Когда все были пионерами

– Ну что, малые, поплывем на Березину?

– А спорим, не доплывете, – елейно говорит Сашка, – у поворота пойдете ко дну.

– А ты не бойся, Саш, – сощурившись отвечает Юрка. – Мы возле берега пойдем, как только наберем воды, – причалим. У нас совок есть; вычерпывать будем. Поплыли?

– А-а, врете вы, – дребезжит недоверчивым смехом Сашка.

– Кто, я вру? А ну иди сюда, рахит, – хватает Юрка пытающегося удрать щуплого мальчишку. – Ну, говори, щень, – заламывая локоть, издевается дурашливый парень. – Я китайский разведчик…. Называй явки, пароли, куда рацию дел? Ну, быстро!

– Уй, больно! А-а… Я китайский разведчик, – хныкая, смеется Сашка. – Пусти, дурак, я все папе расскажу.

Юрка вяло смотрит в сторону купальни, отпускает жертву.

– Ладно, Саша. Ща, поедем, все будет нормально, А ну, расскажи свой стишок.

Сашка веселеет, принимает лукавый вид, побольше набирает воздуха в легкие.

– …А как подхватишьтрипертурцернарцертурцер

вер-верца

А шишкасперцемсиськасдверцем, мотовило,

хоп-ца-ца!

Он громко свистит, подскакивает, и с чувством щелкает пальцами в знакомом знаке совокупления. Смеются малые, гогочут подростки. Один из них, незаметно приблизившись к Сашке, резким движением стаскивает его трусы…

– Дурак, что ты делаешь!

– Саш, зачем тебе такой большой…

Пытающийся быстро одеться малый по-мужски, матом, поясняет назначение органа, доставляя непередаваемое удовольствие присутствующим…

Полуденное солнце разогревает загорелые тела. Скоро веселая компания вновь погружается в судно. Андрей, цепляясь за борт, усаживается на корточки. Последний парень сильно толкает лодку, запрыгивает. В путь! Обломок весла поочередно переходит из рук в руки. Двинулся назад зеленый обрывистый берег с наклонившимися к воде задумчивыми кустами. Солнышко скачет, улыбается в ленивых темных волнах. Влажные гнилые доски раздвигают, подминают круглые большие листья с кувшинками, мерными толчками продвигаются вперед.

«Юра, дурак, не отплывай так от берега», – ноет Сашка; Андрей молча трудится черпаком, однако, вода прибывает. «Кажется, доплывем». Русло реки бороздят частые моторные лодки. Волны катастрофически раскачивают утлое судно. Сашку высаживают на мелководье, лодку направляют к середине устья протоки для затопления. Вновь визги, крики, бултыхание… Андрей, лихорадочно работая руками, вынырнул на поверхность, оглянулся, пытаясь сообразить, какой берег ближе. Вода залила глаза и уши. Он погружает голову, резко встряхивает, отплевывается, и вдруг получает страшный удар в лицо неожиданно всплывшим тяжелым корпусом лодки. В самый первый миг, когда еще не отзвучал ужасный тупой хруст, в какой-то резко установившейся тишине сознания, которое еще не затопила волна боли, он почувствовал невыразимое спокойствие и услышал собственный участливый, как бы посторонний голос: «Ну вот, кажется глаз выбили?» Мальчишка замер в этом покое, отчетливом, веском, как ощущение самого себя, внутренне потрогал пораженное свое лицо, проводил мелькнувший  смутный образ девчонки в белом и, кротко пожав плечами, грустно сказал: «Что ж, буду жить без глаза…» Только небольшое сожаление шевельнулось при мысли о сегодняшней поездке. Вместе с ним Андрюша вернулся к действительности и, барахтаясь, хлебая воду, закричал в нахлынувшей боли со страхом.

Сильные руки подхватили его, вытащили на берег. Глядя одним глазом на частокол голых ног, Андрей громко, обиженно орал. Подростки, матерясь, толкались над ним.

– Тихо, стой! Откуда кровь течет?

– Надо подорожник приложить…

– Какой подорожник! Тут так хлещет…

– Мужики! Надо скорее на первую купальню, в медпункт…

Вновь руки подхватывают его, и властно тащат в воду, затем несут, сотрясая мутную панораму неба с набежавшими облаками. На пляже подбегают полуголые мужчины, женщины, мелькают страшные глаза и раскрытый рот Сидоровой. Андрей плохо видит, чувствует соленую, теплую кровь на губах; замолкает. Кто-то усаживает его на багажник велосипеда, другие, поддерживая руками, тяжело дыша, бегут вместе с ним, Коровы близко и шумно вздыхают. Обернувшись на звук, Андрей  соображает, что нового ему открылось, – восклицает к общей радости: «Вижу, вижу!» Ободренные спутники скоро останавливаются возле палатки со спасительным красным крестиком. Мужественный, спортивный дядя шоколадного цвета в узеньких детских плавках, положив руки на бедра, недовольно смотрит, как Андрюшу снимают с велосипеда.

– Ложите на траву, – командует он, хмурясь, наклоняется к притихшему мальчишке. Твердые пальцы больно мнут нос, другая рука крепко держит голову.

– Уй, больна! – шепчет Андрюша. Дядя поднимается, скрывается в палатке. Через минуту выходит с подносом, на котором вата, пузырьки, пинцет, большая банка с йодом.

– Не пробил кости? – хрипло спрашивает Юрка из окружения суровых, по-военному сдержанных подростков.

Дядя молчит, приподнимает голову Андрея, подносит к его лицу пузырек с какой-то жидкостью.

– Закрой глаза, – тихо и просто говорит он Андрею и сразу начинает что-то лить в рану. Закололо-закололо мелкими частыми иголочками, но не больно.

«Перекись», – слышит он сморщенный Сашкин голос.

«Не открывай», – опять близко, спокойно требует дядя, твердо держа его голову.

«Если кровь течет, можно саму рану не мазать» – опять тараторит Сашка, – так, вокруг только…

Огонь! Огонь, жгущий кости… М-м-м, как больно! Выдержал!

– Все, молодец. Ну-ка, давай встанем, – дядя властно тянет его за руку.

– Можешь стоять? Голова кружится? Не тошнит?

– Не.

– Садись. Нос цел, кожу, правда, ободрал всю. Нырнул, что ли?

Он выслушивает историю произошедшего, требует немедленного уничтожения судна. Наклонившись, еще раз внимательно осматривает рану.

– Ничего, кровь шла из носа и бровь рассек. Будет шрам, как у меня, – показывает он лысый бугор над глазом. – Придешь домой, возьми молоток, заверни в чистую салфетку и приложи сюда. Хотя бы час так с молотком посиди… Интересно, конечно, что ты расскажешь маме…