Адаптация. Наследие. Книга вторая: Дорога на ЮГ

Глава 1: Ржавчина и надежда

Часть 1: Прыжки в луже

Возвращение от дымящихся руин Кольской сверхглубокой заняло у нас несколько часов тяжелого хода по промерзшей, безжизненной тундре. Мы брели молча, оглушенные пережитым, пока впереди, в серой арктической мгле, не показался знакомый участок разбитой трассы. Именно здесь, прямо посреди асфальта, чернела та самая ртутная воронка портала, через которую мы надеялись перебросить себя обратно за океан, прямо на улицы Нью-Йорка.

Я сделал глубокий вдох, сжал кулаки, ожидая привычного запаха озона и пронизывающего холода перехода, и решительно шагнул прямо в центр аномалии. За мной, зажмурившись как перед прыжком с парашютом, прыгнул Сэм, следом шагнули майор Буров, Рауль и наш молодой боец Коля. Мы инстинктивно сгруппировались, готовые к пространственному рывку и бою на той стороне, но... абсолютно ничего не произошло.

Мы стояли по колено в вязкой, переливающейся жиже, которая больше не пульсировала ни красным, ни лазурным светом. Она просто противно чавкала под нашими тяжелыми армейскими ботинками. Сэм растерянно подпрыгнул, громко шлепнув подошвами, потом еще раз. Мы выглядели как кучка идиотов, как малые дети, самозабвенно и бессмысленно прыгающие в грязной весенней луже после дождя. Портал был мертв. Энергия иссякла.

— Матерь Божья, да она сдохла! — звенящую тишину разорвал счастливый, почти истеричный хохот Рауля. Мексиканец с трудом вытащил ноги из слизи, выбрался на сухой асфальт и упал на колени, воздев руки к бледному небу. — Никакой Америки! Никаких полетов через этот адский блендер! Слышишь, Кинг? Мы возвращаемся к моему уазику!

Мы действительно вернулись к машинам, оставленным в паре километров южнее в небольшой ложбине, скрытой от ветра. Зеленый УАЗик и массивный военный КамАЗ, груженный ящиками с патронами и огнеметами, стояли запорошенные легким снегом. Рауль подбежал к «козлику», буквально обнял его ледяное, поцарапанное крыло и ласково похлопал по капоту, словно извиняясь перед живым существом за то, что мы хотели его бросить.

Напряжение последних недель, державшее наши нервы натянутыми до предела, внезапно отступило. Мы разбили лагерь прямо на обочине между двух машин, растянув над головами кусок брезента от пронизывающего полярного ветра. Коля, проворный и хозяйственный, быстро соорудил костер из пустых деревянных ящиков из-под патронов. Огонь весело затрещал, отбрасывая теплые, по-настоящему живые блики на наши уставшие, измазанные сажей и запекшейся кровью лица.

Буров молча достал из кабины грузовика старую, потертую на сгибах бумажную карту автодорог России и бережно разложил ее на прогревающемся капоте УАЗика. Майор оперся тяжелыми руками о крылья машины и долго смотрел на сложную паутину красных и синих линий. Впервые за долгое время в его взгляде читалась не обреченность, а холодный, стратегический расчет.

— Значит так, орлы, — хрипло начал майор, обводя нас взглядом. — Порталы обнулились, легкого пути не будет. До Москвы по трассе «Кола» — без малого две тысячи километров. Маршрут: Мурманск, Мончегорск, Петрозаводск, Питер пройдем по объездной, потом Тверь и, наконец, столица. В нормальное время это два дня пути. Сейчас — это две тысячи километров через чистый ад.

— Мы не просто поедем, майор, — твердо сказал я, глядя на расстеленную карту. — Мы превратим этот КамАЗ и УАЗ в ядро будущего бронепоезда. Будем заходить в города на трассе. Мончегорск, Медвежьегорск, Лодейное Поле. Там остались живые люди, женщины, дети, которые прячутся по подвалам. Мы заберем всех, кого сможем, найдем припасы, топливо, запчасти. Соберем мощный караван. Если мир катится в бездну, мы проедем по ней на гусеницах и с огнеметами.

Буров криво, но искренне усмехнулся и кивнул. В этот момент Коля с заговорщицким видом вынырнул из глубины кузова КамАЗа, держа в руках пузатую стеклянную бутыль с мутной жидкостью. — Трофейная, товарищ майор! Настоящий самогон! Нашел под сиденьем у водилы грузовика, царство ему небесное, хороший был мужик, запасливый.

Мы пустили тяжелую бутыль по кругу. Жесткая жидкость обожгла горло жидким пламенем, вышибая слезу, но мгновенно разлилась по телу спасительным, успокаивающим теплом. Я выдохнул, утирая губы тыльной стороной ладони, и передал тару майору. — Слушай... мы прошли через такую мясорубку, спускались в скважину, а я до сих пор не знаю твоего имени. Только звание и фамилия. Как тебя зовут, майор?

Буров сделал солидный глоток, занюхал суровым сукном рукава бушлата и посмотрел на меня как-то по-новому, без привычного командирского льда в глазах. — Виктор, — просто ответил он. — Виктор Николаевич. А парня нашего, — он кивнул на смутившегося, раскрасневшегося солдата, — Колькой кличут. Сэм, Рауль, Джон, Виктор и Николай. Нас пятеро против целого мира, который сошел с ума. Отличный, я считаю, расклад.

Внезапно из темноты кузова раздался тихий, неуверенный звон металлических струн. Сэм, рывшийся в вещах экипажа грузовика в поисках сухпайков, спустился к костру, держа в руках старую, потертую акустическую гитару с выцветшей наклейкой ВДВ на деревянной деке. Бывший морпех уселся на пустую канистру и привычным, профессиональным жестом подстроил колок.

Пальцы американца пробежались по струнам, и над замерзшей карельской трассой поплыла тихая, щемящая мелодия кантри, которая странным образом идеально легла на суровый русский мороз. Коля подкинул дров, Рауль тихо отбивал ритм по колену, а Виктор молча курил свою папиросу, не отрывая взгляда от танцующего пламени.

В этот краткий миг весь глобальный кошмар, багровая Завеса, жуткие адаптанты и разрушенные до основания города просто перестали существовать. Небо над нами, казалось, очистилось. Пятеро совершенно разных мужчин сидели у костра на краю выжженного света, слушали гитару и улыбались. Нам предстояло пройти две тысячи километров, отбивать выживших у монстров и строить свой караван возмездия, но именно сейчас, этой ночью, мы просто дышали и знали, что мы — живы.

Часть 2: Холодный старт и первые километры

Последний аккорд старенькой гитары растаял в морозном воздухе, уступив место бесконечной арктической тишине. Сэм аккуратно, словно величайшую драгоценность, положил инструмент в чехол. Тяжелая стеклянная бутыль с мутным самогоном опустела, оставив после себя лишь тепло в желудке и странное чувство спокойствия, которого мы не испытывали с самого Нью-Йорка. Мы сидели еще минут двадцать, глядя, как догорают ящики, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Никто не хотел разрушать этот хрупкий момент нормальности.

— Отбой, парни, — наконец прервал тишину Виктор, тяжело поднимаясь с канистры и разминая затекшую спину. — Дежурим по два часа. Первый — Сэм, затем Коля, Рауль, я замыкаю. Кинг, тебе нужен сон больше, чем кому-либо из нас, твои батарейки выжжены дотла. В машины. Завтра нам понадобятся все силы.

Сон в промерзших кабинах был тяжелым и рваным. Я свернулся клубком на жестком заднем сиденье УАЗика, натянув на себя пару колючих армейских одеял, пахнущих плесенью и оружейной смазкой. Сквозь заиндевевшие стекла пробивался тусклый свет полярной луны, окрашенный Завесой в болезненный багровый оттенок. В моих венах больше не было того пугающего лазурного огня, но на самом дне сознания я все еще чувствовал слабое, едва уловимое эхо — словно выключенный радиоприемник продолжал ловить статические помехи. Я провалился в тяжелую дремоту, в которой мне снились бесконечные, пустые дороги и лязг ржавого металла.

Утро ударило по нам безжалостным арктическим холодом. Небо над трассой «Кола» налилось цветом запекшейся крови и свинца. Виктор растолкал нас еще до рассвета. Наши дыхания вырывались изо рта густыми клубами белого пара, мгновенно оседая инеем на воротниках бушлатов. Коля лихорадочно разогревал на портативной горелке ледяные банки с тушенкой, а мы занялись подготовкой техники к марш-броску.

Рауль крутился вокруг своего обожаемого «козлика» с инструментами, словно заправский механик в боксах перед тяжелой гонкой. Он проверил топливные магистрали, прислушался к работе старенького дизеля, который неохотно, с тяжелым металлическим лязгом просыпался на морозе. Мексиканец задумчиво пинал колеса, прикидывая нагрузку на подвеску. — Как только доберемся до нормальных гаражей, я переварю ему всю раму, — бормотал Рауль, вытирая руки промасленной ветошью. — Усилим лонжероны, наварим листы рессор. Нам нужна броня на морду и борта, правильная развесовка, чтобы тяжесть металла не убила динамику. Этот малыш должен прошибать любую биомассу, как таран.

КамАЗ Виктора, выплюнув густое облако черного, едкого дыма, наконец-то поймал ровный ритм работы своих могучих цилиндров. Могучая машина дрожала от нетерпения, словно застоявшийся боевой слон. Мы распределили боекомплект: пару тубусов огнеметов «Шмель» закинули в багажник УАЗика, чтобы они были под рукой в любую секунду, остальной арсенал надежно закрепили в кузове грузовика.

Мы тронулись. КамАЗ шел первым, пробивая своими массивными колесами переметы колючего снега на разбитом асфальте. Рауль держал УАЗик строго в колее старшего брата, соблюдая дистанцию в тридцать метров. Сэм сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, опустив боковое стекло ровно настолько, чтобы в щель пролезал ствол автомата. Я устроился сзади, не отрывая взгляда от серых обочин.

Трасса Р-21 «Кола» представляла собой жуткий, вымерший памятник паники первых дней катастрофы. Каждые несколько сотен метров нам приходилось сбрасывать скорость, огибая брошенные в спешке автомобили. Гражданские легковушки, микроавтобусы, покореженные фуры стояли в неестественных позах, слетев в кюветы или врезавшись друг в друга.

Двери многих машин были распахнуты настежь, как сломанные крылья. Вокруг валялись вмерзшие в лед чемоданы, разорванные пакеты с одеждой и детские игрушки, припорошенные снегом. В некоторых салонах мы видели темные, сгорбленные силуэты — люди, замерзшие насмерть или застигнутые врасплох тем, что выползло из тумана. Мы проезжали мимо них молча, стиснув зубы от бессильной злобы. Каждая брошенная машина была чьей-то оборванной жизнью.

Ландшафт вокруг давил своей чужеродностью. Низкие, скрюченные карельские сосны по обочинам были покрыты не обычным инеем, а тонким слоем серой, липкой паутины Роя. Она свисала с ветвей грязными лохмотьями, чуть подрагивая на ветру, словно живая. Фиолетовая дымка Завесы ползла по низинам, искажая перспективу и превращая каждый поворот в потенциальную ловушку.

На пятьдесят седьмом километре нашего пути мы встретили первое серьезное препятствие. Огромный бензовоз развернуло поперек дороги, наглухо перекрыв обе полосы. Но пугало не это. Вся цистерна и кабина тягача были густо опутаны плотными, пульсирующими жилами биомассы. Из-под колес грузовика расползалось маслянистое серое пятно органики, въевшееся прямо в асфальт.

Виктор резко ударил по тормозам, КамАЗ клюнул носом, останавливаясь в десятке метров от преграды. Рауль мгновенно вывернул руль, ставя УАЗик под углом, чтобы перекрыть возможный сектор обстрела с фланга. Мы выскочили из машин, беря бензовоз на прицел. Тишина была такой плотной, что в ушах звенело.

— Это инкубатор, — тихо процедил Сэм, не отрывая глаз от коллиматорного прицела. — Смотрите на кабину. Сквозь мутное, затянутое слизью лобовое стекло мы увидели, как внутри кабины мерно раздувается и опадает огромный, полупрозрачный кокон. Внутри него что-то медленно, мучительно ворочалось, издавая влажный, хлюпающий звук. Рой перерабатывал водителя, адаптируя его под свои нужды, прямо на наших глазах.

— Жги, — сухо скомандовал Виктор по рации. Коля, стоявший в кузове КамАЗа, не колебался ни секунды. Он вскинул на плечо длинный тубус «Шмеля», прицелился и нажал на спуск. С оглушительным, яростным ревом из ствола вырвалась струя термобарического огня. Кабина бензовоза мгновенно превратилась в ослепительный шар ревущего пламени. Кокон лопнул с мерзким визгом, который мгновенно потонул в гудении огня. Биомасса вспыхнула, как сухой порох, испаряясь и оставляя после себя лишь черный, жирный пепел.

Мы поспешно объехали пылающий остов по глубокому снегу обочины, чувствуя жар даже сквозь закрытые окна. Это было лишь первое предупреждение. Трасса не была пустой. Она была оккупирована.

— До Мончегорска сорок километров, — раздался в рации спокойный голос Виктора. — Смотрите в оба. Мы не просто едем мимо, мы ищем живых. Если этот город не превратился в сплошной улей, мы начнем собирать наш караван именно там.

Дорога продолжала виться между темными сопками. Мы вглядывались в горизонт, готовые к любой опасности, чувствуя, как с каждым пройденным километром наша решимость вырвать эту землю из лап Роя становится только крепче.

Часть 3: Ткач над Мончегорском

Оставшиеся сорок километров до Мончегорска мы преодолели в гнетущем, напряженном молчании. Пейзаж за окном постепенно менялся: бесконечные карельские леса расступались, уступая место мертвой, вымороженной индустриальной пустоши. Снег здесь был уже не белым, а грязно-серым, покрытым толстым слоем токсичной пыли и черного пепла. Вскоре на горизонте, прорезая свинцовое полярное небо, показались исполинские силуэты промышленного гиганта. Материнский завод возвышался над тундрой, как спящий железный бог, окруженный частоколом исполинских труб и градирен.

Мы сбросили скорость до минимума, КамАЗ Виктора полз буквально на холостых оборотах, чтобы рев тяжелого дизеля не разносился по вымершим улицам. Рауль вел наш УАЗик след в след. Мы въехали в городскую черту. Вопреки нашим худшим опасениям, адаптанты здесь не эволюционировали и не мутировали во что-то бронированное. Вдоль занесенных снегом теплотрасс и между серых панельных пятиэтажек бродили все те же бледные, дергающиеся твари с ртутными глазами и вертикально разорванными челюстями. Они были такими же, как в Лоухи. Настоящий ужас скрывался не в них.

Ужас захватил саму архитектуру города. Рой превратил градообразующее предприятие в свой главный узел. Виктор поднял кулак из окна КамАЗа, давая команду на остановку. Мы замерли на эстакаде, с которой открывался панорамный вид на территорию материнского завода. Майор заглушил двигатель, мы тихо выбрались из машин, вооружившись биноклями. Ветер доносил до нас тяжелый запах серы, старого металла и той самой тошнотворной, сладковатой гнили, которая всегда сопровождала Завесу.

Сначала я не понял, что именно не так с гигантскими заводскими трубами. Они казались слишком толстыми, их контуры смазывались в тумане. Но когда я настроил фокус бинокля, у меня перехватило дыхание. На трубах материнского завода мы увидели Ткача.

Это был настоящий живой кошмар, ломающий все представления о биологии. Его тело представляло собой колоссальную, пульсирующую и невероятно липкую сеть, которая плотно оплетала бетон и металл. Она была похожа на паутину, но в ней не было паука — сама эта сеть и была разумным существом, единым хищным организмом. Ткач вечно находился в движении, ни на секунду не замирая. Прямо на наших глазах он сплетал новые отростки-капилляры, жадно цепляясь за шершавые поверхности остывших доменных печей, протягивая длинные, склизкие нити, которые, казалось, сами по себе рыскали в воздухе, выискивая свежую добычу.

Сэм опустил бинокль и грязно выругался сквозь зубы. Сеть Ткача переливалась в тусклом свете Завесы зловещими, нездоровыми оттенками — от гнилостно-желтого, похожего на старый гной, до глубокого, мертвого тёмно-фиолетового цвета. Она дышала. Но самым страшным был звук. Даже на нашем расстоянии мы отчетливо слышали, как Ткач охотится. Его живая паутина, сокращаясь и выбрасывая новые нити-арканы, издавала частые, ритмичные щёлкающие звуки. Это было похоже на то, как будто в гигантском котле непрерывно варится попкорн — сухой, костяной треск, от которого по спине маршем пробегали мурашки. Каждое такое «щелканье» означало, что где-то внизу, в лабиринтах цехов, сеть нащупала жертву.

Мы стояли на эстакаде, завороженные и напуганные этим монументальным проявлением инопланетной инженерии. Ткач не просто ловил людей, он превращал весь завод в огромную ловушку, контролируя каждое здание. Огнеметы против такой площади были бесполезны — нам понадобились бы тонны напалма, чтобы просто очистить одну трубу.

— Обойдем, — тихо произнес Виктор, убирая бинокль в чехол на разгрузке. — Нам на эту фабрику смерти соваться незачем. Собираемся, парни. Едем в жилые кварталы, проверим уцелевшие укрытия и двигаем дальше.

Мы уже собирались вернуться к машинам, как вдруг тишину нарушил резкий, царапающий ухо звук. Старая армейская рация на плече Коли, настроенная на сканирование аварийных частот, внезапно зашипела белым шумом. Сквозь треск статики и щелканье Ткача пробился человеческий голос. Он был слабым, прерывистым, но это определенно была русская речь.

— ...прием... кто-нибудь слышит? Это диспетчерская третьего цеха... повторяю, мы заперты в подземном бункере под третьим прокатным... у нас двадцать человек, из них восемь детей... вентиляция забита этой дрянью... мы задыхаемся... если кто-то слышит... помогите... прием...

Рация снова захлебнулась статикой. Мы замерли, переглядываясь. Диспетчерская третьего цеха. Это означало, что нам придется спуститься прямо в логово Ткача, под те самые трубы, где пульсировала желто-фиолетовая сеть.

Я посмотрел на Бурова. Лицо майора превратилось в каменную маску, челюсти плотно сжались. Он перевел взгляд с рации на завод, откуда доносился мерный, щелкающий звук охотящейся паутины, а затем посмотрел на КамАЗ, в кузове которого лежали наши огнеметы.

— Ну что, майор? — я проверил затвор своего автомата, чувствуя, как внутри просыпается старая, знакомая адреналиновая злость. — Кажется, мы только что нашли первых пассажиров для нашего каравана.

Часть 4: Сквозь рухнувшую трубу

Виктор мгновенно сорвал с плеча Коли рацию, зажимая тангенту. Лицо майора было сосредоточенным, он понимал, что каждая секунда связи на вес золота. — Диспетчерская, ответьте! Это майор Буров. Мы на эстакаде над заводом. Слышим вас. Какая у вас обстановка? Прием. Динамик зашипел, выдав порцию треска, но затем голос пробился снова, уже чуть более отчетливо. Диспетчер говорил сбивчиво, на фоне слышался плач детей и приглушенный гул вентиляторов. — Слава богу... Буров, слушайте... Мы заперты в подземном бункере ГО под третьим прокатным цехом. У нас тут настоящая крепость. Толстенные бетонные стены, гермодвери. Пищи и сухпайков на складах хватит на месяцы, воды полно, места на роту солдат. Мы оборудовали тут отличное убежище сразу, как только небо стало фиолетовым. Но мы в ловушке.

Голос в рации дрогнул, когда речь зашла о том, что творится наверху. — Этот... Ткач. Он появился дней десять назад. Просто наполз откуда-то со стороны плавилен и оплел весь третий цех. Он перекрыл нам все выходы, затянул бронедвери своей дрянью, а теперь его масса забивает шахты вентиляции. Мы задыхаемся. Но слушайте внимательно, майор! — голос диспетчера сорвался на отчаянный крик. — Пробирайтесь максимально аккуратно! Ни в коем случае не касайтесь его паутины! Любое касание спровоцирует атаку. Ей плевать, живое это или нет. Брошенный камень, кусок арматуры или человек — как только вы заденете нить, вся эта масса среагирует на вибрацию и сожрется вас заживо. Прием.

Связь окончательно оборвалась, оставив нас наедине с шипением статики. Мы перевели взгляды на территорию комбината. Расстреливать эту колоссальную биомассу из автоматов было верхом идиотизма. Пули калибра 5.45 и 7.62 просто пройдут сквозь пульсирующую слизь или завязнут в ней, не причинив Ткачу никакого реального вреда. Тратить впустую драгоценные боеприпасы перед броском на Москву было не резонно. Этой инопланетной заразе нужен был старый добрый огонь.

— Делаем «коктейли Молотова», — скомандовал Виктор, разворачиваясь к КамАЗу. — Огнестрел против этой хрени бесполезен. Рауль, сливай бензин и соляру, мешай пятьдесят на пятьдесят для вязкости. Коля, тащи пустую тару. В кузове грузовика нашлась пара ящиков с пустыми водочными и пивными бутылками — эхо чьих-то прошлых, мирных посиделок. Рауль быстро соорудил из старой канистры воронку и начал разливать горючую смесь, пока мы с Сэмом рвали старые замасленные тряпки на фитили. Через десять минут у нас в арсенале было полтора десятка примитивных, но смертоносных зажигательных бомб.

— Идем втроем, — Буров рассовывал бутылки по подсумкам разгрузки. — Я, Кинг и Сэм. Коля, Рауль — вы остаетесь на подстраховке. Держите движки прогретыми. Охраняете транспорт и контролируете наш отход. Если мы не вернемся через два часа... уезжайте. Рауль серьезно кивнул, передернув затвор своего автомата. Его обычная улыбка испарилась. — Мы никуда не уедем без вас, босс. Просто не станьте кормом для этого переростка.

Мы втроем двинулись вниз по заснеженному склону, обходя центральные ворота завода, которые были наглухо затянуты гнилостно-желтой паутиной. Нам нужен был обходной путь к третьему прокатному цеху. И мы его нашли. Около одного из соседних зданий мы увидели гигантскую заводскую трубу, выложенную из огнеупорного кирпича. Вероятно, во время первых пространственных сдвигов, когда опускалась Завеса, фундамент не выдержал. Труба рухнула, переломившись у основания, и ее колоссальный многотонный ствол пробил крышу третьего цеха, образовав пологий, темный тоннель, ведущий прямо в нутро здания.

Это был наш шанс проникнуть внутрь, минуя главные скопления паутины. Мы подошли к развороченному устью рухнувшей трубы. Внутри пахло старой сажей, ржавчиной и той самой сладковатой гнилью Ткача. Мы переглянулись. Сэм достал зажигалку, щелкнул крышкой, готовясь в любую секунду поджечь фитиль бутылки, которую держал в левой руке. Я поправил автомат на ремне и шагнул в темноту кирпичного цилиндра.

Спуск по трубе был испытанием для наших нервов. Мы шли гуськом, стараясь ступать максимально бесшумно. Подошвы скользили на пыли и льду. Чем глубже мы спускались в цех, тем отчетливее становился этот омерзительный звук. Щелк. Щелк. Хлюп. Звук лопающегося попкорна доносился со всех сторон. Ткач охотился.

Сквозь трещины в кирпичной кладке трубы внутрь проникал болезненный фиолетовый свет, и в этом полумраке мы увидели их. С потолка рухнувшей трубы, словно сталактиты, свисали тонкие, полупрозрачные нити живой сети. Они мерно раскачивались, переливаясь желто-фиолетовыми бликами. Нам приходилось изгибаться под немыслимыми углами, вжимаясь в холодный кирпич, лишь бы не задеть эти сенсоры. Любое неосторожное движение плечом, любое касание стволом автомата — и эта живая масса обрушится на нас.

Чтобы проверить слова диспетчера, Буров поднял с пола небольшой кусок отколовшегося кирпича и аккуратно бросил его вперед. Камень задел тонкую, едва заметную желтую нить. Реакция была мгновенной и пугающей. Сеть над нами судорожно дернулась. С мокрым, хлестким звуком от основного массива Ткача отделились три толстых пульсирующих отростка. Они с невероятной скоростью обвились вокруг упавшего кирпича, сдавили его и облили едкой, шипящей кислотой, растворяя камень в серую пену за пару секунд.

Холодный пот покатился по моей спине под бушлатом. Диспетчер был прав. Этому монстру не нужны были тепловизоры или глаза — он чувствовал малейшую вибрацию своей паутины. Затаив дыхание, переступая через нависающие волокна смерти, мы наконец добрались до конца кирпичного тоннеля и спрыгнули на ржавый металлический балкон внутри третьего цеха. Прямо под нами, на первом этаже, находились гермодвери бункера. Но путь к ним преграждал сплошной, пульсирующий ковер из переливающихся нитей, в котором замерли десятки бледных фигур адаптантов, охраняющих логово. Настало время огня.

Часть 5: Шаг в бездну и истерика на троих

Мы стояли на ржавом решетчатом балконе, нависающем над первым этажом третьего прокатного цеха. Внизу расстилалось настоящее море пульсирующей, гнилостно-желтой плоти Ткача. В мутном фиолетовом полумраке, пробивающемся сквозь разбитую крышу, мы видели контуры массивных гермодверей бункера. До них было не больше сорока метров по прямой, но каждый дюйм этого пространства был заминирован живыми нитями. Сэм перехватил автомат удобнее, я сжал в руке приготовленный «коктейль Молотова», чувствуя сквозь перчатку холодное стекло. Виктор Буров, шедший первым, жестом приказал нам спускаться по покореженной металлической лестнице.

Мы двигались медленнее, чем тени. Каждый шаг выверялся до миллиметра. Подошвы армейских ботинок осторожно опускались на бетонный пол, усыпанный строительным мусором и битым стеклом. Воздух здесь был густым, влажным и вонял так, словно мы оказались в желудке гигантского чудовища. Где-то в глубине цеха, среди остывших прокатных станов, Ткач продолжал свою вечную слепую охоту: щелк, щелк, хлюп. Звуки лопающегося попкорна эхом отражались от высоких сводов, заставляя нас вздрагивать при каждом шорохе.