Повод к любви. Романтика любви (Стихи). Легенда об Императоре-отшельнике (Либретто). С улыбкой и всерьёз (Афористический словарь). Человек – радость другого человека (Афоризмы шестилетнего мудреца Саши Селезнёва)
- -
- 100%
- +
Благодарности:
Александр Владимирович Селезнёв
© Евгений Борисович Глушаков, 2026
ISBN 978-5-0069-4152-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Любовная романтика
Эти стихотворения написаны в возрасте от 20 до 25 лет, т.е. когда поэзия, казалось, навсегда меня покинувшая, понемногу возвращалась и начинала теснить мои привычные в ту пору занятия – физику и математику.
Замечу, что и тогдашняя любовь моя в основном пребывала в иллюзорной платонической фазе. Возможно, поэтому не было за моими стихами ничего реального, конкретного, но – игра воображения, вольный вымысел, безудержная фантазия!
Плохо ли это? Решайте сами!
Но для меня эти стихи – чудом сохранившийся след юности, не в событийном, дневниковом изложении, но по её чувственному и духовному наполнению.
«По зелёному парку…»
По зелёному паркуЛиству из прохлады связали.С офицером на паруПрошла, повернула к реке…Или впал я в опалу?А может быть, Вы не узнали,И смутил Вас колпакИ кленовая трость в кулаке?Апельсиновый вечерВ смешном, артистическом фракеПробежал, раздавая в бреду звездопад.Сунул в бочку пивную закат,Как наскучивший факел.Пробежал по газонамЗажёгшимся фарам навстречу.Вечер!И скороходом метнулсяВ таинственный парк.Я ещё раз взглянул на часы.Было десять.Бросил в урну колпакИ отклеил усы.– А теперь узнаёте? —Спросил, на фонарь понадеясь.Тут горячая ночьТёмным ветром прошла по Руси.Я пришёл поутруИ спросил Вас опять:– Узнаёте? —Вы молчали,Приплюснувшись носом к окну…– Врёте! —Крикнул в отчаянье,– Врёте! —Ощущенье такое,Что впору на мост и – ко дну.С этих пор я хожуБез усов и без трости старинной.Медсестре по ладониПахучей травинкой вожу.– Длинной,Улицей тёмной и длинной —До рассвета хотите?Хотите, к себе провожу…«Выдумщик, Вы запросто приносите…»
Выдумщик, Вы запросто приноситеАпельсины, анекдоты остроумныеИ сидите, и ничего не проситеТак, как будто Вы с улыбкой умерли.Так, как будто, что-то говоря,Заодно вдали к скале прикованы.Там, когда рождается заря,Прилетают к Вам орёл и вороны.Выдумщик, сейчас же уходите!Вы со мной, но вы не мой, не мой.Я кричу, а Вы у ног сидитеБезразлично, как глухонемой.Где скитаетесь? Ушли в какие земли?Или Вы – в трактире за углом?Или Вы в глубоком подземельеСпрятаны властолюбивым злом?И запрет наложен на уста,И приказ над Вами тяготеет,Между тем как белизной листа,Светом от печали Вашей веет?Маяк любви
В любовь отправлюсь, как в изгнаньеНа остров. Натяну гамак.На чаше из морского камняТам в бурю бедствует маяк.Волной рискуя захлебнуться,Давиться ветром обречён.Так мальчик в ярко-красных бутсахИграет огненным мячом.На лёгкой, воровской шаландеТы мчишься на волнах тугих.Огонь, загадочней шарадыПочти не видим для других.Ты пристаёшь к нему. Хлопочешь.Свернула парус. На песокДевчонкой роковой соскочишь,Чтоб от любви к тебе иссох.Сова бухтит. Злосчастным окомЛуна раскрылась на ветвях,А где-то в ельнике далёкомБлуждает потаённый страх.Смешались чехардою тучи.Холодным отблеском грозы,Швырнувшей молнии паучьи,Сверкнули на руке часы.И шести-вёсельная лодкаСпешит ко мне наискосок,И, вёслами всплеснув негромко,Врезается в сырой песок.И, унося меня, спасает,Как прежде только королей,И тень летучую бросаетНа город мёртвых кораблей.«Я в снег упал лицом горячим…»
Я в снег упал лицом горячим,А будто всё ещё бежал,В серебряные очи клячамМорозным облаком дышал.По масленице богомольнойТы пролетела с бубенцом,С улыбкой на устах крамольныхВ санях с заезжим молодцом.Но сквозь весёлое лукавство,Которым забавлялась Русь,Кривлялся демон святотатстваИ на губах темнела грусть.И только губы наизусть
На нашей встрече крикнет:– Горько! —Сухой военный при ремнях.Курортный аромат кагораНемного подтолкнёт меня.Но автор, подойдя, отменитЛуну, любовь и тишинуИ, лимонад отпив, заметит,Что я обнял его жену.– Как можно, милый, ахинею?Пожалуйста! Не прикоснусь…Я с ней знакомства не имею,И только губы – наизусть…Я вас не знаю и не помню.Заставьте заново играть —Сумею лишь бродить по полю,Купаться в речке, но не лгать.И больше, больше не поверю,Что это с вашею женойЯ чистую любовь имею,Наполненную тишиной.«Девчонок портит популярность…»
Девчонок портит популярность,На камеру улыбка, смех…Мне, верно, суждена бездарность,Затерянная среди всех.Сморкается себе негромкоИ, времени не торопя,Подёргает за фалды бойко,Напоминая: вот, мол, я…Не огорчаясь за изменыИ преданности не тая,Из мыльной выберется пеныНа первый зов мой: вот, мол, я…Всегда завидуя красивым,Украсит вишенкой коктейль,Отмоется душистым мыломИ юркнет, голая, в постель.Посмотрит из-под одеялаНичтожно, жалко так моля,И всю бы жизнь вот так отдала,И вся сожмётся: вот, мол, я…«На перламутре первых раковин…»
На перламутре первых раковинПодчас сияли жемчуга,И солнце ананасом лакомымСпускалось к нам на берега.А я не то, чтобы оценивалДостоинства своих камней,Но жемчугами целил в деревоИ в белых скачущих коней.Иные, самые красивые,Я закопал в морской песок,Другие кинул в волны синиеИ после отыскать не смог.Позднее, счастьем позабытый,До островов чужих доплылИ там, где рифы в море вбиты,Немного раковин добыл.Я раскрывал ножом их створки,Как будто разжимал уста…Смеялась ты. И выли волки.Внутри зияла пустота!Слабая звезда
Была звезда такою слабой,Что только ночью чёрной-чёрнойОна распарывала саблейКусочек неба возле чёлна.И никогда её не виделЯ близорукими глазами,А про серебряные нитиЕё лучей – мне рассказали.Но различить её не мог я,Нахальным блеском ошарашен,Коней огромных в небе мояТам, за мостом, у древних башен.Я звёздами плескал на гривы,Скрёб воронёные бока,И звёзды, растекаясь, плылиНа тёмный силуэт быка.Но не почувствовал ни разуЯ в феерическом бредуПочти невидимую глазу,Едва заметную звезду.Дочь пианиста
Дочь пианиста, дура дурой,Любила в обществе дождяЗагромоздить клавиатуройВосход. И, вдребезги пройдяАккорды бравурного марша,Запенивала день за днёмМазутную волну Ла Манша,Пересечённого огнём.Она любила, разыгравшись,Превысить крутизну октав,На клавиши слоновой башниЛицом пылающим упав.А то, над Генделем склонившись,Играла что-нибудь с листа,Привычно освежая вишнейРазгорячённые уста.Левкои пахли незнакомо,И оплетал террасу хмельВ мансарде – от родного дома,Считай, за тридевять земель.Под сарафаном тёмно-синимНательный крестик затая,Она болтала о России,Откуда мыслилась заря.Но вот, уже совсем больная,Как недоносок-кенгуру,Она дрожала, замирая,И очи прятала в игру.Так до весны, полу-забывшись,Рояль пассажами мела.Но вскоре отступила вышеИ, не сфальшивив, умерла.Отмучилась. Под крышей носитКлеёнку. Горе велико.Рояль не слышен в эту осень…Должно быть, продали его?«Великой Павловой соперница…»
Великой Павловой соперницаВ зеркальном склепе тренажа,Как тихий страусёнок, теплится,Всем позвоночником дрожа.Она припоминает странныеПрыжки за облако и па,Придуманные в небе кранамиСверх методичек Петипа.Но, ощущая переносицуСопящую в шестом ряду,Впадает сразу в околёсицуИ растворяется в бреду.И вот оплакана домашнимиВ гостиной, вскрытой нараспах,Покуда омывают банщикиЕё по-детски пухлый пах.Она лежит под хризантемамиВ метафорическом саду,Где пианист, враждуя с темами,С клавиатурой не в ладу,Где стекленеют гладиолусы,Навек признательные ей,И паутиною на волосыЛожатся шорохи слепней.Ей на плечо небрежно брошеныДва платья блекло-голубых,Что будут ею же доношеныВ дождях прощания рябых.Аутодафе
На Голгофе дыбом пламяРазъярённого костра.Дым в полнеба. Между нами —Хруст горящего креста.Между нами в страшной давкеОбезумевшей толпы —Воры, нищий сброд, зеваки,Стражей бронзовые лбы.Скрежет брёвен, треск и грохот.Над костром – круженье искр…Сквозь визгливый, дикий хохотПляска разогретых икр.Ведьма-треф с чертями в свите,Ведьма-козырь, ведьма-треф;В чёрном пламени – смотрите —Разыгралась ведьма-треф!Запрокинутое горлоХлещет смехом без стыда;Тело девственницы голо,Фантастична нагота!Оскудевшие монахи,Оскоплённые шуты,Ну и грудь у этой махи!Как черна! – поди же ты…Под железным опахаломКипарисовых ветвейХохотала, хохотала!..Не смеяться больше ей.Вряд ли это повторимо?Бренность форм преодолев,Ведьма стала тенью дыма —Завитками масти-треф…Зимний этюд
Как помнил мех твоё тепло,Так в холоде истосковалисьМои ладони. Твой ли адресПоложен мною под стекло?Звоню. Сквозь редкие гудкиИ завывание метелиПрядутся снежные кудели,Снуют позёмок ветерки.Ты шьёшь! – не колется игла?Ты вяжешь! – не свяжу два слова…Над полыньёй всю ночь играСклонённой ивы в рыболова.Так провода гудят во льду,Как стужей тронутая арфа.А может, ключник телеграфаС ночной гармонией в ладу?Хабаровск, Нальчик, Воркута…Жила предчувствием отъезда.Из-под домашнего арестаТеперь уехала куда?А впрочем, я напрасно злюсь:Всему виною непогода,Что вот уже почти полгодаЯ до тебя не дозвонюсь.«Открыл глаза. И на окошке…»
Открыл глаза. И на окошкеВскипела стая голубей.А солнышко домашней кошкойПригрелось возле батарей.Моя любимая, проснувшись,Ко мне придвинулась, боясь,Что у дверей – глаза и уши,Что на дворе – темно и грязь.Она, как некогда зимоюВвиду гостившей тут пурги,До самых звёзд была со мноюИ около моей руки.Она весь день кормилась дымомДипломатических сигарС ногами в кресле лебединомНа перекрёстке трёх зеркал.Смеялась и негромко пела.Рукав пальто стеклом прожгла.В любви призналась неумело.Не попрощалась. Не ушла.Баллада о ней
Эй, малец! Не рыдать!Откачусь,Как орудье на выстреле.Наплевать.ОтшучусьПеред скептиком —В морду бы! – выстрадал…Будто бы эпилептики,Лысые,Надоумили затхлыми,Скучными мыслями,И поверил им будто бы яВ том, что сразу за чёрными крысами:– За ноги! —В том, что сразу за чёрными крысами:– За руки —Сбросим напрочь её с корабля.Были в косахДве северных свадебных радуги,Были в косахРассветы,А мнилось, что радуги.И нашли мы её у скалы.Неужели несчастье она наше?– За ноги! —Неужели несчастье она наше?– За руки —Или мы – трусоваты и злы?Раскололась обшивка.Волна или молнией?Три аршинаВодыНад последней агонией.А спаслась на скале ты одна,Предъявляя залогСтать цветком или оргией,Толстозадой кухаркой,Святой аллегорией,Может быть, нам на счастье дана.«Буря пролетит над миром…»
Буря пролетит над миром,Наломает, начадит,В садике натопчет милом,Дверь сорвёт – и в ночь иди.Просветлеет. Вслед за бурейВдруг объявится луна,Но валятся долго будутКорабли у валуна.Буре вслед – светло и чисто,Вслед кошмарам – свежий сон.Ангел, сверстник мой плечистый,Солнце вынес на балкон.Где следы душевной бури?Пусто в сердце и светло.Чередой настали будни,Щерясь, отступило зло.Сага о любви
К апельсиновой рощекораблик пристал.Закачался в волнах.Кинул якорь.Какоесходство солнцас пасхальной улыбкой Христа.Храм величья на небе стыда и покоя.Чёрный флаг приспустилии шлюпку – за борт…Чёрным раембродяги сей край окрестили,эту родину золота —символом мёртвых забот.В голубом ожерельеспрессованных молнийвозлежала на ложе жена короля.Грудь прекрасной мулатки просилась в ладони,и за это убили туземцы меня.Но горели друзья моимрачной отвагойи ударили в спину туземным божкам,гарнизон подпоилидремучею брагой,а потом до рассвета – работа ножам.И мою королеву, звезду и невестуразложили в каютепод рёв матросни.Я придалсвоей волейстремительность ветру.Хилый дождик прогнал,что хотел моросить.Бросил тучу им в лица,как чёрную шапку.Вместо птицы поющей пустил ураган.Захлебнулся корабль,мачтой лопнувшей ахнул.И тогда над волноювзлетел я:– Ура!На песокв удивлённо раскрывшемся лоне,как ларец,Опустилась жена короля.Руки чёрной красавицыплыли в ладони.И за этопростили матросы меня.«Блик тишины. Твой шёпот и молчанье…»
Блик тишины. Твой шёпот и молчанье.Шуршащий всхлип прибрежного песка.Размытый след. Переполох у чаек.Отсвет луны чуть-чуть правей соска.Мерцанье гальки в глубине аллеи.Косноязычье ледяной волны.Сползти и целовать твои колениОтточенные холодом луны.Сковать ладонью нежно и бесчинноУпругое дрожание груди.Сквозь миллион светящихся песчинокСвои зрачки в твоих зрачках найти.И пальцем повторив рисунок шеи,Откинуть прядь движеньем палача,И до рассвета – в головокруженье,В трагическом беспамятстве волчка.Лесное семейство
Три долгих зимних месяца,Уже который год,Живёт со мной медведицаВ сторожке у болот.И медвежата малые,Весёлые на вид,Зовут зверюгу мамою,Как папа им велит.Глаза у них зелёные,И вовсе нет хвостов,Носы – как над озёрамиРумянится восток.Охотники у мельницыЗа пасекой кружат:Меня убьют, медведицуИ малых медвежат.Часы
Черепичный рассвет.Распахните лимоновый сумрак.Звук упавшего яблока после грозы.Прошлой ночьюучитель ботаники умер,заведя до отказафамильную гордость – часы.Детичинно подстрижены всеи умыты.Анна Марковна в чёрном —худа и строга.Рот, пришитый к платкууголками молитвы,и соборы, соборыгудят и гудят свысока.В школе – свод коридоров,пустующих гулко.В комнатушке под лестницейтикали так:заиграли тонюсенько,звяк – улыбнулись – прогулка,завтрак – вновь улыбнулись —и встали «тик-так»…Пожар
Дворцовый карнавал —Толпы приветы,Вдруг тополь – наповал,Грозы приметы.Петух кричит:– Рассвет! —А это пламяШагает по Москве,По крышам прямо.Из окон, из дверейЦари, царицы…Пожар метнулся к ней,В её светлицы.Царевну кто спасёт?Войдёт в пучину?В колокола с высотЗвонить кончину?Гудит толпа зевак,Волнуясь морем:– Кто здесь Иван-дурак?Эй, за героем! —Молчит толпа зевак.Оцепенели…И вдруг Иван-дуракВ простой шинели.Нахмурился, спросил:– Она осталась? —И взгляд нам отразилЕго усталость.Он кинулся в огонь,Как был на марше.Там узкая ладонь —Царевна машет.Мелькнувшая спина.И – нет. И – скрылся.И пламени стена.Пожар искрился.Вот вышел из огня.В руках – Царевна?Нет, вовсе не она —Кума Андревна!Кума глядела сон —Что пламя Маше?Он перед ней – поклон,И вновь на марше.А в золотом огне,В дыму нетленноРуками машет мнеМоя Царевна.Моё сотворение мира
Я возьму немного колдовства,В основном же, положась на смелость,Дам вещам взаимосвязь родства,Гаммой сочленив пурпур и серость.Закую метущийся порокВ скалы, стерегущие безбрежность,И, немного осветив восток,Нанесу на небо кистью – нежность.И опять весь мир перечеркну,Заново до звёзд перерисую,Белою ромашкой намекнуНа тебя, высокую босую.И задумавшись – а что еще создать? —Выведу каракулями: «Осень…», —Чтобы ливням на звезде не спать,Разбиваться ласточками оземь.Чтобы было доброты сполна,Я создам толпу зевак и хохот,Проведя по площади слона,Гордо выгибающего хобот.Дам слону три грации: одну —Танцевать, другую – петь, на чёрномПрикреплю обычную звезду,Будет слон придворным звездочётом.Выкую три сотни певчих птиц:Серых соловьёв и красногрудок;И сошью из меха сто куниц,Сто бобров, живущих на запрудах.Женщину создам чуть погодяИз прохладных заповедных амфор,В гулкой глубине соединяСветлое вино и нежный мрамор,Дам сосуду девственность – печать,Не запрет – с другой совсем причиной,Чтобы за вино не отвечатьПеред новорожденным мужчиной.И уйду на берег, где волнаО гранит разбилась в отреченье —Там людская спрятана вина,Там порок всесильный в заточенье.Из гранитных мрачных грубых скал,Выбрав глыбу нужную по чину,Я создам высокий крепкий стан —Сильного и нежного мужчину.И, смеясь, она к нему придётВ полночь, что созвездьями ряба,И на брачном ложе украдётПолумесяц жёлтого ребра.Подсадив светило на забор,Так ночным скитальцам угодитИ заполнит близкая собойПустоту на мужниной груди,А над ними трескотня цикад,Душный запах полевого цвета…Вот теперь из собственных цитатСколочу придворного поэта.И заставлю петь себе хвалу,Восторгаться пурпурным и серым.А за это – памятник в углуУ ограды над тенистым сквером.Дам ему бумагу и талант,Кудри лёгкие с небрежностью, в придачу.Намекну, что: дескать, месяц, лань…На этюды выселю на дачу.Там в глазах, измученных вином,В сумерках над озером согретымКанет в час‚ граничащий со сном,Девушка, овеянная светом.Расплескает серебро луны,Свой уход кругами обозначив…Над водой наклонитесь: увы!А поэт, задумавшись, заплачет.Кинет сердце в озеро со злаИ, круги перечеркнув кругами,Как обломок чёрного весла,Рыбу чёрную швырнёт в траву руками.Выйдет утро. Волос расплетён,Запахнет халатик на балконе,В воду полетят над бытиёмСвежестью отравленные кони.Создан мир. Глядите – как хорош!Отвлекитесь‚ чтобы позавидовать!Хорошо вам? – Мною сделан дождь.Хорошо вам? – Я хотел вас видеть,Я – творец. Я – голос этих труб.Из полосок, выкрашенных ало,Мой рассвет натянут нынче тут,Чтобы лебедь чёрная увяла.Мы с поэтом выпьем‚ и емуПротяну начало новой нити:Мол‚ в тоске по миру моему.Вы же – остальное сотворите.Венера
Вдоль властительных линийвысокого телаутомлённые складкисрываются вниз.Вот опять онласкает тебя неумелоэтот юноша робкий,стрелок Адонис.И опять чуть растеряннотрогаешь волос,беспокойно смеешьсяи странно молчишь.Вдруг – какое-то мщение —мерещится голос.Ты сейчас же вскочилаи что-то кричишь…Успокойся, он умер давно.Успокойся.Да и этот, что рядомтак ясно глядит,Тоже, кажется, завтра.Ложись и укройся.Пусть планета твоянад забором летит.«Он был, как русский князь хорош…»
Он был, как русский князь хорош,Он был похож на полубога.Она стояла полубокомИ говорила: «Не уйдёшь!».Она, окошко затемня,В глаза втиралась так распутноОна сверкала, как змея,И вдруг напоминала спрута,Но бог, слова кидая скупо,Был близок и недосягаем,Как отплывающее судно.Но бог был молод и плечист,И по-дорожному нездешен,В кольце наглеющих причинНеисправимо мил и бешен.Она твердила: «Не уйдёшь!»,А он светло смеялся в высиИ шёл загадочный‚ как дождь.А за спиной всё медлил выстрел…Прачка зорь
Смеха утреннего зернаНа зубах скрипят, как соль.Есть в поселке ЗаозёрномМолодая Прачка зорь.Поселяночка босаяС парой узеньких ступнейЗори в синьке полоскалаНад испариной зыбей.Молодые песни пелаУ лазоревой воды,Где тонюсенько звенелаЛеска радуги-уды.Не по зубкам эти зёрна,Этот звонкий смех лесной,Не бывать вполне веселойВам, гордячке городской,Сквозь приспущенные векиЦвета спелая фасольНе дождаться вам вовекиЭстафеты летних зорь,Не уйти в лазурь рассветаПо воде, от слёз рябой;Вам, гордячке, не изведатьПростодушную любовь.«Что любовь моя тебе?..»
Что любовь моя тебе?След, бегущий за тобой,Или саван в декабре,Чтобы стала ты вдовой?Что любовь моя? Костёл,Идолу богослуженье?Или жертвенный костёр —Пляски огненной суженье?Что она? – Трагедий небыль,Мавр безумный у реки,Наблюдающий‚ как небоВ море мчит из-под руки?Что? – Лобзанья в щелях ставен,Спесь‚ отвергшая дары?Гулкий остров, что оставленВсеми кроме вас двоих?Белое‚Может быть, оно?Бренное —Из цветов и кожи —Тело, молодое, как вино,Жажду утоляющее дно,Нежность упоительную тоже?«Очнуться хмуро и рассерженно…»
Очнуться хмуро и рассерженноПод утро в комнатке промёрзшей,Гантели придушить небрежно,Как двух подосланных змеенышей.И осторожно ваши рукиПобеспокоить: «Рассвело!»Подкинуть в печь тупые чурки,И в дверь не выпускать тепло…И понимать вас от начала,Когда, покорствуя судьбе,Вас мать походкою качала,Несла тихонечко в себе,Вот всё что я хотел бы сделать,Когда минует эта ночь,Которую мы с вами делим,Разделим и прогоним прочь.Дуэль
Сидела ведьма у калитки.И озабоченно с небесТоской отравленные ликиВзирали на вечерний лес.Из-под копыт взметнулась вьюгаИ мальчик, дёргая кольцо,Кибиткой легкою напуган,В ночь отворачивал лицо.В окне мерещились строенья,Подсвеченные колдовством.И князь в предчувствии раненьяЗаснул над начатым листом.Ещё свеча горела долго…Чтоб обрести с луною связь,Мальчишка отраженье трогалНад половицею склонясь.А утром свежим снегом выстлавВесь санный путь, весь мир… Но хлоп —Над лесом прокатился выстрелИ чёрный плащ упал в сугроб.На даче
Живём на даче, ну а позжеКрест на крест заколотят дом.И в нём поселится художник,Чтоб утром воду пить со льдом,В чердачном полумраке комнатВ соседстве кресел и зеркал,Скрипя шагами, слушать хохот,Не отзвучавший среди зал,И у печурки в телогрейке,Дыша на пальцы скорбных рук,Писать свистульку канарейкиИ пятен золотых игру.И в потайном родстве с природойИз леса возвращаться в ночь,С горы шагая за подводойОт демонов и сказок прочь,Но месяц‚ рог скосив, уронитСнег на сухую лебеду.Художник птицу похоронитВ пустом озябнувшем саду.Отогревая тщетно рукиВ мгновенном пламени картин,Замкнется в шорохи и звуки,Уйдет в себя на карантин.И сразу яростнее, строжеЛюбое станет полотно,Но это будет много позжеПо окнам танцы и вино.Нежность
Это – право моёежедневной заботы.Это – склонность к обычнымнегромким словам.Это – кто-то к шестипочинил твои ботыи до мелочи каждойдодумался сам.Это – право казатьсяскупым и сердитым,но при этом по-дедовскиисподтишкаубеждаться, что всеи одеты и сыты;к Рождеству леденцовпривезти из Торжка.Это – жить по заимкам‚как некий охотник,ненавязчиво радуясьновому дню,добрый веник нарезатьдля баньки субботнейи любить в мире женщинутолько одну.На Гомельщине
Светлане Новолетовой
К черте апрельского разливаПридвинут лесом старый дом.И на ветру звенит лозинаНадетым на забор ведром.Отменно самовар сияет,Под вишней стоя на столе,И девка ёжится босая,Ступая по сырой земле.А женихи в костюмах новыхУ брёвен, сваленных, торчат,Когда, мыча, бредут коровыПод сумеречный щёлк бича.В деревне этой раньше не был,И мне с недавних пор знакомТвой детский взгляд, принявший небоКак высший нравственный закон.«Выжимала девчонка косу…»
Выжимала девчонка косуна весу.На веснузасмотрелась в лесу,где блеснулна сукусолнца луч и уснул.И с обрыва,где глыбымхами оплыли,я влетал в эту реку,солнцем белым облитый.Я влетал над девчонкой,что внизупод обрывом,кудри лёгкие мылабелы́без намыла.Легенда
об Императоре-
отшельнике
(Либретто)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ХОР АНГЕЛОВ белые, кроткие, с крыльями.
АЛЕКСАНДР Российский Император Александр I.
АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК он же в 16 лет, Великий князь.
СТАРЕЦ ФЁДОР КУЗЬМИЧ он же в старости.
ЕЛИЗАВЕТА Российская Императрица, его жена.
ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК она же в 15 лет, Великая княгиня.
КУТУЗОВ полководец, фельдмаршал.
АНГЛИЧАНИН агент Английской секретной службы, один во всех возрастах.
ПУШКИН Александр Сергеевич, поэт.
НАТАЛИ его жена.
НИКИТА КОЗЛОВ его камердинер.
КЮХЕЛЬБЕКЕР друг Пушкина, поэт, каторжанин.
СПЕРАНСКИЙ премьер-министр.
ГОЛИЦЫН МИХАИЛ, князь.
КОШЕЛЕВ РОДИОН президент Российского Библейского общества.
ГРИГОРИЙ ГАГАРИН дипломат, поэт.
МАРИЯ НАРЫШКИНА княгиня, любовница Александра I.
НАРЫШКИН её муж, князь, обер-егермейстер.
СТАРИК В ЛАПТЯХ.
МАЛЬЧИК.
МАТЬ МАЛЬЧИКА.
ПЕРВЫЙ ОБЫВАТЕЛЬ.
ВТОРОЙ ОБЫВАТЕЛЬ.
СОЛДАТ, ИДУЩИЙ ВПЕРЕДИ.
УНТЕР.
ОФИЦЕР руководит казнью.
СОВЕТНИКИ члены Государственного совета, все в очках – у кого на лбу, у кого на носу.
НАРОД 100 человек разного пола и статуса.
ВОСЕМЬ ГОЛОВ.
САНИТАРЫ.
ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ.
ВЕЛИКОСВЕТСКИЙ ХОР: ЕГО МУЖСКОЙ ПОЛУХОРИЙ, ЕГО ЖЕНСКИЙ ПОЛУХОРИЙ.
ХОР СОЛДАТ.
ХОР ЗРИТЕЛЕЙ: ЕГО ПРАВЫЙ ПОЛУХОРИЙ, ЕГО ЛЕВЫЙ ПОЛУХОРИЙ.
ЛЕВАЯ ТОЛПА, ПРАВАЯ ТОЛПА.
ХОР ДЕКАБРИСТОВ-КАТОРЖАН.
Первый акт
СЦЕНА I
Будуар Великой княгини Елизаветы. Звучит мягкая, мажорного характера музыка. ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК, расположившись в креслах, читает. Из-за правой кулисы появляется АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК. Не доходя до супруги полу-отворачивается к зрителям и обращается к ней.
АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОКПрости! Я – мягкий, я – безвольный,Безликий, глупый человек.А тут ещё все эти войныИ в некуда идущий снег.Как получилось – сам не знаю —Опять случайно изменил.ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК(отложив книгу).Мне грустно, милый! Извиняю…АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК(Бросаясь к супругеи обнимая её за колени).А я б тебя не извинил!Ты изумительна, ты прелесть.Задумчивый, печальный взор…Ты – чудо…(Вскочив и вернувшисьна прежнее место).Но слегка приелась,А фрейлины – как на подбор!(Потупившись).Maman затем и подбиралаДля юной прихоти моей.Ну а тебя мне мало, мало,И не сдержался – хоть убей!ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК(поднявшись и подходя к мужу).Моя вина, что не умеюТак страстно, так светло любить,(прижимаясь щекой к груди мужа)Чтоб лаской, нежностью своеюВсех до единой заменить.АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК(чуть ли не отталкивая супругуи отодвигаясь от неё).Мне жаль! Ты, вправду, не искусна,Не угодила дураку…А хороша!ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОКИ грустно, грустно,Что не умею, не могу…(Оборачиваясь к мужу).Ну а любовь моя и верностьУжели вовсе не нужны?АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОКНужны…(Отбегает).Но слышала – приелась!Что может быть скучней жены?(Размышляет).Сиденье в классе за конторкой?..Зубрение глагольных форм?..Ещё готов сравнить с касторкой,С шумовкой, прялкой, утюгом…ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОКНо пощади! Таких сравненийЕдва ли заслужила я?АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК(Притворно хватаясь за голову).Душа горит… Увы, злой генийОпять преследует меня…ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОКДа, но с другими почему-тоТы и галантен, и хорош?АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОКНо это вечером… А утро?А утро, как под сердце нож…(Обойдя вокруг Елизаветы).Ведь по утрам ты – недотрога?(Доставая из кармана и вручая ей).Прими за это аметист!(Подхватывая,с хохотом кружит).Тебя я разыграл немного,Известно всем, что я – артист!ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОКНе будущий ли Император?АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОКНо это лишь по вечерам,И то для самых милых дам…(Поставив Елизаветуи обращаясь к зрителям).И что за текст всучил мне автор?(Поворачивается к кулисами укоризненно качает головой).Немая сцена. Занавес.