Хранители кедров

- Вы не представляете, - заговорил он, догоняя, - как я ждал все это время. Я не спал, Анна Григорьевна. Не спал, и каждую ночь я воображал вас. Ваши глаза, губы. Вашу шею... - Он запнулся, сглотнул. - Я мечтал целовать вашу шею, вот здесь, на изгибе. Я представлял, как вы откинете голову, как закроете глаза...

Анна Григорьевна остановилась, обернулась, посмотрела ему прямо в глаза долгим, тягучим взглядом, от которого у него подкосились колени.

- Я согласна, - сказала она. - Но не в доме, там мое брачное ложе. Там муж и дочери, они сейчас вместе занимаются французским. Я не могу рисковать своей честью, да и вашей тоже.

- Тогда где? - выдохнул он, почти задыхаясь.

Она повела рукой в глубь рощи, туда, где чернел огромный, непохожий на других кедр.

- Там, под старым кедром. Он станет свидетелем что мы оба выполнили части нашего уговора.

- Согласен, Mon sheer, - сказал он. - Ведите.

Они вышли на небольшую поляну, где старый кедр стоял, как часовой, отделенный от остальной рощи. Здесь было тихо, и даже ветер, гулявший по верхушкам, сюда не залетал. Пахло смолой, прелыми листьями и еще чем-то древним, тяжелым и могильным.

Анна Григорьевна расстелила на земле у ствола темно-зеленый, шерстяной плед, пахнущий лавандой. Карелин стоял рядом, переминался, не зная, куда деть руки.

- Садитесь, - сказала она, указывая на место у корней - туда, где сплетение корней образовывало подобие кресла, мягкого и удобного, если опереться спиной. Сядьте и смотрите на меня, я буду танцевать. Не торопитесь, у нас есть время.

Он сел, прислонившись спиной к шершавой коре, и сразу почувствовал, как по телу разливается тепло от самого дерева, будто внутри него тлел вековечный, невидимый огонь.

- Я сейчас... - начал он, пытаясь встать, но Анна Григорьевна приложила палец к губам.

- Тихо, - сказала она. – Смотрите же.

Она медленно расстегнула верхнюю пуговицу платья, потом вторую. Карелин замер, глядя, как открывается ее белая, нежная шея, с едва заметной голубой жилкой, бьющейся в такт сердцу. Затем круглые и гладкие плечи, чуть тронутые загаром, потому что она часто ходила по роще без шляпки.

- Снимите чепец, - попросил он хрипло. - Я хочу видеть ваши волосы. Помните, в гимназии... вы ходили с косой...

Она сняла чепец, тряхнула головой, и русые волосы рассыпались по плечам мягкой волной. Карелин застонал тихо, почти беззвучно, и его пальцы впились в кору, на которой он сидел.

- Еще, - прошептал он. - Пожалуйста, еще.

Она расстегнула еще одну пуговицу, а за ней еще. Платье сползло, открывая тонкую сорочку, сквозь которую угадывалась упругая грудь.

- Подойдите ко мне, - попросил он, уже не владея собой. - Дайте я поцелую вас...

- Нет, - сказала она твердо. - Вы сидите, я танцую, так мы договаривались. Смотрите и наблюдайте, ведь такого больше никогда уже не будет.

А внутри у нее уже страх упал тяжелой гирей вниз живота. Почему же ничего не происходит? И почему она вдруг поверила в какую-то небылицу? Сейчас ей придется звать на помощь мужа, он застрелит Карелина, и его будут судить. Их семья будет разрушена, а дом отнимут.

Она подняла руки, потянулась, и сорочка задралась, открывая гладкие и округлые колени с ямочками, которые Карелин запомнил еще в гимназии, когда она поднималась по лестнице. Он глядел, не отрываясь, и чувствовал, как по всему телу разливается чужой жар, словно кто-то изнутри подогревал его кровь.

- Анна... - прошептал он, и голос его стал чужим, сиплым, с присвистом. - Анна, что со мной? Мне... мне трудно дышать...

Он хотел встать, но не смог. Спина приросла к коре, руки прилипли к корням, ноги налились свинцовой тяжестью. Он хотел закричать, но из горла вырвался только тонкий, жалобный всхлип.

- Что... что вы со мной сделали? - прохрипел он, глядя, как Анна Григорьевна отступает на шаг, поправляет сорочку и спокойно надевает, и застегивает платье, будто ничего не случилось. - Я не могу двинуться!

- Это не я, - сказала она, глядя на него теперь холодно, без тени той страсти, что играла в ее глазах минуту назад. - Это ваша похоть с вами сотворила злую шутку.

Карелин дернулся, попытался вырваться и вдруг почувствовал, как корни сжимают его тело, обвивают ноги, талию, грудь, впиваются в спину тысячами мельчайших, острых игл. Он тонко взвизгнул, и повалился лицом вниз, на плед, на лавандовый запах, на сухую, жесткую траву.

Тело его билось в конвульсиях, корчилось и хрипело несколько секунд, а Анна Григорьевна крестилась, и читала молитву, которой ее учила старая няня: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое...»

Неожиданно все кончилось. Карелин встал медленно и неуклюже, как кукла, которую дергают за нитки. Лицо его было бледным, глаза открытыми, но невидящими. Он повернул голову, и Анна Григорьевна увидела, как его губы шевелятся, пытаясь что-то сказать.

- Хозяйка, - выдохнул он наконец, и голос его был не его - шипящий, картавый, с присвистом. – Молодессс, управилась.

Анна Григорьевна отступила на шаг и прижала руки к груди.

- Так это правда? - спросила она шепотом. – Ты теперь некий Тихон?

- Я, - ответил он, и его губы губами Карелина сложились в кривую, страшную улыбку. — Я теперь здесь, в этом теле. А тот, кто хотел тебя, хозяйка... он теперь там, в кедре. Присла его оцередь зотосения.

Он сделал шаг, затем другой, привыкая к новым ногам, к новым рукам и к новой, незнакомой плоти. Неуклюже поклонился, и пошел прочь из рощи в ту сторону, где была его карета. Анна молча пошла за ним, но через несколько шагов мельком оглянулась.

Быть может ей показалось, но на стволе, там, где недавно сидел Карелин, появилось бледное и испуганное лицо с открытым ртом и глазами, полными ужаса. Оно еще не обросло вековой корой, еще не затянулось смолой, но уже не могло кричать. Только смотрело на нее и на небо, да на тайгу, которая приняла его навсегда.

Писарь и кучер дождались своего господина. Он вышел из рощи спустя пол часа, взъерошенный и бледный. Садясь в карету, он протянул Анне Григорьевне кожаный портфель:

- Бумаги в порядке! Все! Мозете не беспокоиться! – шепеляво объявил он.

Карета скрылась в облаке пыли, и Анна Григорьевна проводила ее взглядом, потом взглянула на портфель. Развязала тесемки, внутри лежали бумаги: и старые, времен Миклашевского, и новые, с печатями городского магистрата, и еще какие-то, которых она не поняла. Она сложила все обратно, и пошла в дом, где Федор Петрович сидел у окна с ружьем на коленях на тот случай, если бы что-то пошло не так.

- Все кончено, - сказала она, опускаясь на стул. - Он уехал, бумаги у нас. Тебе нужно взглянуть, но мне думается, что с ними теперь полный порядок.

Шумилов отставил ружье, подошел к жене и обнял.

- Ты такая смелая женщина, - сказал он. – Я восхищен! Я не знал, что ты такая!

- Я сама не знала, - ответила она, положив щеку в его открытую ладонь, и слезы, одна за одной, вытекали горячими бусинками из ее глаз.

А за окном шумели кедры. Им не было дела до людских дел, до подлых желаний, до чистых победи грязных поражений. Они стояли так же, как и до этого стояли годами: черные, смоляные, вечные.

Тайга хранит свои тайны, и будет хранить вечно.