Шейх. Спасу сад, заберу сердце

Это было открытое признание моей власти над его землей. Я кивнула, потянулась за чашкой и случайно коснулась его руки на столешнице. От этого короткого контакта кожа вспыхнула; я забрала кофе и поспешила в сад. На улице пахло сырой землей и утренней росой. Я подошла к клумбе, где мы с бригадой вчера работали до поздней ночи: вернувшись с яхты, я успела закончить посадку. Я опустилась на колени; влажная грязь пропитала ткань джинсов. И замерла. Высаженная ночью рассада расправила листья, на тонких стеблях блестела роса. Первый живой результат моей работы. Эта земля, мертвая столько лет, ответила мне.

Внезапно раздался резкий металлический лязг. Я подняла голову и увидела, как у насосной станции Селим-бей с перекошенным от злобы лицом остервенело крутит главный вентиль водоснабжения, наглухо перекрывая подачу к моим новым секторам. — Что вы делаете?! — крикнула я, бросаясь к нему по гравию. — Вы убьете рассаду! — Профилактика труб, ханым. Приказ службы безопасности, — управляющий мерзко улыбнулся, продолжая наваливаться на вентиль.

До насосной оставалось несколько шагов, когда из-за живой изгороди бесшумной тенью вынырнул Кемаль. Он все еще был без рубашки, но теперь от него исходила аура чистого, концентрированного гнева. Он шагнул к Селим-бею, схватил его за ворот рубашки, оторвал тощее тело от земли и швырнул на острый гравий. — Пошел вон, — голос Кемаля был негромким, но от него мороз пробежал по коже. — Г-господин Демирхан... — залепетал управляющий, ползая в пыли. — Я только хотел... — Ты уволен. У тебя час, чтобы собрать тряпье и покинуть поместье. Если через час охрана увидит тебя на моей земле, ты пожалеешь, что родился на свет.

Охрана, появившаяся словно из-под земли, подхватила управляющего под мышки и поволокла к выходу. Кемаль подошел к вентилю и сам, одним мощным движением плеч, повернул заржавевшее колесо. Вода с гулким шипением побежала по трубам к моим пересохшим грядкам. — Спасибо, — тихо сказала я, подходя ближе. Мое сердце колотилось в горле от той первобытной ярости, которую он только что продемонстрировал ради сада. — Вы защитили мою работу. Он повернулся ко мне, тяжело дыша. — Покажи мне, что ты защищала, Анна.

Я подвела его к клумбе. Осторожно, кончиками пальцев коснулась лепестка едва распустившегося белого цветка. Потом положила ладонь на землю рядом с ним. — Это первый. Он ваш. Символ возрождения этого дома. Кемаль следил за моими пальцами у стебля. А затем его широкая, теплая ладонь опустилась поверх моей руки. Его длинные пальцы медленно, почти гипнотически переплелись с моими, прижимая мою ладонь к влажной земле, к корням, к самой жизни. Этот жест был ошеломляюще интимным, властным и собственническим. Мое дыхание сорвалось. От его прикосновения по венам ударила горячая волна. Испугавшись этой внезапной вспышки, я резко выдернула руку и отступила на шаг назад. Он медленно выпрямился во весь рост, в его глазах горело темное пламя. — Беги, пока можешь, — хрипло произнес он, оглядывая меня с ног до головы. — Но мы оба знаем, чем это закончится. И это произойдет скоро.

Я вернулась к рассаде, оставив его у клумбы. К полудню бригада закончила полив; я успела показать Кемалю весь первый участок.

Днем разразилась катастрофа. Я сидела в импровизированном кабинете на террасе, обложившись каталогами питомников. Для центральной композиции оранжереи, согласно утвержденному проекту, требовались голубые орхидеи ванда. Я обзвонила базы Анкары, Измира, Стамбула. В трех питомниках мне отказали, из четвертого прислали фото белых цветов. Все предлагали ждать следующей поставки. Моя идеальная концепция рушилась, и я в отчаянии грызла колпачок ручки, пытаясь подобрать компромиссную, скучную замену.

Тень легла на чертежный лист. Кемаль подошел сзади, оперся руками о спинку моего кресла и заглянул в расчеты. — В чем заминка? — спросил он. — Голубые орхидеи. Питомники, с которыми я работаю, смогут привезти их только через месяц. Придется ломать колористику и сажать обычные белые фаленопсисы, — с горечью ответила я, зачеркивая позицию в смете. Он молча потянулся через мое плечо, выхватил из-под моей руки лист с вычеркнутой строкой. — Что вы делаете?! — я возмущенно вскочила со стула. — Это рабочие документы, верните! Я должна пересчитать баланс освещения! — Прекрати суетиться, — властно осадил он, складывая лист пополам и пряча во внутренний карман пиджака. — Просто жди два часа. Никаких компромиссов.

Я злилась, мерила шагами террасу, ожидая, что он просто пришлет какого-нибудь местного курьера из захудалой теплицы с крашеными подделками. Через два часа над заливом раздался нарастающий, оглушительный рев турбин. Кроны кипарисов согнулись от шквального ветра. Я выскочила к парапету террасы. Над вертолетной площадкой у воды завис огромный черный личный вертолет Кемаля с фамильным гербом Демирханов. Он тяжело опустился на бетон, поднимая тучи сухой пыли. Из грузового отсека рослые охранники начали осторожно выгружать тяжелые климатические боксы с маркировкой живых растений. Я побежала к площадке, придерживая волосы от ветра. Кемаль шагнул мне навстречу, на ходу снимая темные очки. — Сингапурская партия, — бросил он, кивнув на контейнеры. — Уже была на складе импортера под Стамбулом, зарезервирована для другого покупателя. Я договорился с ним. Твои голубые орхидеи. В полном объеме.

Я смотрела на него в онемении. Масштаб его возможностей, его сокрушительная, баснословная щедрость не укладывались в голове. Выкупить чужой заказ и поднять в воздух частный борт ради одного каприза в моем эскизе? — Я... я не могу это принять, господин Демирхан, — прошептала я, качая головой. — Это баснословные деньги. Это выходит за любые рамки утвержденной сметы. Он подошел вплотную, взял меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Его пальцы были жесткими, но бережными. — Твои цветы, Анна. Я хочу увидеть их здесь. И хочу, чтобы ты осталась. Привыкай к тому, что для тебя нет невозможного, пока я рядом.

Мы перенесли контейнеры в старую оранжерею. Внутри царила плотная тропическая влажность. Я открывала климатические замки непослушными, дрожащими пальцами, бережно доставая невероятной красоты растения с сапфировыми, бархатистыми лепестками. Кемаль сбросил пиджак и остался помогать мне распаковывать ящики. Орхидеи мы закрепляли в подвесных корзинах, а для других посадок он переносил тяжелые керамические горшки с грунтом. В какой-то момент глиняный ком выскользнул из надтреснутого горшка, и жирная, черная земля густо мазнула по его белоснежной рубашке, оставляя темный след на груди и плече. Он машинально провел испачканной рукой по лицу, и на скуле осталась полоса. — О боже, простите... — я инстинктивно подалась к нему. Всякая социальная дистанция рухнула. Мы стояли в душном полумраке оранжереи, среди влажного тепла, густого запаха мокрого торфа и цветущих орхидей. На рубашке Кемаля темнели пятна влаги, на моих висках выступил пот. Я подняла руку и робко попыталась стереть пятно сырой земли с его острой скулы. Мои пальцы коснулись его горячей, слегка колючей щеки. Кемаль перехватил мою кисть, прижимая мою ладонь к своему лицу. Его глаза потемнели, став почти черными. Воздух в оранжерее казался густым от затаенного дыхания. Мы замерли в миллиметре друг от друга. Его губы дрогнули, тепло его дыхания коснулось моих губ. Свободной рукой я уперлась ему в грудь и почувствовала тяжелые удары сердца под испачканной рубашкой. Это было мучительное, сладкое преддверие поцелуя, от которого кружилась голова. Но Кемаль сдержал свой хищный порыв. Он медленно отпустил мою руку и сделал шаг назад, оставляя меня дрожать среди распустившихся орхидей.