Кванторизома — Порог вечности. Книга первая. Научно-фантастическая философская эпопея

И сейчас, когда автоматика взвыла и часть блока управления выгорела, вызвали именно его.

— Ну, показывай, что у вас тут, — сказал он, подходя к пульту.

Владимир молча кивнул на зияющий прожжённый блок.

Ильяс склонился, осмотрел, потрогал пальцем обгоревшие контакты. Достал тестер, прозвонил цепи. Потом выпрямился, покачал головой.

— Тут менять надо весь узел, — сказал он негромко, чтобы слышали только свои. — Но резервного нет, сам знаешь. Придётся выпаивать каждый контакт, проверять дорожки, перепрошивать контроллеры вручную. Если спаять аккуратно, к утру втроём справимся.

— Время есть, — ответил Владимир.

— Принято. — Ильяс повернулся к своим. — Костя, тащи осциллограф и паяльную станцию. Саш, проверь напряжение по шине, там могли быть просадки. Я пока схемы с архивом сверю.

Работа закипела. Ильяс руководил чётко, без лишних слов, но и без командного тона, по-деловому, как капитан на мостике. Пальцы его, толстые, с широкими ногтями, двигались с удивительной точностью: подцепил контакт, выпаял, прозвонил, поставил новый. Костя в это время перепроверял прошивку на контрольном стенде, дядя Саша менял пробитые конденсаторы.

Они работали молча, только изредка перебрасываясь короткими фразами, глухими, как удары паяльника: «Напряжение в норме», «Дорожка пробита», «Ставь новый». Владимир отошёл к окну, чтобы не мешать, но и не уходил. Смотрел на их слаженную работу, которую они делали без лишних слов, как единый механизм, и думал о том, что без этих людей, без их рук, глаз, чутья, все его чертежи останутся мёртвой бумагой.

За полночь перевалило, когда пришёл черёд перепрошивки. Костя завис над планшетом, морщил лоб. Ильяс подошёл, глянул через плечо:

— Не идёт?

— Адресация сбилась. Не могу восстановить.

— Дай-ка сюда.

Ильяс взял планшет, быстро набрал несколько команд. Потом нахмурился, отложил планшет, потянулся к плате.

— Память на этом кристалле умерла. Надо менять.

— Нет запасного, — сказал Костя.

— Не надо. Я перепишу вручную, на резервные ячейки. Есть один старый трюк.

Он достал паяльник, аккуратно выпаял микросхему, потом хлопотливо, но уверенно впаял несколько проводков прямо к дорожкам. Костя открыл рот, хотел возразить, но дядя Саша положил ему руку на плечо: «Учись, молодой».

Через двадцать минут блок ожил. Датчики показали номинальные параметры. Ильяс выключил паяльник, вытер руки ветошью.

— Всё. Завтра запускайте эксперимент. Выдержит.

Владимир кивнул, бросил взгляд на часы: половина третьего ночи.

— Хорошо. Завтра с утра и проверим.

Владимир хотел ещё раз поблагодарить, но Ильяс опередил его. Кивнул на своих ребят:

— Без каждого из нас не получилось бы. Мы команда.

Помолчал, потом добавил тише:

— Знаешь, Володя, я вот о чём думаю. Когда мы с Урала переезжали, Ольга спрашивала: «Зачем тебе эта Москва, эти секретные стенды? У нас на заводе можно, при желании, больше заработать, и дом наш здесь». А я ей сказал: «Дело, Оля, не в деньгах. Дело в том, чтобы знать: без меня тут не обойдутся, я там нужен». И вот сейчас, глядя, как вы тут работаете, понимаю: не ошибся. Живое дело кормит не только тебя, но и семью, и совесть.

Владимир слушал молча. Внутри что-то отозвалось, давнее, отцовское, про «без тебя не получится».

— Ты прав, — сказал он наконец. — Без каждого из нас не получится. Спасибо за работу.

Ильяс усмехнулся, обнажив щербину между передними зубами.

— Не за что. Мы за дело.

И они вышли, уставшие, чумазые, но спокойные. Владимир остался у стенда. Включил кофеварку, прислонился плечом к холодной стене и закрыл глаза.

Завтра стенд запустят. Завтра всё продолжится. А пока только гул вентиляции, запах кофе и тишина, в которой он слышал дыхание тех, кто только что работал рядом.

7.

Через два дня, когда стенд уже снова гудел в испытательном режиме, Владимир получил письмо. Выглядело это необычно: бумажное письмо в бумажном конверте, с уральским штемпелем. Уже история. Он вскрыл конверт, достал сложенный вчетверо лист. Почерк отца, мелкий, твёрдый, без лишних завитушек:

«Сынок, здравствуй. У нас зима, снег по колено, мороз под тридцать. Вчера стоял у того самого пресса в музейном корпусе, где мы с тобой гуляли. Смотрю на старую махину, а в голове ты, маленький, серьёзный, чертежи со стола хватаешь, пытаешься поправить что-то. Забавный ты был. Сердце щемит.

Сейчас ты там, в своей Москве. Я не спрашиваю, знаю, не расскажешь. Но ты береги себя. Наше дело долгое, на рывках не делается. Геройства много не надо, перегоришь. А ты нам нужен.

«Памятка» с тобой? Держи её не как талисман, а как память: ты не один. Код не в ней, код в том, как ты людей выбираешь и как отвечаешь за них.

Передавай дальше. Когда придёт время.

Жду вестей. Отец.»

Владимир усмехнулся, достал «Памятку» из кармана, подержал в руке, и только потом сфотографировал на планшет. Отправил отцу короткое: «Здесь. Не потерял. Спасибо за код». Ответ пришёл через несколько минут: «Держи. И помни: код не текст, а поступки. Береги себя.»

Он убрал планшет, откинулся в кресле. За окном шумел Королёв, не Москва, с её рекламными переливами, а город, где о космосе говорят как о деле. За стеклом, сквозь вечерний свет, виднелись мосты через канал. Вода текла ровно, без остановок, похожая на неумолимый бег времени, который так важен в их работе.

Он думал об отце. И о том, как сам изменился: когда-то верил только цифрам, теперь знал, за каждой из них лица, голоса, чужая боль. Своя ответственность, которой не измерить.

«Памятка» лежала на груди, прижатая к сердцу. Он не открывал её, но ощущал своим дыханием.

Он встал, подошёл к столу, где среди чертежей стояла фотография в простой деревянной рамке. Сашка, школьник, с растрёпанными волосами, в руках модель ракеты, собранная из конструктора. Владимир взял рамку, провёл пальцами по стеклу, словно стирая пыль.

«Вырастешь, — сказал он мысленно. — И я покажу тебе, какое будущее мы строим».

Он поставил фотографию на место, выключил свет и вышел в коридор. Завтра нужно было проверять новую версию зеркала. Завтра снова спорить с Соболевым. Завтра работать.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Владимир шёл к выходу, и ему казалось, что вместе с ним идёт наполненная смыслом тишина.

8.

Утро принесло новый день. А за ним сотни других. Шрам на левой руке зажил, став тонкой белой полосой, которую Владимир иногда трогал пальцами, когда задумывался. Он не знал, где сейчас Семён. Говорили, тот работал в другой лаборатории. Они не пересекались. Владимир не искал встречи, понимал: некоторые раны не заживают от извинений. Только от времени и поступков.

Это было завершающее испытание. Плазма рвала металл и людские судьбы. После него на Луну полетят люди. Испытание готовности идти дальше, не оглядываясь на страх. Испытание доверием к тем, кто идёт рядом. Испытание тем, чему научила та авария: дело, это люди.

Декабрьское утро на Дальнем Востоке выдалось морозным и ясным. Владимир Строгов стоял у панорамного окна диспетчерской башни и смотрел на стартовый комплекс космодрома «Восточный-2». Того, что привычно называли «ракетой», не было. Вместо вертикальной громады на бетонном поле виднелся горизонтальный корпус: аэрокосмический самолёт «Витязь», серебристый, с широким треугольным крылом и тремя гондолами двигателей.

Сбоку к нему пристыковывался грузовой модуль «Север», цилиндр со сферическими топливными баками, без крыльев, с собственным двигательным отсеком.

Трансатмосферная система «Стриж»: многоразовая, двухступенчатая. Первая ступень, гиперзвуковой самолёт-носитель «Витязь». Через десять минут после взлёта он возвращался на полосу и через сутки был готов к новому запуску. Вторая ступень, орбитальный буксир «Север», тот самый, на котором Владимир и его команда должны были выйти к Луне. Конструкция, от которой у специалистов старой школы голова шла кругом: никаких сбрасываемых ускорителей, никаких падающих ступеней. Полная многоразовость.

Владимир вспомнил: пятнадцать лет назад такая схема казалась фантастикой. Тогда «Союзы» взлетали на одноразовых ракетах и падали обгоревшими цилиндрами в казахстанских степях. Теперь космодром «Восточный-2» встречал их двумя посадочными полосами и ангарами, где «Витязи» проходили обслуживание, как на конвейере.

Он подошёл ближе к стеклу. Внизу, у трапа, суетились техники в серо-оранжевых комбинезонах. Шла заправка. Топливо было необычным: тёмная, чуть вязкая жидкость с запахом миндаля, который, как ни странно, казался почти уютным среди холода и металла.

К ним подошёл главный инженер космодрома, пожилой мужчина с седыми усами.

— Ну что, Владимир Игнатьевич, любуетесь на своё детище?

— Детище наше, — ответил Владимир. — Без вашего топлива, без решения вашей епархии, у нас бы не было плазменной дуги.

— Топливо — ваша заслуга, если уж говорить честно. Вы же проектировали носители под этот состав. Как там в формуле!?

— LiAlH₄ + B₁₀H₁₄, — ответил Владимир. — Гидрид лития-алюминия с добавкой бора. Термическое разложение с выделением водорода, затем ионизация в плазменном ускорителе. На выходе протоны и электроны, разогнанные до трёхсот километров в секунду. Удельный импульс тридцать тысяч секунд. Это на несколько порядков выше, чем у лучших химических двигателей.

Главный инженер покачал головой:

— А я смотрю на эту тёмную смесь и думаю: как из такого простого вещества можно выжать столько энергии?

— Всё дело в фазовом переходе. Когда гидрид разлагается, атомарный водород занимает объём в тысячу раз больше, чем в связанном состоянии. Мы используем этот эффект для создания давления в камере сгорания. А дальше магнитное поле, плазма, разгон.

Они помолчали, глядя на заправочные колонны.

— А самое интересное, — прервал паузу главный инженер, — это топливо можно производить на Луне. Реголит содержит до двадцати процентов оксидов алюминия и железа. Плазменная печь, вакуум, реакторы, и вот вам гидрид. Луна превращается в гигантскую заправочную станцию.

— Значит, мы не просто летаем на Луну, — улыбнулся Владимир.

— Именно. «Прометей» не взлетит без лунного топлива. А «Прометей», это уже ваш следующий проект.

Владимир перевёл взгляд на двигатели «Севера». Плазменные ускорители «Сатурн-3», облегчённая «лунная» версия. Настоящие, полноценные двигатели для межзвёздных перелётов ещё только испытывались на стендах. Там, где искривление пространства достигало критических значений, где время начинало течь иначе. Здесь, на «Севере», стояли их младшие братья с ресурсом в пятьсот часов. Они сокращали путь до Луны до часов, чтобы сделать базу «Юрий Гагарин» реальностью.

Разговор с главным инженером закончился, и Владимир снова остался у окна. За стеклом, в бледном свете декабрьского утра, «Витязь» казался не просто кораблём, мостом, который должен был соединить прошлое и будущее. Ошибки и уроки. Землю и Луну.

Корабль был готов. Команда была готова. Он сам, был ли он готов? Но если он сейчас отступит, то не простит себе никогда. Это испытание было иным. Оно не проверяло на прочность. Это было испытание на зрелость. На умение не повторять ошибок. На способность слышать тех, кто рядом.

Он провёл пальцем по холодному стеклу, туда, где в отражении виднелся «Витязь». Провёл и убрал руку, чувствуя, как на подушечке остался след от прикосновения к стеклу. И к будущему, которое за ним ждало.

«Завтра, — подумал он. — Завтра всё начнётся».

Глава 5. На Луну

1.

Апрель 2034 года встретил их на космодроме «Восточный-2». «Витязь» стоял на стартовой площадке готовый к полёту.

Владимир смотрел на него из диспетчерской башни, через панорамное стекло, наблюдая за подготовкой к старту. За спиной он услышал быстрые шаги, чуть неровные, такие же, как у человека, который вечно куда-то спешит.

— Нравится? — раздался голос Арсения.

Владимир обернулся. Друг стоял в дверях, держа в руках две кружки дымящегося кофе.

— Удивлён, — честно ответил Владимир. — Когда я начинал, мы думали, что на Луну будем летать на «Ангарах» с падающими ступенями. А теперь самолёт, который садится на полосу, и двигатели, работающие на топливе из лунной пыли.

— Прогресс, — усмехнулся Арсений. — И всё на твоих двигателях.

— Не только. «Зевсы», ядерные буксиры, дальние грузовые миссии. Химчане красавцы, знают своё дело. А наши, плазменные, для пилотируемых кораблей. Разные задачи, одно дело делаем. Но без нас «Север» не взлетит.

Владимир взял кофе, сделал глоток. Горько, горячо, как он любил. Они помолчали, глядя на стартовую площадку. За окном занимался морозный рассвет, небо на востоке розовело. Надежда, уже работавшая на Луне, ждала их прилёта, это чувствовалось в каждом её отчёте.

— Как Надежда? — спросил Владимир. — Последний сеанс был вчера.

— Передала: поле стабильно. И ещё сказала, что у неё для тебя сюрприз.

Владимир не ответил сразу. Он думал о Надежде, о том, как она оставалась в лаборатории до ночи, как однажды, когда он устал до дрожи, молча поставила перед ним чашку с чаем. И о её улыбке: когда она улыбалась, морщинки собирались не только у уголков глаз, но и на переносице, и это почему-то грело. За эти годы он привык к её присутствию. И теперь, когда её не было рядом, он замечал пустоту.

Он допил кофе, поставил кружку и, чуть усмехнувшись своим мыслям, сказал:

— Сюрпризы от физика-психосферы? Это, наверное, новые загадки.

— Может быть. Всё, как ты любишь.

Владимир посмотрел на «Витязь», на его мощные очертания. Через восемь часов этот корабль будет на Луне.

— Пора, — сказал Арсений.

Владимир ещё раз посмотрел на «Витязь». На свет прожекторов, отражающийся в инее на обшивке. На полосу, которая через несколько минут станет пустой. Он знал: обратно он не вернётся. Не в этот раз. Никогда. И это знание было ровным, без страха.

— Пора, — ответил он.

Они направились к выходу, к автобусу, который ждал их внизу, чтобы отвезти к трапу.

2.

Их доставили к системе «Стриж». Автобус подъехал прямо к трапу, встроенному в боковую стенку «Севера». На Земле «Север» и «Витязь» уже были состыкованы, и экипаж входил прямо в орбитальный буксир, минуя «Витязя». Там, внутри, были их кресла, пульты, спальные места.

Никаких провожающих, никаких оркестров. Только техники, диспетчеры и холодный свет прожекторов, разрезающих предрассветную тьму.

Они поднялись по телескопическому трапу. Внутри «Севера» было тесновато, четыре кресла в ряд, перед каждым сенсорная панель. Слева Арсений, справа Мирон. Владимир сел в командирское, откинулся на спинку.

— Восемь минут до старта, — объявил диспетчер.

— Системы?

— В норме. Двигатели прогреты, давление в баках стабильное, топливо в диапазоне температур.

Владимир пробежал глазами по параметрам. Давление в баках с гидридом, температура в камере сгорания, статус навигации. Всё зелёное. Вдруг на одном из индикаторов замигал жёлтый сигнал: давление в третьем баке упало на пять процентов. Сердце ёкнуло. Но через три секунды индикатор снова стал зелёным.

— Ложная тревога? — спросил Арсений.

— Похоже. Кратковременный сбой датчика. — Владимир выдохнул. — Проверьте логи после старта.

— Пять минут.

Владимир закрыл глаза. Вспомнил, как два года назад они впервые включили «Сатурн-3» на полную мощность. Стенд дрожал, плазма светилась фиолетовым, датчики зашкаливали. А он стоял за пультом и чувствовал, как поле, то самое невидимое поле, давит на грудь. «Отойдите от стенда», — сказал Лыков. Владимир не отошёл. Он должен был видеть. Потом Надежда сказала: «Ты рисковал». Он ответил: «Если я не рискну, как я узнаю, на что способен двигатель?»

— Одна минута.

Он открыл глаза. Посмотрел в иллюминатор. За бронестеклом темнело небо, подсвеченное огнями полосы.

— Десять секунд.

— Девять, восемь, семь…

Владимир взялся за подлокотники.

— Пять, четыре, три, два, один. Пуск.

Тишина. На секунду показалось, что двигатели не включились. Потом пришла волна, не звук, а вибрация. Низкочастотная, она чувствовалась не ушами, а костями. «Север» вздрогнул и начал подниматься, плавно, без рывков, как лифт в небоскрёбе. За иллюминатором полоса ушла вниз, фонари превратились в точки, лес в тёмное пятно.

— Взлёт штатный.

Дрожь усилилась, потом стала ровной. «Витязь» нёс их вверх, работая на своих турбореактивных двигателях. Потом, когда воздух стал слишком разреженным, включились прямоточные, и корабль рванул вперёд, прижимая тела к креслам тяжёлой, нарастающей перегрузкой.

За бортом уже не было неба, только чернота с редкими звёздами и тонкая голубая кайма атмосферы у горизонта.

— Выход на стратосферу.

Через несколько минут двигатели перешли в режим малой тяги, перегрузка спала, и в корабле повисла тишина невесомости.

Владимир отстегнул ремни и, легко оттолкнувшись от кресла, подплыл к иллюминатору. Земля за бортом стала круглой, видна была вся кривизна планеты. Он смотрел на неё и думал: там, внизу, остались все ответы, которые он искал. И все вопросы, которые он ещё не задал. За тонкой полоской атмосферы остался отец, остался завод, где старые мастера учили молодых чувствовать металл, остался весь Урал: суровый, снежный, родной. Его родина, огромная страна, его народ, и ответственность перед ними, которая оказалась тяжелее любой перегрузки.

— Первая ступень отделяется.

Лёгкий толчок, и «Витязь», гиперзвуковой самолёт-носитель, выполнив свою задачу, ушёл вниз, разворачиваясь для посадки, оставляя их на суборбитальной траектории. «Север» продолжил полёт на своих двигателях. Плазменные ускорители включились бесшумно, лишь контрольные лампы на пульте замигали, подтверждая рост тяги, а за бортом засветилось слабое перламутровое свечение ионных струй. Корабль разгонялся плавно, незаметно, словно само время подхватило его и понесло вперёд, туда, где их ждала Луна.

— Переход на орбитальный режим. Через тридцать минут выход на траекторию перелёта к Луне.

Владимир вернулся в кресло. Посмотрел на планшет, где светилась знакомая схема: зелёная линия от Земли к Луне. Мысль о том, что за ней когда-нибудь появится и другая, промелькнула и исчезла. Сначала Луна.

— Как ты? — спросил Арсений.

— Нормально.

— Вспомнил, как мы начинали. В институте, когда нам говорили, что плазменные двигатели, это на сто лет вперёд.

— А мы сделали за двадцать. Не мы, вся страна. И заводы, и наука, и люди, которые поверили.

— Не только поверили, а сделали.

Мирон, сидевший напротив, поднял голову от планшета:

— Товарищ Строгов, страшно?

Владимир помолчал, глядя на звёзды.

— На стенде было страшно. Когда в первый раз включили поле и не понимали, что происходит. Теперь мы знаем, как оно себя ведёт. Не всё, но главное уловили. А неизвестность всегда останется. Иначе бы мы не рисковали.

— А если ошибёмся?

— Если ошибёмся, значит ошибёмся. Мы делаем всё, что можем. А наука без риска не бывает.

Он повернулся к иллюминатору:

— Но ведь летим.

Через несколько минут плазменные ускорители «Сатурн-3» перешли в режим торможения. Корабль начал сбрасывать скорость для выхода на лунную орбиту.

Но вместо плавного замедления Владимир почувствовал резкий, почти неуловимый сдвиг. Не толчок, а изменение, как будто реальность на мгновение потеряла плотность.

— Что это было? — спросил Арсений.

Владимир не ответил. Он смотрел на приборную панель. Расчётное время прибытия на лунную орбиту мигнуло и изменилось. Не на секунды, на минуты.

— Зафиксировано расхождение, — доложил Мирон, вглядываясь в свои экраны. — Навигация говорит одно, инерциальные датчики другое. Как будто мы прошли не расстояние, а… складку.

Владимир перевёл взгляд на иллюминатор. Чёрная пустота космоса на мгновение показалась ему не просто пустотой. Она была тканью. Тканью, в которой они только что оставили первую складку.

Он вспомнил слова Надежды: «Искривление, это не только геометрия. Это ещё и квантовая информация. Наблюдатель меняет метрику».

Владимир смотрел в иллюминатор. Чёрная пустота больше не казалась ему пустой. Он чувствовал её плотную, живую, дышащую. Инженер внутри него требовал объяснений. Но человек, который только что пережил это, просто молчал, глядя на звёзды.

3.

Корабль вышел на орбиту. В иллюминаторе висела Земля: голубая, живая, с белыми разводами облаков. Владимир смотрел на неё и думал об отце, о «Памятке». Слова, которые он знал наизусть, казались сейчас иными. Это приглашение. Приглашение быть частью чего-то большего, чем ты сам. О людях, которых он встретил на Урале, о тех, кто своим трудом делал этот полёт возможным. И о тех, кто будет после.

Земля медленно поворачивалась под ними. Владимир остро почувствовал, что он отрывается от чего-то такого, что никогда не вернётся. От привычного неба, от запаха дождя после грозы, от утреннего тумана над полем. Там, внизу, остались не только люди, осталась сама возможность дышать без скафандра, чувствовать ветер, слышать, как шумят берёзы. Он прощался. И в этом прощании была благодарность. За то, что успел увидеть. За то, что успел понять. За то, что теперь это небо, которое он запомнил, полетит с ним в чертежах, в памяти, в каждом гайке, который закрутит его команда.

— Скоро мы на Луне, — сказал он.

— Если всё пойдёт по плану, — добавил Мирон.

— Ты знаешь, — сказал Владимир, ни к кому не обращаясь, — через несколько лет мы запустим «Прометей». Настоящие двигатели. А этот полёт только проверка систем. Расчёты говорят: при критической плотности искривления пространство-время теряет линейность, появляется канал. Куда он ведёт, пока не знаю. Но это будет прорыв.

Арсений усмехнулся:

— А пока летим на Луну на плазменных двигателях.

— На проверенных, — ответил Владимир.

И корабль летел. Сквозь ночь, сквозь вакуум, сквозь время. Туда, где его ждали. Где Надежда уже развернула лабораторию. Где приборы фиксировали слабые флуктуации, предвестники великого открытия.

Он посмотрел на звёзды. Они не мерцали в безвоздушном пространстве, горели ровно, не подмигивая, как и должно быть.

Он подумал о матери, чьи черты он помнил смутно, но чьё тепло чувствовал всю жизнь. Мать не дожила до его первых чертежей. Она умерла, когда он учился на первом курсе, быстро, внезапно, от того, что врачи назвали «отказом сердца», а он так и не смог принять. Он помнил её руки: мягкие, тёплые, пахнущие пирогами и чем-то далёким, как поле. И помнил, как она гладила его по голове и говорила: «Ты у меня будешь строителем. Построишь высокий дом, такой, чтобы всем места хватило».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.