Шейх. Вдова его брата

Тарик взял бумаги, аккуратно сложил их в папку. Затем положил ладонь на мою спину — жесткое, собственническое прикосновение, от которого по телу прокатилась волна сладкой дрожи, — и повел меня к дверям.

У выхода он повернул меня к массивным резным дверям, ведущим в смежное с кабинетом помещение.

Я замерла на пороге, не в силах сделать ни шагу.

Это была спальня. Огромная, роскошная мужская спальня в темных тонах. Посреди нее стояла гигантская кровать под шелковым балдахином. Я смотрела мимо кровати — на знакомый рукав, свешивающийся с подлокотника.

На тяжелых креслах, на банкетке у изножья кровати, в открытых дверях огромной гардеробной — везде были разложены мои вещи. Мои платья висели рядом с его рубашками. Мои духи стояли на туалетном столике рядом с его тяжелым одеколоном. Запах его тела и моего парфюма уже смешался в этом воздухе, создавая невероятно интимную, удушающую атмосферу.

Рядом с его раскрытой книгой лежали мои очки для чтения. В его личной спальне для меня уже отвели место.

Золотая клетка захлопнулась за моей спиной. Закон аманат вступил в свою полную, пугающую и пьянящую силу. И я знала, глядя на широкую спину мужчины, стоящего посреди нашей общей спальни, что моя прежняя жизнь закончилась навсегда.

Я просидела на холодном мраморном полу ванной комнаты больше часа.

Я повернула ключ изнутри на два оборота и осталась сидеть у двери, прислушиваясь к каждому шагу. За этой дверью находилась его спальня. Его территория. Место, где воздух был пропитан запахом его тяжелого, дорогого парфюма с нотами уда и горького табака.

Мой желудок свело судорогой — последний раз я ела перед похоронами, но кусок не полез бы в горло. Я слушала, как за дверью тихо, почти неслышно передвигалась прислуга, накрывая ужин на террасе, примыкающей к спальне. Затем наступила тишина. Звенящая, давящая.

Раздался один короткий, жесткий стук в дверь ванной.

Я вздрогнула, подтянув колени к груди. Мое западное платье помялось, шелк лип к вспотевшей спине.

— Выходи. Ужин подан, — голос Тарика, приглушенный толстым деревом двери, прозвучал без интонаций, но от этого стал только страшнее.

— Я не голодна! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оставьте меня в покое! Я не буду с вами ужинать!

Ответом мне была тишина. Я почти позволила себе выдохнуть, решив, что он ушел. Но через несколько секунд раздался сухой металлический щелчок. Щелчок ключа в замке.

Мое сердце оборвалось. Мастер-ключ. Конечно. В этом дворце нет дверей, которые могли бы остановить эмира.

Дверь медленно открылась. Тарик стоял на пороге, огромный, темный, заполняющий собой всё пространство. Рукава его черной рубашки были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Он смотрел на меня сверху вниз, сидящую на полу, сжавшуюся в комок.

Он посмотрел на замок, потом на меня и протянул руку, ожидая, что я встану.

— Вставай, — негромко приказал он.

Я не пошевелилась. Злость внезапно прорвалась сквозь страх. — Вы можете запереть меня здесь, можете забрать мои документы, но вы не заставите меня играть роль послушной наложницы за вашим столом!

Он сделал шаг внутрь ванной. Пространство мгновенно сжалось до размеров спичечного коробка. Я инстинктивно вжалась в холодную стену.

— Я не прошу тебя играть, — его голос стал еще тише, почти гипнотическим. — Я говорю тебе встать и выйти к столу. Если ты хочешь управлять миллионными фондами, научись для начала контролировать собственные истерики, Элеонора.

Это был удар ниже пояса. Удар по моей профессиональной гордости. Я сцепила зубы, оперлась руками о пол и медленно поднялась. Мои ноги слегка дрожали, но я выпрямила спину и вздернула подбородок, проходя мимо него. Жар его тела обдал меня, когда я протискивалась в дверной проем.

На террасе был накрыт стол. Серебро, хрусталь, безупречно прожаренные стейки. Закатное солнце красило небо над пустыней в кроваво-красные тона.

Я села на край стула, демонстративно отодвинув от себя тарелку с мясом. Тарик сел напротив. Он взял столовый нож и вилку. Его движения были точными, хищными. Он придвинул к себе мою тарелку, оставив собственную порцию остывать.

Я с замиранием сердца смотрела, как он, по-хозяйски, не спрашивая разрешения, нарезает мое мясо на ровные, идеальные куски. В этом простом, казалось бы, заботливом жесте было столько доминирования, что мне стало трудно дышать. Он закончил, пододвинул тарелку обратно ко мне и положил вилку рядом с моей рукой.

— Ешь, — приказал он.

— Я сказала, что не...

— Ешь, — его тон стал ниже, опаснее. Он поднял на меня глаза. — Ты будешь ужинать со мной каждый день. Это не просьба. Это правило. Ты будешь сидеть за этим столом, и ты будешь есть. Если тебе нужна война, мы будем вести её сытыми.