Не плачь, ястреб

Косил он один раз сено для сельсоветского коня. Чтобы не было никаких разговоров, что вот, мол, власть забирает себе все лучшее, Петр Иванович выбрал самый дальний покос. Косил с ночевой. Место было глуше белопадского – смородины черным-черно, не срублено ни одного дерева…

Два дня Петр Иванович косил как ни в чем не бывало. Утром и вечером жег костер, спал около сосны под телегой. Лошадь ночью паслась, а днем больше стояла около дымокура.

На третий день Петр Иванович почувствовал что-то неладное. Кажется ему, что кто-то ходит вокруг покоса: то как будто ветка хлестанет, то сучок треснет… С ружьем за плечами косить не будешь, но кое-какие меры предосторожности Петр Иванович принял: зарядил ружье крупной картечью и положил на прокос, остальные патроны рассовал по карманам и принялся снова за работу. Машет косой Петр Иванович, поглядывает по сторонам, прокос у него широкий – вполкруга.

Во время отдыха делал вид, что чем-нибудь занят, а сам прислушивался и, поворачиваясь, успевал бросить быстрый взгляд то по сторонам покоса, окруженного таким густым лесом, что в нем никогда не было солнца. Ни одной птицы не было слышно в этом лесу.

В такой неприятной косьбе прошло полдня. Сначала Петр Иванович думал, что около покоса зверь ходит, и, скорее всего, медведь. Петр Иванович, хоть и рано еще было, отбил косу: все-таки металлические удары, испугается зверь. Только бросил он отбивать косу, затрещали сучья в другом месте. Петр Иванович взял сумку, висевшую в тени на березе, достал из-под свежескошенной травы бутылку с холодным чаем и стал обедать. Привалился к березе спиной, наворачивает ржаной хлеб с салом, запивает холодным чаем из бутылки – и как будто нет ему никакого дела до того, что кто-то ходит около покоса.

Петр Иванович начал догадываться, что скрадывает его человек. Столько раз он точил бруском косу – звон слышно за километр, удары молотка, когда отбивал косу, еще сильнее, – зверь бы давно ушел.

Собрал Петр Иванович из рядка позавчерашней сухой травы, бросил под березу, лег на живот, и ружье рядом, только руку протянуть. Смотрит, из березняка выходит Алексей Зуйков, мужик с Грязнухи. За плечами – ружье. Лицо у Алексея красное, будто он только что из бани.

– Куда, Алексей Гаврилович, путь держишь? – поздоровавшись, спросил Петр Иванович.

Алексей молча снял ружье, поставил к березе. Движения медленные, как будто он обдумывает каждый свой шаг. Из кармана солдатских галифе, заправленных в дырявые сапоги, достал неполную бутылку самогона, сел, попросил у Петра Ивановича стакан или кружку. Петр Иванович подал кружку, разложил на газете хлеб, сало, огурцы и сел шагах в двух от Алексея. Алексей налил в кружку самогона, бутылку, чтобы не разлилась, долго вдавливал в траву.

– Далековато сел, Петр Иванович, – сказал он, установив бутылку. – Значит, не уважаешь меня!

– Я только что пообедал, – сказал Петр Иванович. Алексей подвинулся к нему вместе с закуской, бутылкой и кружкой. Долил кружку полнее и протянул Петру Ивановичу.

– Выпей.

– Я в жару не пью.

– Во всем, Петр Иванович, у тебя порядок. В выпивке – тоже.

– И тебя я сильно пьяным ни разу не видел.

– Это так, да что толку.

– А какой тебе толк нужен?

– Я вроде пьяным никогда не бываю и трезвым себя не помню. Так все, трали-вали.

Алексей некоторое время смотрел на самогон, похожий на мутноватую воду, осторожно переставил кружку поближе к Петру Ивановичу.

– К тебе иду, Петр Иванович.

– Ты уже пришел.

– Я еще утром пришел.

– Это ты ходил трещал валежником?

– Я.

– Заставил меня отбивать косу раньше времени! – Петр Иванович засмеялся.

– Как так?

– Я думал, медведь ходит.

– Медведь что, человека надо бояться.

– Я с тобой, Алексей, не согласен. Меня ты, конечно, не боишься, так же, как и я тебя.

– Как сказать… Я-то тебя не боюсь, а ты меня должен бояться.

– Ты не страшный, что тебя надо бояться. Бороду кудлатую постриги, надень новые сапоги, галифе можно эти оставить – и сойдешь за жениха первый сорт!

– Ты мне и невесту подыскал? – Алексей в упор смотрел на Петра Ивановича.

– Невесты сами прибегут, как увидят, что на тебе рубашка и сапоги новые!

– Все шутишь, Петр Иванович.

– Не все же время серьезным быть. Ты разве не знаешь, что смех – лекарство от всех болезней?!

– Правда, что ли? – не поверил Алексей. – А я думал, кто часто смеется, тот быстрее старится. Морщин-то прибавляется! Разве не так?

– Не-е-ет, наоборот!

– Живешь и не знаешь, что полезно, а что вредно, – мрачно произнес Алексей. – Выпил бы, Петр Иванович? Что ей стоять – выдыхается!

– Я люблю косить на свежую голову. В лесу человек должен быть трезвым.

– От стакана не опьянеешь.

– А во рту испортишь.

– Ну, тогда я выпью, Петр Иванович. Я, можно сказать, на твоем дне рождения присутствую.

– До моего дня рождения еще два месяца.

– А второй день рождения сегодня. Я тебя, Петр Иванович, должен был сегодня застрелить.

– За что? – Петр Иванович спросил так, будто его нисколько не задело то, что сказал Алексей. Не отвечая на вопрос, Алексей, отставив кружку с самогоном, продолжал:

– Два раза прицеливался… Похожу-похожу, прицелюсь – и не могу! Веселый ты мужик!

– А если б был невеселый?

– Наверно, застрелил бы.

– Не наговаривай на себя, никого бы ты не застрелил. Это тебя Чемизовы научили.

– Откуда ты знаешь?

– Догадываюсь. Сколько они тебе пообещали? – поинтересовался Петр Иванович.

– Пять тысяч и телку в придачу.

Не понять, отчего лицо у Алексея делается кислое, недовольное, – или оттого, что поддался на уговоры Чемизовых, или оттого, что они мало заплатили.

– Получил и то и другое? – спросил Петр Иванович, когда Алексей перестал хрустеть огурцом.

– Деньги получил, а телку, сказали, потом.

Петр Иванович презрительно хмыкнул, затем произнес звук, похожий на «пфи». Все с тем же выражением лица долго смотрел на Алексея, потом сказал:

– Я думал, что я дороже стою! Допустим, так меня оценили Чемизовы, а ты что же, не поторговался?

– Я не из-за денег, Петр Иванович…

– А из-за чего?

– Ты все пишешь и пишешь… От тебя ни поросенка, ни куренка не спрятать! Все ты найдешь, все ты выкопаешь. До тебя был секретарь сельсовета, мы горя не знали: держишь четырех свиней, а пишешь две, вместо двух коров – одну. Налог-то меньше! Сам посуди, есть разница?! Я за три года ни одной шкуры не сдал! Нету, говорю.

– Ни одной шкуры не сдал, а в рваных сапогах ходишь! – сделал замечание Петр Иванович.

– Веселый ты, – похвалил Алексей. Вылил в кружку остатки самогона и сразу же выпил.

– Я-то веселый и без вот этой штуки. – Петр Иванович кивком указал на пустую бутылку из-под самогона. – А зачем ты государство обманывал?

– Не говори, Петр Иванович, пропал я совсем. Что теперь будет?

– Я сейчас на коня – и в милицию. А ты можешь отдыхать под телегой. Не вздумай деру дать, а то милиция приедет, а тебя нет. Тогда хуже будет.

– Убьют меня Чемизовы, – сказал Алексей.

– Не бойся, – успокоил его Петр Иванович, – не такие уж они храбрецы.

– Петр Иванович, как ты так делаешь: сел, поехал…

– А что?

– Я бы на твоем месте забрал у меня ружье, а уж потом – на коня.

– Зачем мне твое ружье?

– Вот ты отъедешь, а я возьму и полосну тебя жаканом! Я ведь не промахнусь.

– Не полоснешь.

Алексей взял ружье, вынул из ствола патрон, бросил на прокос, ружье поставил к березе.

– Езжай, Петр Иванович!

– А ты, Алексей, не такой уж тихоня, как я думал, и гораздо умнее.

Алексей как-то дико захохотал:

– Сейчас, Петр Иванович, дураков нет, революция всех выравняла!

– Может, и не всех, но ты прав.

– Победил ты меня, Петр Иванович. Что же я теперь буду делать?

– А что такое?

– Сейчас ты одно говоришь, а ну как потом скажешь другое?

– Я слов на ветер не бросаю.

Пока Петр Иванович, сидя на гладкой березовой колодине, курил и вспоминал, над лесом поднялось чистое розовое солнце и осветило глубокую падь, на дне которой стояла копна и от которой метрах в сорока на колодине сидел Петр Иванович. Правый рукав и пола телогрейки стали горячими, будто он сидел у костра.

С березы, кружась, падал осенний лист. Петр Иванович проводил его взглядом, пока он не коснулся земли.

Как будто проснувшись и опаздывая, на той стороне болота, около хутора, заработал мотор у комбайна: выхлопы резкие, от которых, кажется, вот-вот разлетится выхлопная труба. Затем мотор заработал спокойнее, а еще немного погодя рокот превратился в гул – комбайн двинулся по массиву. Петру Ивановичу казалось, что он видит, как сыплется в бункер первое утреннее зерно.

Странное ощущение было у Петра Ивановича, когда он шел домой: в его памяти всплывала фигура то Алексея Зуйкова – коренастого, чернобрового, с диковатым смехом, почти всегда с ружьем за плечами, то – Дементия Лохова, и как будто это было одно и то же лицо.

Дементий догнал Якова Горшкова перед Татарскими полями, когда тот загонял коров в лес. Половина стада свернула с дороги и трещала сучьями среди черных от прошлогоднего пожара сосен, другая половина, заметив, что нет второго пастуха, устремилась по дороге к Татарским полям. До этого смирные с виду коровы мчались, задрав хвосты и неуклюже выбрасывая задние ноги, как будто спасались от паутов и слепней. Яков стегал непослушных коров длинным бичом с короткой ручкой, заставлял их на бегу сворачивать в лес.

Минут через двадцать пастухи ехали рядом, изредка покрикивая на коров, высоко поднимавших голову и смотревших в сторону Татарских полей.

Стадо вышло из обгоревшего леса и спускалось в узкую лощину, тянувшуюся километра четыре и упиравшуюся в топкое болото с гнилым березовым лесом. До слуха стал доноситься глухой отдаленный шум. Скоро можно было увидеть: из-под каменных глыб косогора падал с высоты ключ, образуя на дне лощины два озерка, окаймленных желтым песком; и вода, и песок ослепительно сверкали на солнце.

Недалеко от ключа стоял балаган, в котором когда-то ночевали покосчики. Пастухи накрыли его новой берестой и спасались в нем от дождя. Около балагана Яков с Дементием соскочили с коней, расседлали их. Стреноженные кони неловко прыгали друг за другом, удаляясь от табора.

Пастухи разложили на траве потники и кожаные седла, занесли в балаган сумки с обедом. Теперь Дементий придремнул бы на солнце, а потом проехал бы в конец лощины посмотреть за коровами и заодно проскочил бы к Сергееву озеру и проверил, нет ли около перехода уток. Глядишь, вечером или утром была бы утиная похлебка. И то и другое отпадало: надо было рассказать, что кто-то ходит по ночам около учительского дома, договориться с Яковом сегодня же съездить на Исаковку и узнать, что там за новый житель появился.

Яков готов был ожидать каверзного случая где угодно и с кем угодно, но только не в Белой пади и не с Петром Ивановичем. Он потуже натянул кепку, так, что одного глаза не стало видно за козырьком, и спросил:

– Мужика, которого ты видел за мостом, хорошо запомнил?

– Сразу узнаю, – сказал Дементий, сворачивая самокрутку. Он сидел на траве, подогнув под себя ногу, и, казалось, весь был поглощен только тем, как потуже и покрасивее свернуть самокрутку. Яков, лежавший на разостланной телогрейке, тоже сел и закурил. Дым выдыхал вяло, губы его при этом кривились, будто курил по принуждению или не нравился табак. Медленно сдул пепел, приподнял изогнутый козырек кепки, из-под которого сверкнул второй глаз, и спросил:

– Как думаешь, из наших краев?

– Думаю, что нет.

– Если не из наших, то откуда? Издалека не станет ходить.

– Почему не станет, – возразил-Дементий. – Кому надо, придет за тысячу километров.

– Схватить бы его надо, связать – и в контору. Там бы разобрались.

– Как ты его схватишь, – сказал Дементий. – Мы едем, орем по лесу, он нас за километр обойдет. А захочет, спрячется рядом и будет слушать, о чем мы тут с тобой говорим. Вполне может быть.

Яков хмуро оглянулся по сторонам, будто хотел убедиться, а не прячется ли кто-нибудь в ближних кустах или за деревом, и сказал:

– Нам тайга знакомая.

– Тайга-то знакомая, да в ней триста ворот, – сказал Дементий.

– Попадется.

– Может, и встретимся, каждый день в лесу.

– Куда он денется, – рассуждал Яков. – Здесь мы с тобой пасем, за Харгантуйским мостиком – тоже пастухи. На хуторе не спрятаться – лес редкий. Надежнее всего ему сидеть в Харгантуйском лесу, по той дороге мало кто ездит. Там хорошая ловушка на Ильиной заимке – амбар стоит и колодец. Да-а, утром бы или ночью проверить…

– И тут недалеко такая ловушка, – сказал Дементий. – Дом на Татарском, в котором Маша жила!

Дементий съездил на Исаковку. Никто из новых жителей за последнее время на Исаковке не появился.

Утром Яков Горшков рассказывал в бригадной конторе, что около Белой пади, а точнее, около дома Мезенцевых, появляется по ночам какой-то человек. Раз этого человека видел за мостом Дементий…

Мужики сидели на длинных скамейках вдоль стен, на подоконниках и даже на столе, за которым, низко склонившись, сидел бригадир с мальчишеским лицом, в берете, в нейлоновой куртке с застежкой молнией. Он недовольно смотрел на Якова, будто Яков вместо того, чтобы заниматься делом, отнимал время и у себя и у других. Бригадир бы давно попросил его «говорить короче и ближе к делу», но Яков говорил что-то не совсем обычное, и бригадир, оставаясь все так же недовольным, продолжал слушать его. Изредка поглядывая на пастуха, он чертил блестящим концом авторучки какую-то незамысловатую, фигуру на столе, кажется, у него выходила зигзагообразная непрерывающаяся линия. Он чертил все медленнее и наконец перестал – бросил авторучку на стол, будто она ему больше не понадобится, отклонился от стола, взгляд его тяжело уперся в Якова.

– Ты, Яков, всерьез все говоришь или вы с Дементием от скуки придумали?

Сразу же после этих слов бригадира исчезло напряжение, с которым сидели и слушали мужики, все зашевелились, заговорили, стали закуривать.

– Кто тебе сказал про этого мужика? – спросил бригадир у Якова, и сразу же стало тихо.

– Дементий.

– А ему кто?

– Петр Иванович.

– Ничего не слыхал, – сказал бригадир, оглядывая лица мужиков. – Везде езжу, всех вижу, ни от кого – ни слова. Петра Ивановича позавчера видел в конторе… Наверно бы, он сказал, если бы что-то плохо было. Сколько, ты говоришь, как этот человек у нас появился?

– Неделя будет.

– А точнее?

– Может, побольше недели…

– Дементия бы послушать. Где Дементий?

– Пошел за конем.

Колхозники, сидевшие на подоконнике, как по команде, повернулись к стеклу и посмотрели в сторону конного двора.

– Идет!!

– Коня сейчас привяжет, – сообщили два или три голоса с подоконника.

Через дверь слышно было, как Дементий поздоровался в сенях с шорником Буреломом, прозванным так за свой огромный рост и за огромную силу. Дементий говорил с шорником и не торопился заходить в контору. Бригадир посмотрел на свои часы в золотой оправе и на серебряном браслете, обтягивавшем крупную мужицкую, но уже слегка холеную руку, и попросил кого-нибудь из близко сидевших к двери позвать Дементия. Дементий, по всей вероятности, выпрашивал у Бурелома узду или новое седло. Даже после того как его позвали, он долго не входил.

Пастухи в Белой пади находились в привилегированном положении, но у Бурелома выпросить даже пустяковый ремешок было не так-то просто: без распоряжения бригадира никому ничего он не давал. Бригадир улыбнулся, поняв по голосам, доносившимся из сеней, как твердо стоит Бурелом на страже колхозного имущества.

Не переставая улыбаться, бригадир вылез из-за стола, по-хозяйски прошел мимо скамеек с мужиками, выглянул в сени и крикнул:

– Дядя Афанас! Дай пастухам все, что просят!

– А он ничего не просит, – широко развел лапищами Бурелом, будто собирался отдать пастуху все, что было у него в хомутарке.

– Я же слышу – просит, – сказал бригадир и засмеялся. – Ну и Бурелом!

Бурелом как будто не слышал бригадировых слов, ушел в глубь хомутарки, освещенной яркой электрической лампочкой, и принялся что-то разыскивать, раздвигая хомуты на стене то вправо, то влево. Дементий стоял и ждал.

– Не дает? – спросил бригадир и с интересом смотрел за Буреломом, который, расставив руки, медленно поворачивался в маленькой хомутарке и был похож на медведя в берлоге.

– Я у него два веревочных пута попросил, – отвечал бригадиру Дементий. – А видишь, сколько разговору? Одно, говорит, дам, а два – нету. Легче самому сделать, чем у него просить! Честное слово!

Бригадир засмеялся, довольный, что Бурелом не балует даже пастухов.

– Дементий Корнилович, зайди-ка, тебя полбригады мужиков ждет.

– Некогда, Степанович, коров надо гнать.

– Зайди-зайди.

– Что за собрание с утра?

– А мы быстро проведем! – ответил бригадир. – Ты председателем будешь! Твой заместитель уже выступил, теперь очередь за тобой!

– Шутишь над стариком?

– Сейчас разберемся, кто над кем шутит. Заходи, не стесняйся!

– Яков в конторе?

– Здесь.

– Понятно, что за собрание, – сказал Дементий. – Насчет Петра Ивановича?

– Какой ты догадливый!

Бригадир с Дементием зашли в контору.

– Ты, Степанович, со мной разговариваешь, будто я провинился перед тобой.

– Передо мной – это полбеды! – Бригадир, шедший впереди Дементия, остановился посреди конторы, повернулся к Дементию. – Ты перед всеми провинился!

– Как это так? – готовый рассердиться, спросил Дементий. – В чем я перед всеми провинился?

– Сейчас сядем, скажу.

Бригадир предложил Дементию место за столом, но тот отказался, объяснив свой отказ тем, что на подоконнике сидеть удобнее, и втиснулся между мужиками. Бросив суровый взгляд на Дементия, бригадир сел, наклонился над столом, как прежде, и, обращаясь ко всем, сказал:

– Про такие дела надо немедленно сообщать! А то ведь получается…

– Яков, – перебил бригадира Дементий, – ты рассказал, как было?

За Якова ответил бригадир:

– Он-то рассказал, а почему ты молчал?

– Петр Иванович просил не распространяться.

– Это ты, Дементий, брось, – не поверил бригадир. – Вокруг моего дома кто-то ночью ходит, а я буду из этого делать тайну?

– Кричать же не будешь?

– Ты знаешь, о чем я говорю?

– Один день ничего не решает, – сказал Дементий, поглубже садясь на подоконнике.

– Что значит «один день ничего не решает»?

– А то и значит, что ничего не решает. Я только вчера узнал от Петра Ивановича, что кто-то ходит около его дома.

Взгляд Дементия, устремленный на бригадира, говорил: вот так вот, товарищ бригадир, нападаешь, а толком не разобрался. Лицо Дементия багровеет.

Не собираясь извиняться перед Дементием, бригадир все так же строго спросил:

– Всего сколько дней прошло, как ты не с Петром Ивановичем говорил, а видел этого мужика?

– Сейчас посчитаю, – сказал Дементий. – Сегодня – одиннадцатый день. Если это только тот мужик… День совпадает. Как раз в эту ночь кто-то появился на огороде у Мезенцевых.

– Что хоть за мужик? – спросил бригадир. – Может, там и бояться-то некого?!

Дементий рассказал.

– Как же вы теперь пасти будете? – с самым серьезным видом спросил бригадир, взглянув на Якова, потом – на Дементия. – Он же смотрит за вами из-за каждого дерева! Вам теперь с печи нельзя слезать!

Мужики захохотали.

– Пушшай ходит, он же никого не трогат, – сказал Егор Кофтоногов, работавший в кузнице молотобойцем. Шутит Егор или говорит серьезно – не разберешь.

– Он у тебя, Егор, ночью-от проверит амбар, будешь знать!

– А то в избу залезет и уволокет вместе с Ольгой!

– Пушшай попробоват. – Егор хохочет. – Я сам кого хошь уволоку! Ребра пошшитаю!

Скоро мужики, обсуждая новость, разошлись из конторы. Кто – завтракать, кто – на работу.

Бригадир замкнул на амбарный замок дверь высокой перегородки в углу, за которой стоял телефон, отдал ключ сторожу и уехал куда-то на мотоцикле.

Пастухи выгоняли коров на час позже.

От деревенских баб им бы точно досталось, но сегодня никто не сказал ни слова. Коровы, до пастуха выгнанные на улицу, тревожно мычали, не понимая, почему нет стада и куда теперь идти.

Кто-нибудь, заслонившись ладошкой от солнца, поднявшегося на целый метр над Школьным лесом, подолгу смотрел вслед Дементию и Якову, потом уходил в ограду с таким озабоченным видом, будто что-то вспоминал, и пастухи догадывались: жители Белой пади знают, что дому учителя угрожает какая-то опасность.

Из школы доносится разноголосый беспорядочный крик – закончились уроки у второго и четвертого класса. По мере того как ученики выбегают из школьной ограды, беспорядочный крик сменяется сплошным победным воплем, и тогда кажется, что это наши войска штурмом взяли крепость.

Александра Васильевна подходит к окну, взглядом провожает орущих и толкающихся учеников. Она всегда, хотя бы на короткое время, подходит к окну и взглядывает на учеников, – и всегда от их шума и крика ей делается тревожно, и она задает себе один и тот же вопрос: почему дети орут и толкаются, когда идут из школы? Каждый из учеников выглядит очень сильным, неуступчивым, и она не понимает, как ее муж справляется с такой оравой.

Затем Александра Васильевна переходит к другому окну, оно меньше закрыто разросшейся черемухой и яблоней, в просветы между ветвями видны школьные ворота, из которых вот-вот должен появиться Петр Иванович.

Петра Ивановича, выходящего из ворот, не видно. Значит, сейчас он замыкает школу, и Александра Васильевна не спеша отходит от окна. Подумав, возвращается, снова приникает к окну, – увидела Петра Ивановича, вышедшего из ворот, замедлившего шаг и остановившегося: он с кем-то говорит, ветки мешают рассмотреть – с кем.

Она переходит к третьему окну, из которого видно собеседника Петра Ивановича – конюха Павла. Александра Васильевна пристально всматривается, старается угадать, о чем Павел говорит с ее мужем.

Устав смотреть, она идет в коридор, с полпути возвращается, решив, что лучше сначала достать из печи чугун с борщом, чтоб остыл немного, а уж потом сходить за водой. Можно сказать Володе, он бы принес, но она освободила его от всех домашних дел: сиди читай что-нибудь, пиши. И, когда Володя сидит за столом, читает и пишет, это счастливейшие минуты для Александры Васильевны.

Александра Васильевна с грохотом перебирает ухваты, безошибочно находит в темной печи один и другой чугуны и, слегка коснувшись дном тяжелого чугуна о кирпичный под, с молниеносной быстротой ставит его на загнетку; другой чугун, с драной картошкой, выхватывает еще быстрее и оставляет слегка выдвинутым из печи.

Петр Иванович, пройдя под окнами, скоро появляется на кухне. Спрашивает:

– Володи нет из школы?

– К колодцу пошел.

– А-а, хорошо! Сам пошел или посылала?

Александра Васильевна ответила, будто проглотила что-то кислое:

– Сам.

Володя вернулся от колодца, поставил ведро на кухне рядом с цинковым бачком. Мужики сели за стол друг напротив друга, ожидая каждый свою миску: Петр Иванович – большую, синюю, с облупившейся по краям эмалью; Володя – чуть поменьше, алюминиевую; Александра Васильевна поставила себе самую маленькую миску, тоже алюминиевую. Петр Иванович очистил две небольшие луковицы и покрошил их над мисками.

– Подай-ка еще луковицу! – сказал он Володе, успевшему поднести ко рту первую ложку с борщом, от которого шел горячий и вкусный пар. Очистил, положил рядом с деревянной большой солонкой, чтобы минут через пять – десять каждому покрошить еще луку.

Александра Васильевна посмотрела на свои руки, вымазанные в саже, хотела вымыть, но передумала: вытерла кое-как о передник и села за стол.

– Что тебе Павел сказал? – спросила она у Петра Ивановича, справлявшегося с борщом с такой быстротой, что было удивительно, как он не обжигался.

– Павел? – переспросил Петр Иванович, задерживая ложку в воздухе. Он дожевал кусочек мяса, раз и другой зачерпнул из миски жидкого, запил, как будто у него во рту был не кусочек мяса, а лекарство, и сказал, сначала глядя в свою миску, потом на Александру Васильевну.

– Павел просит принять Варку уборщицей в школу.

– Чего она сама не скажет?

– Сердится на меня.

– За что?

– Думаешь, на меня не за что сердиться?

Александра Васильевна перестает есть, хмурится. Варка – третья из белопадских женщин, кто просится уборщицей в школу.

– Что ты ответил ему? – спрашивает Александра Васильевна и медленно начинает есть борщ, подставляя под ложку широкий кусок хлеба.

– Пока ничего.

– Варку возьми, – советует Александра Васильевна. – Детей у нее много.