- -
- 100%
- +
Пелагея, узнав от приятельниц-старух о романе дочери, вызвала Наталью к себе.
– Чего с Колькой будем делать? – прямо спросила она.
– Не знаю. Честно.
– Я читала – есть лечебницы, в которых за такими… присматривают.
– Так они деньги стоят!
– Ну? – огорчилась Пелагея.
– Опять ты за свое… Что ж мы его, как слепого щенка, выбросим? После стольких лет?
– А дети на что? Пусть дети забирают!
– Ну конечно! Им такого «сокровища» только и не хватало!
Пелагея раздраженно махнула сухой костлявой рукой:
– Ну и дура ты, Натаха! Тебе пожить-то надо! Что ж ты себя в землю хоронишь?
Наталья не нашлась, что на это ответить. Ей и себя было жалко – вот, выпал шанс жизнь устроить, и обидно как-то за Николая, слегшего явно раньше положенного ему времени. Но больше всего давило на сердце какое-то нехорошее чувство. Не то чтобы стыд, а какая-то гаденькая пристыженность… То, что разворачивалась эта история у всех на виду. Что поделаешь, деревня – ничего от соседских глаз не скроешь.
– Ладно, – подумав, сказала она, – я Кольке все расскажу…
– Как это? – вытаращила глаза Пелагея.
– Он поймет.
Пелагея даже рот от неожиданности открыла.
– Увольнительную что ли Егору выпишешь?
– Нет. Зачем?
– Да как же так-то?
– Вот так. Вместе жить будем.
Пелагея перекрестилась.
– Спаси Господи! Несуразность какая! Да как людям-то в глаза смотреть?
– А как людям в глаза смотреть, мужа вышвырнув в лечебницу? – вспылила Наталья.
– Ну, туда хоть понятно – больной. Там ему уход, забота.
– А здесь?
– А здесь ему что – через стенку вашу возню слушать?
– Ну знаешь, с тобой не сговоришь, – обиделась дочь. – Ты ж меня сама за Егора сватала?..
– Сватала. Да срам этот терпеть не готова! – замахала двумя руками Пелагея.
– И в чем тут срам-то?
– Да при живом-то муже ухажера нового в дом привести – в уме это дело?
– Да все и так знают, что он ко мне ходит! Думаешь, не трещат об этом на каждом углу?
– Ходить – не жить! – ткнула указательным пальцем в стол Пелагея. – А с двумя под одной крышей – это уже содом!
– Ну и что же мне делать?
Пелагея бросила взгляд на икону и перекрестилась. Сказала глухо, словно приговор вынесла:
– Помочь Кольке надо, помочь. Отстрадал бы он.
– Мама, ты в уме ли? – вздрогнула Наталья. – Ты что такое несешь?
Пелагея перешла на шепот:
– Не корми его, несчастного. Хлеба не давай. Вот и весь разговор.
Говорила Пелагея тихо, но убежденно. Словно не к убийству дочь склоняла, а совет давала, что борщ вкуснее с чесноком.
– Он слабенький уже. Желтый, как воск. Недолго протянет. Кто потом чего докажет?
– Ну, знаешь, это… Это… – Сорвалась со стула дочь и вышла из комнаты.
Ей вдруг стало страшно от того, что мать озвучила ее собственные тайные мысли.
Больше на эту тему они не говорили. Да и не пришлось. Николай умер в ту же ночь – тихо, во сне. Будто и впрямь решил избавить жену и тещу от греха и лишнего позора.
Наталья, как положено, отбыла сорок дней в черном платке, а после Егор перевез к ней два чемодана вещей. Стали разбирать шкаф – хранить дома одежду покойного считалось дурной приметой. Наталья уже связывала в тугие узлы сорочки, белье и прочее тряпье Николая, как вдруг внимание ее привлекла шляпная картонка на одной из верхних полок. Она вспомнила, что когда-то давно, по молодости, муж и впрямь носил шляпу, но мода отошла, и ненужный головной убор давно пылился в круглом картонном футляре. Наталья решила выбросить и его, но, взяв в руки коробку и почувствовав неожиданную для такого предмета тяжесть, открыла крышку. Внутри вместо шляпы оказалась пачка пожелтевших писем и телеграмм, туго перевязанных шпагатом. Наталья машинально разорвала узел. Перед глазами замелькали знакомые и чужие рукописные строчки.
«Дорогой мой сыночек, Коленька! Ты прости, что беспокою, пишу тебе опять… Знаю, будешь сердиться. Вернее не ты, а Наталья… Двенадцать лет уж прошло с тех пор, как ты последний раз приезжал к нам. Папа умер и спасибо, что нашел в себе силы приехать проститься с ним. Я помню, ты просил меня писать к тебе лишь по большой нужде. И я все крепилась, крепилась. Знал бы ты, как истомилось сердце. Но не буду, не буду больше. Заболела я, сынок. Заболела сильно. Утром еще ничего, а к вечеру грудь так давит, что невмоготу. И не слышу ничего почти – звон какой-то в голове, будто колокол церковный. Отца с матерью два раза во сне видела. Чувствую, что осталось немного. Об одном молю Бога – тебя увидеть напоследок и умереть. Отдать Ему душу спокойно. Приезжай, сынок, проститься. Отпустить меня. Мама, Татьяна Никиф. Вера здесь, со мной. Уже месяц».
«Мамочка, здравствуй! Вырваться не получается. Посевная в разгаре, да и перед Натальей действительно неудобно – билеты дорогие. Все будет нормально, ты даже не сомневайся – чего я буду зря километры наматывать? Лучше поступим так: я вышлю Вере двадцать тысяч – ложитесь в районную больницу. Телеграфируйте, если надо будет перевести в область. Вера, сестрица, это я больше тебе пишу. Николай».
«Мама умерла 20-го, в ночь. Все тебя звала. Дверь, говорит, откройте! Он за дверью!.. Не вздумай на похороны приезжать, сволочь. Хотя куда ты поедешь, трус несчастный?.. Деньги твои паршивые вернем. Привет Наталье. Вера».
…Наталью нашли через два дня – в двух километрах вниз по течению реки, на которой стояло село Волынки. Утопленница уплыла бы дальше – подол юбки зацепился за корягу. В деревне искренне по ней плакали.
Про Степу Дягилева
Историю этого человека мне рассказал двоюродный дед. Я ее просто записал. Перечитал несколько раз. Сначала хотел придать ей, что называется, литературного «лоска», но потом передумал. Выдумка в этом случае совсем не к месту. Почему, надеюсь, поймете…
…Степу Дягилева у нас в селе считали за человека «отменного от всех». В школу он почти не ходил. Азбуку выучил сам. Писал, правда, по-своему. Не слова у него выходили, а одни заглавные буквы, как метки. Вот, скажем, я, Долгих Александр Владимирович, у него в тетрадке был записан как «ДАВ». Чудно, конечно, но вроде и умно придумано – сразу ясно, кто есть кто. Не спутаешь.
Дела, как такового, профессии у Степы не было. При этом он сызмальства был всегда чем-то занят.
Вязали у нас бабы из шерсти – носки, варежки. Что снашивалось, «голенку» – выбрасывали. Степа все старательно подбирал. Часами распутывал старые нитки. А на что?.. На краю деревни крест кованый стоял – со старого кладбища остался. Степа привяжет к нему шерстяную нитку и тянет ее через всю деревню до самой церкви. Заведет во двор, к колесу какой-нибудь телеги прикрепит – и обратно. И так несколько кругов. Ровесники его, пацаны, смеялись, бывало, над этой затеей. Случалось, нитки рвали. Степа тут же бледнел, ревел в голос. Ребята, глядя на это, стыдились, отступали. А он снова принимался узлы завязывать, да старательно так.
Как подрос Степа, стал по выходным «кизяки считать». Тогда в каждом дворе их лепили, из навоза, соломы, заместо дров – печь топить. Месили обычно вместе с соседями. Степа всегда являлся сам, без зова. Молча стоял, считал брикеты, а потом торжественно всем объявлял:
– Столько-то кизяков у вас вышло!
За это ему непременно давали пятак, а то и гривенник – у кого какая возможность была.
Стал помаленьку у Степы капитал копиться. Отец его, который на деревне покойников обмывал да могилы выкапывал, надоумил:
– Езжай-ка ты, в Куйбышев. Привезешь оттуда ткани, продадим.
Начал Степа в город ездить. С дядей своим, с Тихоном Петровичем, наберут на базаре ситцу дешевенького да в деревню везут. До станции и обратно – все пешком. А путь не близкий, километров двадцать.
И все бы ничего, да приключился раз, как у нас говорят, конфуз. Ехал Степа обратно, с покупками. Подвернулся ему попутчик. Хмырь, как потом выяснилось, отъявленный. Быстро смекнул, что парень с деревни, прямо говоря – дурачок, везет товар на хорошие деньги. Обратился он к Степе так, по-простому:
– Ты, милок, посторожи мой чемоданчик, я до ветру отлучусь.
Степа хоть куда, рад стараться. Глаза по пять копеек, стережет. Возвращается тот мужик и так же, по-свойски, предлагает:
– А теперь ты иди, я за твоим добрешком присмотрю…
Короче, вернулся Степа – нет ни того человека, ни его ситца. Поплакал он, поплакал, да только горе постороннее – сочувствующих не нашлось.
Вернулся Степа домой, отцу с матерью все как было, честно рассказал. И поездки в город бросил – зарекся.
Деревенские наши умники, конечно, мимо такого случая пройти не могли. Все норовили Степу поддеть:
– Что, Степка, ситца-то жалко?
– Жалко! – искренне печалился Степа. И добавлял: – Сам виноват! Он меня, поди, по всему вагону искал-бегал! Обязательно еще привезет, я знаю!
Бабы, острые на язык, так и покатывались со смеху, мужики смотрели в сторону, кашляли в кулак или, перемигиваясь друг с другом, крутили пальцем у виска.
Потом приметил Степа нашего почтальона, Федора. И стал к нему прибиваться. Вместе с ним почту разбирал. Газет-то тогда мало выписывали, в основном письма приходили. Степа так и норовил их у Федора из рук выхватить:
– Дай-ка мне, я живо разнесу!
И бегом по деревне! Зайдет в какую избу – аж сияет весь, глаза горят. Знает ведь, что весточку от сына или мужа принес, радость людскую предчувствует.
– Письмо! – кричит. – Вам письмо!
А сам тут же с неподдельным любопытством спрашивает:
– От кого же? А от кого? – Прочесть-то сам он не мог, одни заглавные буквы знал.
За доставку ему, конечно, пятачок-другой всегда в руку сунут. Глядь – у Степы опять капитал завелся! Мало того – в долг стал давать.
Как в магазин товар привезут – вся деревня два дня там толчется. Степа тут как тут: гордо возле прилавка с завмагом стоит. А у людей-то, как водится, денег в обрез. Вот, скажем, привезли котлы банные – вещь нужная. Покупатель мотается: очень надо, а не хватает.
– Степ, а Степ, подкинешь? – обратятся к нему.
– Заплачу, заплачу! – торопливо отвечает Степа.
Сам деньги отсчитает и в свою тетрадку записывает. Ну, например, Перов Петр Васильевич: «ППВ». Потом с этой тетрадкой по селу ходил, долги собирал. И что удивительно – ему всегда возвращали. Не было случая, чтобы Степу кто обманул или обидел.
В еде Степа был не прихотлив. Питался в основном молоком да картошкой в мундире. К мясу не прикасался, яиц не ел. Одна слабость у него была – арбузы. Зайдет в дом, если заприметит на столе, обязательно ломоть возьмет. И еще одна черта была у Степы, которая всю деревню смешила: брезглив он был до ужаса. Принесет, бывало, письмо или газету, попросит попить. Зачерпнешь ему кружку из ведра, он всю ее извертит, а пить будет только от ручки.
Дивились и его странному умению безошибочно определять время. Хотя часов он, отродясь не носил. Я сам частенько его проверял:
– Степ, который час?
Он глянет на небо, а солнца за облаками не видать. Подумает немного и уверенно отвечает:
– Минут пятнадцать первого.
Максимум, если минут на пять ошибется…
Подошло время – умерли у Степы родители. Взяла его к себе соседка, Тошкой звали, в квартиранты. Баба была сильно пьющая, не дом, а проходной двор – вечно гости, шум, гам. Деньги на выпивку они частенько у Степы приворовывали. Приспособились: выждут, когда сядет обедать или в баню соберется.
Оставит Степа в предбаннике свой пиджак, а во внутреннем кармане у него всегда денежный мешочек хранился. Пока мужики его в бане моют, хозяйка в это время юркнет – пятерку, трешку обязательно умыкнет на бутылку. Потом сидят, пьют, как ни в чем не бывало.
Вернется Степа, чаю напьется, начнет деньги считать – не хватает! Поднимает тогда шум, «воюет»:
– Куда деньги дели?!
А Тошка ему, не моргнув глазом, выдает:
– Степ, да это ж овца у тебя стянула! Овца, дура, зашла и вытащила!
И что удивительно – Степа верил. Сразу успокаивался. Вот так и жил он у них, до семидесяти двух лет. И смеялись над ним, бывало, и дразнили «дурачком». А как умер – веришь нет, – деревня наша будто осиротела. Стали все разъезжаться, колхоз развалился. Может, конечно, время такое подошло, просто так совпало…
Приходили ко мне мужики через несколько лет после его смерти. Спрашивали: не осталось ли, мол, Степиной фотокарточки? А то мы, говорят, теперь думаем… а не святой ли он был?..
Недавно на тихом деревенском кладбище посреди степи, в самой дальней его части я отыскал небольшую, заросшую чертополохом, полынью и ковылем могилу. Почти ушедший в землю холмик, покосившийся деревянный крест и вырезанная ножом подпись: «Дягилев Степан Андриянович. 1920–1992».
Я стоял, смотрел на крест и думал: кем же он был? Деревенским дурачком, юродивым? Действительно ли нес в себе какую-то особую, не от мира сего святость?.. Что в этом человеке и его жизни было такого особенного? Что он сделал? Что создал? Ничего, в общем-то. Но ведь помнят до сих пор! Говорят: «Он ушел, и деревни не стало…» Пожилые люди говорят, навидавшиеся всякого…
Жалко, конечно, что нет фотографии. Хотелось бы посмотреть на его лицо. Но, может, это и правильно. Лик святого – не для фотоаппарата. Он в памяти людской отливается, как икона.
«На круги своя…»
Племянник снова приехал нежданно-негаданно. Вырос на крыльце – под два метра ростом, плечистый, с бородой. Как всегда, нарочито оживленный:
– Здорово, дядь Саш! Как живете-можете?
Вообще он был странный малый. И даже степень их родства определить было затруднительно. Внучатый племянник, кажется. И то не по прямой линии. Александр Владимирович помнил его смутно – еще в девяностые мальчишкой Сережа каждое лето гостил у соседки Марии, вдовы двоюродного брата. Не седьмая вода на киселе, но и не близкая кровь. Теперь, в этой новой жизни, парень уже пару лет наведывался – завязал знакомство через внучку Ольгу.
А странным «племянника» старик считал по двум причинам. Во-первых, Сергей о своих приездах никогда не предупреждал. А во-вторых, приезжал неизвестно зачем. Только и делал, что выспрашивал про родню, про деревню, у кого сколько детей, кто где воевал, где погиб. Составлял ли родословную или просто спасался от городской скуки – Александр Владимирович не знал. Но от общения не отказывался. Встречал приветливо – всегда сажал за стол, кормил, отвечал на вопросы, кивая на маленький серебристый диктофон, который племянник почтительно клал между ними.
Вот и в этот раз посмотрели старые фотографии, потрепались о том о сем. Как вдруг Сергей откашлянулся и предложил:
– Дядь Саш, а давайте съездим в Листвянку, вы же там поди лет пятнадцать не были?..
Александр Владимирович с супругой действительно перебрались в райцентр лет двадцать назад, поближе к детям. Сыновья как раз затевали молочную ферму. Дело впоследствии пошло, стадо разрослось до тысячи голов. Все это во многом благодаря уму, хватке и старым связям самого Александра Владимировича, проработавшего тридцать лет замом начальника машинно-тракторной станции и, как он сам говорил, «способного отличить хрен от редьки». Старому дому дали хорошую цену – в ту пору из Листвянки люди еще не бежали кто куда, как потом, сломя голову. Скотину перевезли, быстро обжились в Боровском. О Листвянке старики теперь лишь вспоминали, встречая на базаре земляков или получив открытку на праздник от кого-нибудь из бывших односельчан.
Пару раз за все эти годы супруги Морозовы бывали на кладбище, но в саму деревню не заезжали. Не хотелось расстраиваться. Село стремительно пустело: сначала закрылась школа, потом почта, лет пять назад и вовсе – перестал ходить автобус, окончательно убедив немногочисленную местную молодежь в том, что никаких перспектив у села нет. В Листвянке осталась лишь пара десятков семей, в основном владельцев крупных земельных паев.
Когда-то скупив землицу по дешевке у менее предприимчивых соседей – как правило, доверчивых стариков или отчаянных горемык-пропоиц – новые собственники теперь сдавали пахотные участки в аренду и, надо сказать, жили вполне неплохо даже по городским меркам. Дома «успешных» сельчан можно было узнать по каменным фасадам, пластиковым окнам и сверкающим хромом иномаркам, стоящим перед новыми воротами. Остальное население Листвянки составляли доживающие свой век пенсионеры и дачники, ютившиеся в скособоченных избенках, да колготящиеся летом в огородиках – больше по привычке, нежели от реальной потребности. Словно отказываясь от огорода, они подписывали бы себе окончательный приговор. Два раза в неделю в деревню приезжала автолавка, в которой можно было купить все необходимое – от хлеба и овощей до, как говорили старики, самых разнообразных «товаров народного потребления» – типа китайских термосов или капроновых чулок с принтом под кружево.
Морозовы знали, что дом их, как и многие другие, давно пустует: на дверях висит замок, ставни заколочены, зимой и во двор не пройти – сугробы по пояс. Новые хозяева – почтальонша Зайцева с мужем-сварщиком Колей – прожили недолго. В надежде излечиться от бесплодия уехали куда-то на юг, перепродав дом заезжим цыганам.
Однако и пестрая семья не задержалась в Листвянке больше двух месяцев. В один из теплых весенних дней щуплого, с глазами испуганной птицы, мужичонку – отца оравы крикливых ребятишек – с крыльца скорым шагом, сверкая кожаными куртками, под руки повели оперативники. Рядом, прижимая к груди младенца и злобно выкрикивая что-то на своем языке, шлепала босиком его жена. Имени ее так никто и не узнал – между собой звали ее просто «Сэрой», как героиню популярного некогда шлягера. Потом по дворам шептались, будто за арестованным числились нехорошие дела – не то с торговлей, не то с крадеными машинами где-то аж в Ханты-Мансийске. В общем, съехали и цыгане, оставив после себя во дворе поржавевшую детскую коляску да несколько бутылок из-под дешевого шампанского.
А дом остался.
Между прочим, хороший дом. Сосновый сруб, обшитый первосортной вагонкой, с резными наличниками и сверкающей на солнце жестяной крышей. Во дворе – кирпичный гараж, баня, сараи в два ряда и даже погреб. Перед домом – палисадник с яблонями, сиренью и березой, которую еще отец Александра Владимировича сажал. В любые времена такое хозяйство сочли бы зажиточным, завидовали бы. Но вышло, как вышло – пустует теперь дом, некому по осени собирать яблоки. Разрушается все потихоньку…
Внезапное предложение Сергея съездить на «малую родину» взволновало Александра Владимировича. «Помру ведь скоро, – подумал старик. – А дома, где жизнь прожил, так и не увижу…»
– Сереж, ну чего там делать-то? – все же неуверенно возразил он. – Одно расстройство. Говорят, уж и никто не живет в Листвянке-то…
– Ну как же? Есть еще людишки. У нас тоже дом стоит пустой, как бабушка умерла, – я ни разу не был, попроведую заодно. Отец весной последний раз ездил, говорит, огород совсем зарос…
– Поехать, что ли… – задумался старик и повернулся к жене Насте. – Чего думаешь, мать?
Супруга Александра Владимировича, низенькая старушка с еще внимательными, по-хозяйски зоркими глазами, сидевшая поодаль на диванчике, лишь махнула рукой. В голосе ее чувствовалось раздражение:
– Ох, да чего там действительно смотреть-то? Разруху? Нет уж, мне пусть живая Листвянка лучше помнится. Чего ты сейчас туда поедешь? На поминки что ли?
Но Александр Владимирович уже принял решение.
– Едем, Серега. Иногда и поплакать нужно, чтобы вспомнить, что ты сам еще живой.
Сели в машину Сергея – иномарку, приземистую и, как показалось Александру Владимировичу, нарочито блестящую. Внутри пахло чем-то химически-чистым, и старик невольно вспомнил запах своей старой «Победы» – там обычно пахло сеном, бензином и пылью. Он устроился сзади, поджав длинные ноги, но они все равно упирались в спинку переднего кресла. Промелькнула мысль, что машину проектировали для людей другого, более компактного биологического вида. Но племянник нажал какую-то кнопку, сиденье отъехало, и места сразу стало много.
До Листвянки от Боровского было всего ничего – километров сорок. Сергей взял было приличную скорость, чтобы долететь одним махом, но Александр Владимирович тихо попросил:
– Не гони. Успеем…
Ехали молча. Сергей что-то наигрывал пальцами по рулю, будто продолжая разговор с кем-то невидимым. Александр Владимирович смотрел в окно. Поля были те же, перелески – те же. Только почему-то все казалось меньше, будто отдалилось. Знакомое когда-то все до скуки. А теперь?
Минут через двадцать показался указатель. «Листвянка – 5 км». Ржавый, кривой, с простреленной буквой «я».
Сергей краем глаза видел, как по мере приближения к родному селу старик начинал заметно волноваться. Барабанил сухими длинными пальцами по пластиковой панели, то поднимал, то опускал стекло, беспокойно ерзал в кресле, щурясь на показавшиеся впереди блестящие жестью крыши. Когда машина, миновав бывшее здание элеватора, устремилась к мосту, за которым стоял дом Морозовых, Александр Владимирович вдруг весь подобрался, резко подался вперед, к лобовому стеклу и громко сказал:
– Ну-ка, тормози Серега.
– А? – не понял Сергей, заглядевшийся на выводок гусей, щипавших мураву у одного из дворов.
– Тормози сейчас же! – почти закричал старик.
Сергей машинально вдавил педаль тормоза. Машина дернулась, обоих сильно качнуло.
– Дядь Саш, ты чего? – удивился племянник.
Старик молчал. Хмуро вглядывался в серые, потемневшие от времени силуэты домов за речкой, болезненно щурился, будто боялся увидеть что-то окончательно необратимое.
– Слушай, Серега… не могу я туда… – вздохнул Александр Владимирович. – Не потяну. Я ж помню, как отец этот дом собирал. Я ж в армию отсюда уходил. И Настю сюда привел. Вся жизнь тут. Вся. И радость, и горе. Боюсь, ты оттуда меня прямо на погост и повезешь…
Сергей попытался пошутить:
– А чего тогда мы ехали-то? За невестой мне, что ли?..
Но, увидев влажный блеск в глазах старика, тут же замолк. Тот тяжело задышал, потирал руки, будто внезапно продрог.
– Ничего, ничего… – пробормотал он, часто моргая. – Сейчас, пройдет…
Сергей понял – нужно просто подождать. Дать старику пару минут. Наконец Александр Владимирович сдавленно выдохнул и хлопнул в ладоши, взяв себя в руки:
– Все. Порядок.
– Назад? – спросил Сергей.
Старик на секунду задумался.
– Знаешь… Тут на соседней улице у меня дружок жил, ровесник мой. Виктор Васильевич – учителем в школе у нас работал. Отцу твоему, кстати, в свое время много двоек поставил. Может, к нему заедем? Авось жив еще…
– А почему нет? – оживился племянник.
Признаться, он немного стушевался при виде стариковских слез. И теперь рад был возможности сделать ему что-то приятное. Да и самому захотелось взглянуть на того, кто мучил двойками его отца – теперешнему кандидату физико-математических наук.
Дом учителя выделялся тем, что был одним из двух жилых на всю когда-то длинную улицу. Сергей лихо завернул к палисаднику, в последний момент ударив по тормозам и едва не влетев в свежевыкрашенные ворота. Дважды громко и протяжно посигналил.
– Ну, зачем это? – неодобрительно покачал головой Александр Владимирович. – Мы что, на пароходе, что ли?
Из калитки почти сразу вышел высокий, мосластый старик в застиранной ситцевой рубашке, заправленной в спортивные штаны. Пока Александр Владимирович, кряхтя, выкарабкивался из низкой машины, Сергей успел бегло рассмотреть бывшего учителя. Приятное, аккуратное лицо с чуть смеющимися, прищуренными на солнце глазами, кепка-«бабайка» из толстого ворса, длинные руки и особая стать, присущая только педагогам. Старик будто продолжал нависать над школьными партами, свысока, со своей высоты, оглядывая теперь уже не учеников, а окружающий его мир – копошащихся в куче навоза кур, пыльную проселочную дорогу, разросшийся у соседних домов чертополох.
Старики смотрели друг на друга насмешливо и удивленно, точно не веря, что им довелось свидеться снова. А может, просто сравнивали, кто из них сильнее постарел за эти годы.
– Ты, Виктор Васильевич, как был двухметровой оглоблей – так ей и остался! – протянул руку Александр Владимирович. Его лицо, обветренное, с сетью глубоких морщин у глаз и крупными, выцветшими на смуглом лбу пятнами, в один момент расплылось в светлой и доброй улыбке – такой после долгой разлуки встречают самых дорогих людей.
– А мне бабы тут разнесли, что ты болеешь шибко, – пожимая руку, вместо приветствия сказал Виктор Васильевич, глядя серьезно, даже строго.
И тут же просветлел, молодо хохотнул:
– А я им говорю: не дождетесь! Сашка еще меня переживет! Они, Морозовы – здоровые черти!
– Болел. Было дело, даже прооперировали. Ну да Бог с этим. Здорово!
– Здравствуй!
Старики сделали движение навстречу друг другу, будто хотели обняться, но с непривычки вышло как-то неловко – оба в последний момент отступили. Сергей заметил, что в своем на секунду проявившемся смущении они стали похожи на детей.