Станция «Европа»
- -
- 100%
- +
Лана стягивает с него шарф, расстегивает тулуп, чтобы ему было проще дышать, поворачивает его на бок.
Вжик-вжик-вжик.
— Очнись, — говорит Лана и снова трясет его за плечо.
Думает, что будет, если брат не очнется. Что ей тогда, наверно, придется тащить его на себе, если только отец не объявится раньше.
Достает флягу, льет ему на лицо немного воды. Марк приходит в себя и тут же начинает кашлять. Лана ждет, пока он прокашляется, помогает ему встать. На какое-то мгновение ей кажется, что он опять начнет заваливаться на своих ватных ногах, но брат стоит. Пока. Лицо бледное, потерянное. Выглядит так, словно сейчас заплачет.
— Мы должны найти папу. Сможешь идти?
Марк кивает и, похоже, только сейчас вспоминает, что случилось, потому как хватает Лану за руку, прижимаясь к ней всем телом, и нервно озирается по сторонам.
— Пауки ушли, — успокаивает его Лана. — Идем, идем.
Вжик-вжик-вжик.
Тянет его за руку, но Марк и без того держится за нее так крепко, что ей трудно идти.
— Пусти, не хватайся ты так. Пусти. Просто не отставай.
Но Марк не слышит, идет рядом с ней, шаг в шаг, вдох-выдох, сжимает ее руку своими маленькими ладошками, боится ее потерять. Даже сквозь куртку Лана чувствует, как он дрожит.
Вжик-вжик-вжик.
В луче фонаря — только повисшая в воздухе пыль. За этой пылью Лана не сразу замечает гору обломков прямо посреди туннеля. Пытается её обойти, водит фонарем влево-вправо, вверх-вниз, но проход завален окончательно и бесповоротно. Что бы отец там ни взорвал, силы взрыва хватило, чтобы обрушить потолок туннеля.
Это невозможно, думает Лана, а потом: отца завалило камнями. Внутри все холодеет.
— Туннель завалило.
Марк сначала не понимает, что она хочет сказать, но потом до него наконец доходит. Поднимает на нее глаза, которые кажутся желтыми в свете фонаря.
Вжик-вжик-вжик.
— А папа?
— Папа — там, — сглатывает Лана, показывает рукой на обвал. — Мы не сможем…
Она не успевает закончить предложение, как он вырывается из ее рук, забирается на обломки и начинает раскидывать камни.
— Папа! Папа!
Лана хватает Марка за ворот куртки, тянет к себе.
— Стой! Камни могут обрушиться. Перестань, прошу тебя!
Марк сопротивляется, пытается вырваться, но она держит его крепко. Так крепко, как никогда никого не держала. Отца уже потеряла. Двух потерь в один день она не выдержит. Пока она пытается удержать Марка, фонарь гаснет, оставляя их в полной темноте.
Стоят, обнявшись. Марк дрожит, словно его холодной водой облили. Лана чувствует, как бьется его сердце, и думает: только бы он не потерял сознание.
Пытается его успокоить, гладит по голове, шепчет какие-то ласковые слова. Сама себе удивляется, откуда в ней такая забота. Целует его в макушку. Голова его пахнет сосновым лесом. Не отдам тебя темноте, думает. Мы теперь только вдвоем.
Но Марк больше не борется, не пытается вырваться из ее рук, просто молча дает себя обнимать. Несколько раз зовет отца в темноте, поначалу громко, а потом все тише и тише. Лана тоже пытается, ищет щели в завале, подносит губы к самым камням, но обломки поглощают их голоса, не пропускают на другую сторону.
Или там больше нет никого живого.
Когда они теряют надежду и уже решаются двигаться дальше, то слышат какой-то звук, как будто скребется кто-то, а потом вроде бы голос отца:
— Ла… ой.
— Папа! — кидаются оба к камням.
— С ва… се по…ке? — голос его такой приглушенный и слабый, что кажется, он говорит с ними с другой планеты.
— Да! Да! — кричит Лана, складывая ладони лодочкой и прижимая их к валунам. — Ты на той стороне?!
— Да… Не… можете… ам… о…. идти.... дальше….
Марк смотрит на Лану.
— Я не понимаю, что он говорит.
— Он говорит, что мы должны идти дальше, — растерянно отвечает Лана.
Брат машет головой.
— Мы тебя вытащим! — снова кричит Лана вглубь завала.
Кричит, а сама думает: как? Любой валун тяжелее их обоих, вместе взятых. Даже если они сдвинут один, то на следующий у них сил не хватит. К тому же можно устроить новый обвал, и тогда они окажутся под камнями.
Отец словно читает ее мысли.
— …шком опасно… я…иду …. через… горы…. ждите меня …. ороде… у ворот.
Марк снова качает головой.
— Мы не бросим его тут. Не бросим, слышишь?
Кидается на валуны.
— Папа! Мы тебя сейчас достанем!
— Марк, Марк, — обнимает его Лана, — прошу, не надо. Мы не сможем это разобрать. Не сможем. Мы только сделаем все хуже, и тогда папе придется спасать нас.
— Тро…, — доносится слабый голос отца из-за валунов, тихий, как шепот ветра в ночи, — все …удет …хо…шо… ду… вас ….городе…. слушайся…. Лану.
Марк начинает тихо плакать, почти беззвучно, как отец, сотрясаясь всем телом, плечи так и ходят вверх-вниз. Лана плачет вместе с ним. В темноте плачется легче — никто тебя не видит.
— Ухо..те…час, — долетают до нее слова отца. — Слы… те…ня?
— Да, — говорит Лана, но никак не может заставить себя встать с колен. Знает, что им нельзя задерживаться тут надолго.
Марк ничего не говорит. Просто стоит рядом с Ланой, думая о чем-то. Они еще долго стоят так. Лана сама не знает, сколько проходит времени, прежде чем они приходят в себя.
Вжик-вжик-вжик.
Высвечивает лицо брата.
— Марк. Ты меня слышишь?
Кивает. Шмыгает носом.
— Помоги мне. Держи фонарь, мне надо кое-что найти. Знаешь, как он работает?
Марк берет фонарь, но ему не хватает сил и приходится нажимать рукоятку двумя руками.
Лана достает из рюкзака старую футболку, рвет ее на лоскуты, наматывает их на конец стрелы, обвязывает тесемкой, чтобы держалось лучше. Факел получается хилый на вид, но все же лучше, чем ничего.
Затем достает баллон WD-40, который нашла в сарае. Думает, хорошо, что не выкинула. Другого розжига у нее нет. Направляет трубочку на лоскуты, нажимает кнопку. Ничего не происходит.
Приехали, думает, трясет баллоном и снова нажимает. Повторяет это несколько раз, пока из трубочки не брызжет вонючая жидкость.
Когда заканчивает, убирает все в рюкзак, только баллон оставляет в кармане на тот случай, если факел прогорит до того, как они выйдут из туннеля. Лезет в карман за зажигалкой.
Чирк-чирк.
Факел загорается.
— Теперь можем идти, — говорит брату, который сидит и смотрит, что она делает. — Нужно поторопиться, может, успеем выйти наружу до наступления ночи.
Марк кивает. Глаза у него по-прежнему красные, но уже сухие. Видимо, выплакался. Лана знает, что эти слезы были не последними. Ей и самой хочется плакать, но сейчас у них на это нет времени — нужно выбираться из туннеля, пока не вернулись твари и у них не кончился розжиг.
Еще какое-то время они стоят и молча смотрят на завал. Потом так же молча поворачиваются и уходят в туннель. Марк цепляется за карман ее куртки, почти отрывает его, но Лана ничего не говорит.
— Как думаешь, папа долго будет идти в обход? — спрашивает Марк.
— Не знаю. Он ведь пойдет через горы.
— Там опасно?
Лана пожимает плечами.
— Мы тоже пойдем через горы? — спрашивает Марк.
— Нет. Выйдем из туннеля и направимся в Белый город, как и планировали. Будем ждать папу там.
Марк кивает, словно именно это он и хотел услышать, а потом говорит:
— Думаю, он сможет.
— Я тоже так думаю, — говорит Лана и сжимает руку брата покрепче.
Глава 9
Они останавливаются только пару раз, чтобы попить воды. Горло у Ланы пересохло и першит от пыли, но она делает лишь два глотка. Кто знает, когда они снова смогут набрать воды.
— Вот, возьми еще, — говорит она и протягивает свою бутылку Марку, который облизывает губы после каждого глотка, словно пробуя воду на вкус.
Но брат качает головой.
— У меня еще есть вода. Я голоден.
— Знаю. Я тоже. Выйдем из туннеля, попробуем что-нибудь поймать.
— Что?
— Зайца. Или белку.
Факел горит еле-еле, и временами Лане кажется, что он вот-вот погаснет, но менять намотку ей приходится лишь два раза. Жидкости в баллоне с WD-40 хватает на то, чтобы хорошо пропитать старую ткань, которая загорается с первого раза и не гаснет долгое время.
Иногда из темноты доносятся непонятные шорохи, будто кто-то скребется о камень. Лана поворачивает факел на звук, но выхватывает только стену и пол.
Если там кто-то и прячется, то у него хорошо получается. На всякий случай Лана достает из рюкзака топорик и вешает себе на бедро, рядом с охотничьим ножом. Из лука она стреляет увереннее, но в темноте лучше, чтобы под рукой было что-то, чем можно будет отбиваться одной рукой.
Трогает живот, прислушивается: есть там кто живой? Когда-то читала, что у беременных бывают выкидыши после сильного стресса. Интересно, у нее был сильный стресс? Незаметно запускает руку себе в штаны и трогает себя там. Сухо. Наверное, это хорошо. Выкидышей у нее никогда не было, но она уверена, что там все было бы мокро, случись он у нее. При мысли о выкидыше становится тяжко на душе. И слово такое, отвратительное…
Лана смотрит на брата, который бредет рядом, как всегда, глядя себе под ноги, думает: может, рассказать ему, но потом гонит эту мысль прочь. Все равно не поймет. Да и какой смысл? Понимает, что просто хочет выговориться.
Мама бы меня поняла, говорит она себе, и вспоминает, как та засмеялась, когда Лана прибежала к ней с первыми месячными, а потом обняла и все объяснила. Отец бы тоже понял, думает Лана и тут же поправляет себя: поймет. Обязательно поймет, когда они встретятся.
— Свет, — говорит вдруг Марк.
Его голос вырывает Лану из её мыслей. Поначалу она думает, что брат говорит про факел, но потом замечает далеко впереди яркую точку, которая мерцает, словно одинокая звезда в ночном небе.
— Дошли? — говорит она и чувствует, как сердце бьется чаще.
Ноги, кажется, сами несут их вперед. Идут быстрым шагом, почти бегут, но Лана не дает Марку разгоняться.
— Стой, не беги, не беги. Скоро уже, потерпи еще немного.
Но сама то и дело начинает шагать шире и чаще; сама торопится выбраться из этого подземелья, вдохнуть полной грудью свежего воздуха, очистить легкие от этой гнили, которая расползается по ее телу, отравляет и ее, и ее ребенка.
Сколько человек через этот туннель прошло, а сколько еще твари сожрали. Может, они первые, кто добрался так далеко. Первооткрыватели, блин.
Метров за сто до выхода факел догорает. Лана бросает его на пол. Больше он ей не понадобится. Стрела — бог с ней, кончик и так обгорел, толку от нее ноль. Пусть лежит тут, гниет вместе со всем этим туннелем.
Яркий свет, проникающий снаружи, слепит глаза. Смотреть больно, но она не смеет их закрыть. Хочет видеть, что там, за туннелем, куда они идут, какой он, новый мир, но глаза еще не привыкли и все, что она видит, — это просто большое яркое пятно, расползающееся у нее перед глазами.
Может, и нет там ничего, и они просто идут в пропасть, на дне которой торчат острые скалы и живут черные волки, которые питаются только падалью.
И свет во тьме светит.
Вот опять, думает. Откуда это все берется? Какой свет, какая тьма? Почему эта фраза не дает ей покоя? Снова пытается вспомнить, где она ее вычитала, но не может. Знает только, что точно не в комиксах. Надо будет порыться в какой-нибудь библиотеке. Может, на нее найдет вдохновение, и она вспомнит.
Лана чувствует, как Марк виснет у нее на руке.
— Пусти, хватит цепляться, мы почти вышли.
Но брат как будто не слышит. Смотрит на свет, который уже все ближе и ближе, глаза круглые, лицо бледное.
— Чего ты боишься?
— Вдруг там чудовища?
Лана хочет фыркнуть, но вместо этого просто гладит Марка по голове.
— Нет там никаких чудовищ. Все чудовища остались там, — показывает рукой через плечо.
А сама думает: что, если брат прав? Тут же пытается заглушить эти мысли, но некоторые мысли как черная плесень: если появилась в доме, ничем ее уже не вытравить.
Прочь, прочь, думает, вглядываясь в яркий полукруг, за которым уже можно различить долину и высокие сосны. Таких высоких она еще никогда не видела.
Может, правы те, кто говорит, что в Белой долине все совсем иначе, что деревья тут живые, как люди, и что в озерах тут до сих пор водится рыба размером с человека, которая может даже ребенка утащить под лед, а уж если такую поймаешь, то на месяц мяса хватит.
Все эти байки она много раз слышала от друзей и знакомых, последний раз от этого старика Мин Су, который и подбил их на путешествие. А уж сколько раз ей про это Кай рассказывал при свете огня, она и не вспомнит.
Лежат, бывало, на шкуре в снежной пещере после того самого, у нее еще звездочки в голове кружатся, а Кай уже откидывается на спину и давай языком чесать про Белый город, про троллей, которые людям помогают дома из камня строить, про то, что простой каменщик за год может тут на избу накопить, про какие-то многоэтажки — дома, вырубленные в скале один над другим так, что в одной скале до ста человек может жить, и при этом дом у каждого свой. И не остановить его, но рассказчик он хороший и Лане хочется, чтобы он говорил еще и еще: про ледяные фонтаны, городские праздники, на которых, по слухам, до ста быков закалывают и на центральной площади на вертелах жарят, а потом все вместе едят. И она сама не замечает, как снова начинает его целовать и шептать ему на ухо: возьми меня, возьми меня с собой, но потом вспоминает, что не может оставить отца, не может бросить брата, по щекам слезы бегут. Кай успокаивает ее, гладит по распущенным волосам, говорит, я тебя заберу, слышишь, будешь моей женой, а отец твой и брат будут с нами жить, а что, почему бы и вам не перебраться в Белый город, у моих родных дом большой, все поместятся. Там и врачи, говорят, хорошие, вылечат твоего брата. А Лана кивает и улыбается, верит ему, представляет, как они все вместе станут жить в этом чудесном Белом городе, молится, чтобы так все поскорее и было…
Лана так задумалась, что не сразу замечает, что потолок туннеля над головой сменяется небом.
— Ну вот, — говорит она и прижимает Марка к себе.
Под глазами у него круги, щеки запавшие, лицо бледное. Лана не помнит, когда последний раз видела его таким уставшим.
— Тебе надо отдохнуть.
Марк мотает головой.
— Я хочу есть.
— Знаю. Сейчас что-нибудь придумаем.
Лана раздумывает, не остаться ли на ночь прямо здесь, у выхода, но мысль о том, что во сне на них могут напасть твари из туннеля, пугает ее. Уж лучше спать под открытым небом. Надо только хороший костер развести да собрать веток побольше. Накроются одеялом. Уж до утра как-нибудь доживут. Но сначала надо поесть. Только сейчас она чувствует, насколько сама проголодалась.
Осматривается. Впереди расстилается долина. Лана снимает с плеча лук, опускается на колено перед братом.
— Надо раздобыть еды. Одного я тебя оставлять не хочу. Ты сможешь идти?
— Смогу.
— Надевай снегоступы. Пойдем вдоль дороги.
Дорога ведет вниз. День почти подходит к концу. Солнце висит где-то над горами справа, но его не видно из-за высоких деревьев, которые, кажется, подпирают собой небо. Во всем остальном пейзаж ничем не отличается от Южных земель — повсюду лес и снег, и снега столько же, если не больше.
Пока были в туннеле, Лана все-таки привыкла к твердому полу, теперь кажется, что неудобно ходить по снегу. Без санок Марк идет медленно, почти плетется, ноги в снегоступах еле поднимает. Так мы далеко не уйдем, думает Лана, но санки остались по ту сторону туннеля, а ничего другого они придумать не смогут. Придется подстраиваться под его шаг. Она останавливается, ждет, пока Марк доковыляет до нее. Надо будет ему сказать, чтобы не в землю смотрел, а перед собой. А то так и в пропасть или в снежную ловушку угодить недолго.
Деревья высокие и густые — а лес совсем пустой. Они не видят ни птиц, ни белок. Как будто все повымирали.
Что мы будем есть, думает Лана и смотрит на брата, который совсем уже без сил. Говорит:
— Дальше мы не пойдем. Заночуем тут.
Марк поднимает на нее глаза, смотрит непонимающе.
— А еда?
— Ты же сам видишь, что тут пусто, — вздыхает Лана. — Главное, что вода у нас есть. До утра протянем. А там, может быть, повезет.
Брат молчит, задирает голову вверх, изучает верхушки деревьев, словно пытается разглядеть там что-нибудь живое и пригодное в пищу. Потом скидывает рюкзак на снег.
— Значит, нам надо развести огонь, — говорит он деловито, как будто она сама не знает.
— Стой тут, я соберу дров.
Через пятнадцать минут уже сидят у костра. Шкуру кинули прямо на снег рядом. Сварили чай из сосновых иголок, сидят, пьют и смотрят на огонь.
Чай крепкий, согревает хорошо, но желудок все так же стонет от голода. Дожить бы до утра, думает Лана, но успокаивает себя: не в первый раз они голодают. Бывали дни и похуже.
Она вспоминает, как однажды все вместе, еще с мамой, они пошли на охоту и попали в ледяной ураган. Спрятались в какой-то пещере. Сидят, смеются, думают, что через пару часов все закончится и можно будет вернуться домой. А ураган не утихает, только усиливается. В итоге почти два дня там просидели без еды и воды. Вот тогда был экстрим, думает она, отхлебывая соснового чая из горячей чашки. А сейчас уж как-нибудь переживем.
Марк тоже молча пьет, громко прихлебывает. От тепла костра и горячего чая щеки разрумянились, но глаза все такие же молочно-пустые.
— Сделать еще чай? — спрашивает Лана.
— Я хочу спать.
— Хорошо. Можешь ложиться.
— А ты?
— Я еще немного посижу. Посторожу тебя.
— Только, пожалуйста, не уходи никуда, когда я усну.
— Куда я могу уйти?
— На охоту, например.
— Какая охота ночью? Ну, всё, спи, спи.
Брат ложится на шкуру, укрывается одеялом.
— Я очень голодный.
— Я тоже. Постарайся об этом не думать.
— А о чем еще думать?
— Не знаю, тебе решать. Я же не могу думать за тебя.
— О чем будешь думать ты?
— Пока не знаю.
— О Кае?
— Нет, о Кае я думать не буду.
— Хорошо. Давай вместе думать о папе.
— Ты считаешь, ему это поможет?
— Я не знаю. Но мне кажется, что он думает сейчас о нас. Если мы все будем думать друг о друге, то мы найдем друг друга быстрее.
Волосы Марка спутались и засалились, черствые, как снежная трава. Надо будет его помыть, думает Лана. Найти какую-нибудь пещерку, нагреть воды, и хорошенько стереть с него всю эту грязь. Ей и самой не мешало бы помыться. Недели две уже, наверное, даже не вытиралась.
Брат засыпает. Лежит на шкуре, рот открыт, подрагивает мелко во сне.
Лана натягивает одеяло на него повыше, почти до самой головы, садится рядом с ним, смотрит в огонь.
Чувствует, как внутри все пустеет, словно кто-то открыл кран в ее душе и теперь через него из нее вытекает вся жизнь. Но вспоминает, что она теперь не один человек, а два, хоть второй еще не обозначился. Сидит где-то там внизу живота, затаился, ждет своего часа. Ждет, когда можно будет родиться в этот бессмысленный мир, где его не ждет ничего, кроме вечного холода и голода. Проще было бы, если бы не рождался, думает Лана, но ей тут же становится стыдно. Трогает живот рукой, поглаживает его. Прости, говорит она, я это не всерьез. Просто я еще никогда не была мамой и не знаю, что меня ждет.
Свет.
Лана вздрагивает. Что это за голос? Перед глазами вспыхивают и исчезают яркие круги. Как будто кто-то фонариком посветил в лицо.
Она зажмуривается, хватается за голову. Я сошла с ума. Что со мной происходит? Откуда все это идет? Зажимает уши, боится опять услышать что-нибудь, но слышно только, как кровь бежит по артериям. Пытается дышать размеренно, но сердце стучит так часто, что никак не получается задержать дыхание.
Вдох, выдох. Вдох, выдох. Не так быстро, черт побери, вот так: вд-о-о-о-х.… в-ы-ы-ы-дох. И так пару раз. Через минуту все проходит. Что это было? — думает Лана.
Она сидит еще какое-то время в тишине, слушая треск костра. Сна ни в одном глазу. Пытается понять, чувствует ли еще голод, но внутри все затихло, как будто и нет никакого голода. Нет никаких желаний. Хочется только сидеть и вечно смотреть, как огонь пожирает дерево.
Нет ничего сильнее огня. Чтобы вырасти, дереву нужны десятки, если не сотни лет. А огонь пожирает его всего за час. Где здесь справедливость? Где тут здравый смысл? Кто вообще так придумал, что огонь — главная сила на планете?
Лана берет котелок и идет к ближайшей сосне нарвать иголок, чтобы заварить еще чая. В ночи кажется, что скрип снега от ее шагов разлетается по всему лесу, до самых гор за ним. Лана оглядывается по сторонам: интересно, есть тут тролли?
Срывает с ветки немного колючек. Подносит их к носу, закрывает глаза, вдыхает. Хвойный аромат кружит голову. Выпью еще кружечку – и спать, думает она. Открывает глаза и видит его.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.