сидит внутри и не даёт покоя.