Шейх, мои крылья не продаются

Внезапно защелка тихо сработала. Двери бесшумно, плавно распахнулись внутрь. На пороге застыли три служанки в строгих темных платьях в пол, держащие на вытянутых руках серебряные подносы и ворох тончайших восточных одеяний, расшитых золотой канителью. Старшая из них, женщина средних лет с непроницаемым лицом сфинкса, повелительным жестом указала мне на принесенный наряд. Я тяжело перевела дыхание, сжимая в руке уцелевшую ножку стула. Служанка положила наряд на кровать; я отбросила ножку и схватила расшитый шёлк. — Я не стану надевать это, — отчеканила я, швыряя тяжелое расшитое одеяние прямо на мраморные плиты.

Служанка смотрела на брошенное одеяние и перевела взгляд на меня. С абсолютным хладнокровием она протянула мне плотную карточку из тисненого пергамента с золотым гербом дома Аль-Мансур. Я разорвала записку пополам вместе с золотым гербом и швырнула обрывки ей под ноги. — Если благородная госпожа отвергнет предписанный порядок, — с отчетливым восточным акцентом произнесла она на безукоризненном английском, — мне отдан строжайший приказ перевести госпожу в нижние казематы восточного крыла. Там нет дневного света.

От её бесстрастного тона по позвоночнику пробегал неприятный холод. Краем глаза я заметила, что шелковые портьеры у противоположной стены были раздвинуты, а высокие стеклянные створки были распахнуты настежь, пропуская внутрь свежий утренний ветерок. Собравшись с духом, я совершила стремительный рывок мимо застывших служанок и выбежала на залитую ослепительным солнцем широкую террасу, надеясь отыскать пожарные спуски, водосточные трубы или карнизы. Но пальцы бессильно застыли на гладком мраморе перил. Внизу, насколько хватает глаз, раскинулся фантастический по масштабу парк с вековыми пальмами, фонтанами и лабиринтами живых изгородей. А вдоль всей протяженности циклопической внешней стены, через каждые пятнадцать метров, застыли вооруженные гвардейцы эмира в черной кевларовой экипировке. Бесчисленные купола камер наблюдения, сканеры движения, строгие патрули с собаками. Я кожей ощущала совершенство и мощь этой золотой клетки. Совершить побег без посторонней помощи отсюда было попросту невозможно.

Я вернулась в спальню. Служанки уже успели убрать обломки разбитой мебели и бесшумно расставляли на инкрустированном перламутром столике тяжелые серебряные клоши с горячими блюдами. — Я требую немедленного разговора с шейхом Тариком! — заявила я, в упор глядя на старшую прислугу. Женщины хранили мертвое молчание. — В таком случае я объявляю голодовку. Ни крошки не попадет мне в рот. Так ему и передайте! Я опустилась прямо на ворсовый ковер, упрямо скрестив ноги и вздернув подбородок. Женщины переглянулись между собой, оставили на столике лишь хрустальный кувшин с ледяной родниковой водой и бесшумно исчезли за дверью. Замок вновь сухо защёлкнулся.

День тянулся мучительно долго. Солнечный диск медленно опускался за далекую линию песчаных дюн, заливая покои густым багрянцем заката. Желудок сводило резкими спазмами от голода, во рту пересохло, несмотря на выпитую воду. Я сидела на полу, обессиленная, с гудящей головой, и всякий раз, когда за дверью слышались шаги, я поднимала голову, готовая повторить своё требование. В вечерних сумерках за дверью раздался отчетливый металлический звук. Я готовилась увидеть надсмотрщицу, однако створки распахнулись, и в комнату твердым шагом вошёл сам эмир. Шейх Тарик аль-Мансур сменил строгий европейский костюм на свободную традиционную дишдашу из белоснежного шелка, небрежно расстегнутую у мощной шеи. В сильных руках властитель огромного государства нёс тяжелый серебряный поднос, на котором исходило пряным паром запеченное мясо ягненка, лежали свежеиспеченные лепешки и спелые гранаты.

Он опустил поднос на низкий столик и властным взглядом велел мне подойти: — Ешь. Я демонстративно отвернулась к стене, до боли сжимая кулаки. — Я не принимаю подачек от тюремщиков. Шелестела дорогая ткань. Эмир плавно опустился на ковер прямо напротив меня. Он устроился напротив, скрестив ноги, и пододвинул поднос ближе ко мне. Он взял серебряную вилку с кусочком нежнейшего мяса. Его широкая, горячая ладонь легла на мой подбородок и повернула моё лицо к нему. Я попробовала отвернуться; большой палец мягко упирался в щеку, удерживая меня. — Ешь, Кэтрин, — прозвучал его глубокий, вибрирующий баритон. Он поднёс вилку к моим губам и ждал, пока я посмотрю на него. Моя ожесточенная гордость трещала по швам под напором этой обескураживающей, властной заботы. Я невольно приоткрыла губы и приняла пищу, чувствуя, как его темные, пронзительные глаза пристально следили за каждым моим вздохом. Такая несокрушимая опека обезоруживает сильнее угроз и пыток.

Утром я выбрала из принесённых платьев самое простое и надела его, думая о том, как выбраться из покоев. После плотного завтрака мне позволили выйти на прогулку по парку в сопровождении молчаливого гиганта-конвоира. Я неспешно шагала по тенистой аллее, выложенной мелкой мозаикой, жадно впитывая прохладный воздух и аромат цветущих цитрусовых деревьев. Впереди виднелись массивные резные ворота, ведущие во внутренний двор. Путь мне решительно преградил рослый служитель с тяжелым взглядом. Он вытянул руку в сторону женского сектора: — Проход закрыт, госпожа. Далее начинаются личные покои повелителя.