- -
- 100%
- +
— Не думал, — соврал он.
— Врёшь, — Савча усмехнулся — коротко, беззлобно, как брат, который знает тебя лучше, чем ты сам. — Все думают. Если говорят, что не думают — либо дураки, либо мертвецы.
— А я кто?
— Ты — упрямый. — Савча затянулся, закашлялся — табак ударил в горло, прогремело в груди, как из пулемёта. Откашлялся, сплюнул чёрную слюну вниз, в темноту. — И поэтому я с тобой.
— А я боюсь, — признался Савча. Голос его стал тише, будто он говорил сам с собой, а Скар просто оказался рядом. — Не смерти. Ну её, смерть. Придёт — встретим. А того, что не успею.
— Не успеешь — во что? — Скар повернул голову, посмотрел на друга. Профиль Савчи на фоне звёзд был резким, молодым, почти мальчишеским — без морщин, без седины, без той тяжёлой усталости, которая появится позже, в Чечне, в Зоне. Сейчас он был просто пацаном в форме, который приехал на войну из детдома, потому что больше ему идти было некуда.
— Жизнь прожить. — Савча затушил окурок о броню, примял пальцами, чтоб не тлел. — Семью завести. Жену любить. Сына родить. Дом построить. Всё, как у людей.
— Ты о Катьке? — спросил Скар.
Савча молчал секунду. Потом кивнул.
— Она в госпитале, медсестра. Я её на медкомиссии увидел, когда оформлялся после училища. Она иголку в вену ставила — рука не дрожала, знаешь? Такие руки не врут. — Он посмотрел вниз, в темноту кишлака, будто надеялся увидеть там её лицо. — Напишу ей. Если вернусь.
— Когда вернёшься, — поправил Скар.
— Когда, — согласился Савча.
Скар снова посмотрел на звёзды. И сказал то, во что сам не верил, но должен был сказать — чтобы Савча поверил:
— Успеешь. Мы отсюда все живыми уйдём.
Савча посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим, с той особой серьёзностью, которая бывает у людей, когда они решают — верить или не верить.
— Слышишь, Скар, — сказал он. — Ты это... не ври мне больше. Ладно?
— Договорились.
Они стукнулись кулаками. Железо по железу, костяшки хрустнули — но боли не было. Или была, но не важна.
Они не ушли все. Взвод потерял трёх человек за две недели. Первый — сержант Кравченко, «Крава», здоровенный мужик с Урала, с руками-клешнями и доброй, медвежьей улыбкой. Он наступил на мину, когда менял батареи в рации — отошёл на два шага за камни, и земля взорвалась под ним. Скар помнил: сначала хлопок — глухой, негромкий, не такой, как в кино. Потом крик. Кравченко не кричал громко — он выл, низко, по-звериному, и выл долго, минут пять, пока фельдшер не вколол ему промедол прямо через штанину, не раздевая.
Ногу оторвало выше колена. Кравченко выжил — но уже не воевал. Отправили в Ташкент, потом в Союз. Скар через много лет узнал: Кравченко работал сторожем на хлебозаводе, пил горькую и ни с кем не разговаривал. В Зоне Скар иногда вспоминал его — когда сам терял ногу в переносном смысле.
Второй — рядовой Соловьёв, восемнадцать лет, из детдома, как они. Худой, звонкий, вечно смеющийся. В него попали из ДШК — пуля 12,7 мм, крупнокалиберная. Скар нёс его тело к вертолёту. Оно весило килограммов пятьдесят — парень был тощим, как жердь. Но в руках Скар держал тонну. Казалось, что он тащит не тело, а весь тот недожитый срок, который мог бы быть — школа, любовь, работа, дети. Которых не будет.
Третий — лейтенант Морозов, командир взвода. Свои звали его «Дедушка» — в двадцать пять лет, за седину, которая появилась за первый месяц в Афгане. Шальная пуля, случайная, навылет через шею, когда он курил в проёме палатки. Просто сидел, курил, смотрел на звёзды — и всё. Пуля нашла его сама, без прицела, без злобы. Просто пролетала мимо и решила: «А вот этот — мой».
Скар плохо спал после этого. Всё смотрел на звёзды и гадал — а какая из них летит в него?
Скар и Савча несли их тела к вертолёту — подносили, укладывали на носилки, застёгивали ремни. Руки не дрожали — рефлекс, выучка. Но внутри что-то сжималось, твердело, превращалось в камень.
Скар запомнил вес. Шестьдесят, может, семьдесят килограммов — но в руках как тонна. И запах — крови, пороха и страха. Страха, который не пахнет — он чувствуется иначе, на уровне позвонков, на уровне нёба, на уровне той самой животной части мозга, которая знает только одно: беги или умри.
Засада в ущелье. 8 мая 1988 года.
Они шли колонной — три БТРа, два «Урала» и БМП. Дорога петляла по ущелью, стены которого нависали сверху, как челюсти великана. Скалы были красными, рыжими, будто пропитанными кровью — и наверное, так оно и было. За эти годы крови здесь пролилось столько, что земля пропиталась ею насквозь.
Скар сидел в головной машине, у пулемёта ПКТ — спаренного, на турели, с лентой на 250 патронов. Ладони вспотели, пальцы затекли — он сжимал рукоятки слишком сильно, сам того не замечая. Смотрел на скалы — вверх, вправо, влево, снова вверх.
Глаза щипало от пыли, которую поднимали колёса впереди идущей техники. Респиратора не было — только тряпка, повязанная на лицо, мокрая от пота, пропускающая воздух, но не песок. Песок был везде: во рту, в ушах, в волосах, в патронах, в механизмах.
Савча вёл третий БТР — сидел в броне, в духоте, слушал рёв двигателя и ждал. Как все. Как всегда.
Взрыв разорвал тишину.
Первый БТР — тот, что шёл перед Скаром, — подбросило вверх, как игрушку. Скар увидел, как машина оторвалась от земли, перевернулась в воздухе — медленно, почти грациозно, будто танкер в шторм — и рухнула набок. Лязг металла, звон разбитого стекла, крики. Потом огонь — пламя вырвалось из люков, жёлтое, жадное, с чёрным дымом.
— Фугас! — крикнул кто-то по рации. — Засада!
Следом ударили из гранатомётов — по «Уралам», по БМП, по тому месту, где только что стоял первый БТР. Два РПГ влетели в борт второго «Урала» — машина вспыхнула факелом, дым пошёл чёрный, плотный, с едким запахом горелой резины и пластмассы.
— Засада! — повторилось по рации. — Выходим! Всем выйти из машин! Рассредоточиться!
Скар спрыгнул с брони, не выключая пулемёт — просто откинулся назад, перевалился через борт, упал на землю, перекатился за камень. Колено ударилось о камень, ободрал кожу через штанину — но боли не почувствовал. Автомат к плечу — длинными очередями по скалам, туда, откуда летели РПГ и свинец.
Он стрелял по вспышкам — учили так: видишь огонёк, бей туда. Не целишься, просто направляешь ствол. Красные трассеры уходили вверх, в серое небо, в скалы, и Скар надеялся, что хотя бы один из них нашёл цель.
Савча вылез из БТРа через верхний люк — не через боковой, потому что боковой заклинило от первого же попадания. Вывалился наружу, упал на спину, вскочил, лёг рядом с камнем, задышал часто и шумно.
— Ты цел? — крикнул Савча. Голос срывался, тонул в грохоте выстрелов.
— Цел! Прикрой!
Скар побежал. Зигзагом, пригибаясь к земле, не поднимая головы. Пули свистели над головой — Скар слышал их: тонкий, звенящий звук, будто рвутся струны на гитаре, и после — глухой удар о камень, о землю, о броню. Пули дробили камни в крошку, высекали искры, заставляли гранитную пыль взвиваться в воздух.
Он бежал к подбитому «Уралу». Машина горела, дым валил из-под капота, стёкла были выбиты. Из кабины кто-то кричал — истошно, по-звериному, так кричат только когда боль сильнее страха смерти.
Скар дёрнул дверь — заклинило. Ударил ногой — раз, другой, третий, — дверь подалась. Протиснулся внутрь, схватил раненого водителя за лямки бронежилета — парень лет девятнадцати, с детским ещё лицом, с пробитой ногой. Кровь фонтанировала — артерия? Нет, венозная, тёмная. Из бедра, выше колена, чуть выше, где большая артерия проходит — но не задета. Повезло.
Перетащил его в укрытие — за большой валун, где уже лежали двое, один с перебинтованной головой, второй с оторванным пальцем.
— Держи! — крикнул Скар и наложил жгут — резиновый, армейский, который всегда был за поясом, под рукой. Парень закричал громче — жгут пережал всё, боль стала невыносимой. Но это жизнь. Или нога.
Скар затянул жгут до упора, вставил палочку, закрутил на пол-оборота. Кровь остановилась.
— Спасибо, — прошептал парень. Губы его были синими, глаза — огромными, как у испуганного ребёнка.
Скар не ответил. Уже бежал обратно.
Бой длился сорок минут. Сорок минут ада — пороховой гари, свистящих пуль, разрывов гранат, криков «Санитара!», «Триста тридцатый!» — кодов ранений по уставу. Сорок минут, за которые Скар успел разрядить три магазина, вытащить из-под огня двоих раненых и подстрелить одного «духа» — того, кто целился в Савчу из-за валуна.
Он не помнил, как нажал на спуск. Просто увидел: чёрный силуэт, ствол РПГ на плече, наводка в сторону Савчи. Нажал. Короткая очередь — три пули. Силуэт исчез.
Потом, когда всё кончилось, он понял, что это был первый человек, которого он убил в этой войне. Не первый в жизни — до этого были учебки, полигоны, спортивные стрельбы. Но первый живой, который стоял и смотрел на него, прежде чем пуля вошла в грудь.
Скар не знал, что чувствовать. И не чувствовал ничего. Пустота.
Потеряли пять человек. Один БТР. Один «Урал». Трое раненых — тяжёлых, с эвакуацией вертолётом.
Ночью, на привале, Скар сидел у костра. Костёр был маленьким, почти без дыма — засветиться нельзя, горы вокруг, и в горах враг видит огонь за десять километров.
Огонь был живым, неспокойным, лизал сухие ветки, перепрыгивал с одной на другую, шипел и потрескивал. Скар смотрел на него, не мигая. Веки слипались от усталости, но он не закрывал глаза — потому что стоило закрыть, как он снова видел того «духа». Силуэт, ствол, свои пальцы на спуске. И пустоту после.
Руки тряслись. Мелко, противно, не от страха — Скар не боялся, уже нет, — от переизбытка адреналина. Организм выработал столько этого гормона за последние часы, что хватило бы на трое суток непрерывного боя. Теперь он выходил вот так — тряской, холодным потом, желанием курить (хотя Скар не курил) и странной, животной тоской по чему-то тёплому и безопасному.
Савча подсел рядом. Не спросил, можно ли. Просто сел — и сразу стало легче. Хотя Скар не признал бы этого даже себе.
— Пей, — сказал Савча, протягивая флягу.
Скар взял. Фляга была тёплой от тела, в ней хлюпала жидкость. Он отхлебнул — спирт, разбавленный водой, горький, почти неразбавленный, разве что чуть-чуть, чтобы не обжечь глотку. Спирт обжёг нёбо, прошёл в грудь горячей волной, и тряска в руках чуть утихла — или показалось.
Скар сделал ещё глоток. Вернул флягу.
— За тех, кто не вернулся, — сказал он. Голос был сухим, безжизненным, как пыль на дороге.
— За них, — повторил Савча и тоже отхлебнул. Крякнул, вытер рот рукавом. — Морозова жалко. Хороший был командир.
— Да.
— Кравченко — ногу жалко. Он бегал быстро, ещё до войны. Говорил, на областных соревнованиях второе место занял. Теперь не побегает.
— Да, — повторил Скар.
— А Соловьёв... — Савча замолчал. Долго сидел, глядя в огонь. — Ему восемнадцать. Он даже не жил. Ничего не видел. В армию пошёл, потому что дома жрать нечего было. Мать болела, отец пил. Он в письме писал — хотел после армии в училище поступить. На шофёра.
— Не поступит, — сказал Скар.
— Не поступит, — эхом отозвался Савча.
Помолчали. Костёр потрескивал, шипел, бросал тени на лица, на скалы, на броню БТРов, стоящих в отдалении. Где-то на посту залаяла собака — то ли своя, то ли бродячая, прибившаяся к колонне.
— Скар, — сказал Савча.
— М?
— Ты сегодня вытащил того пацана. Водителя из «Урала». Рисковал. Пули над головой свистели, а ты бежал. Зачем? Он же не свой. Не наш. Просто водитель из другого взвода.
Скар долго не отвечал. Смотрел в огонь, видел, как угли тлеют, как искры улетают в чёрное небо и гаснут, не долетев до звёзд.
— Потому что он свой, — сказал он наконец. — Потому что все, кто в колонне — свои. Потому что мне не плевать. Потому что если мы не будем вытаскивать чужих, то когда придёт наша очередь — никто не вытащит нас.
Савча посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим, с той особой теплотой, которая бывает только между теми, кто прошёл через одно пекло и вышел с другой стороны живым.
— Запомни это, — сказал Савча. — И я запомню. В любой дыре. В любой Зоне. Даже если весь мир рухнет, даже если не останется ни армии, ни страны, ни правды — это останется. Мы своих не бросаем.
Они стукнулись флягами. Металл звякнул глухо, по-своему, по-армейски. Спирт плеснулся, несколько капель упало в костёр — пламя вспыхнуло ярче, на секунду осветив их лица: молодые, усталые, но живые.
— Слышишь, Скар, — сказал Савча, убирая флягу.
— М?
— А как ты думаешь, Зона — она страшнее, чем здесь?
Скар усмехнулся. Первый раз за сегодня. Уголки губ дрогнули, шрам на щеке натянулся.
— Зона — это просто место, — сказал он. — Как Афган. Как Чечня. Опасное, смертельное, но просто место. А страшное — это когда рядом нет того, кому можно доверять. Когда ты один.
Савча кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Ты не будешь один. Обещаю.
— Я знаю, — ответил Скар.
Они сидели у костра до утра, молча, глядя на звёзды, которые понемногу гасли на востоке, уступая место серому, тяжёлому рассвету. И ни один из них не знал тогда, что через десять лет они будут сидеть так же — в Чечне, в разбитом подвале, под обстрелом. А ещё через двадцать — в Зоне, у костра из старых поддонов, под звёздами, которые будут такими же яркими и такими же равнодушными.
Но в этот момент, в Афгане, весной 88-го, они были просто живы. И этого хватало.
Глава 4. Чечня — вторая война
Зима 1999 года. Грозный. Окраина.
Они уволились из армии в 1994-м — за полгода до первой чеченской. Не потому, что разлюбили службу, а потому, что армия разлюбила их: сокращения, реформы, неразбериха. Скар работал грузчиком на рынке, Савча — водителем на хлебозаводе. Встречались по выходным, пили водку, вспоминали Афган и делали вид, что нормальная жизнь возможна.
Но когда началась первая чеченская, они пошли добровольцами. Не могли сидеть на месте, когда там убивали людей. Просто собрали рюкзаки, купили билеты до Ростова, а оттуда — попутками до Моздока. Явились в комендатуру, показали старые удостоверения, шрамы и сказали: «Возьмите». Взяли.
Вторую войну встретили уже контрактниками — опытными, седыми, с набором орденов на гражданке, которые носили только по праздникам, и с контузиями, которые напоминали о себе в сырую погоду глухой болью в затылке и звоном в ушах.
Скар к тому времени уже потерял счёт, сколько раз смотрел в лицо смерти. Десять? Двадцать? Счёт сбился где-то после Афгана, когда он понял: смерть не выбирает, не торгуется, не смотрит на заслуги. Она просто приходит. Когда надо — или когда не надо.
Грозный в декабре 1999 года был адом. Не метафорическим, не книжным — настоящим, осязаемым, с запахом и цветом.
Город горел.
Не один дом, не квартал — весь город. Нефтебазы полыхали чёрным, маслянистым пламенем, поднимая в небо столбы дыма такой плотности, что солнце не пробивалось даже днём. Жилые дома горели ровным, жадным огнём — этаж за этажом, подъезд за подъездом, пока не обрушивались с глухим, протяжным грохотом. Боевая техника — подбитые танки, БМП, грузовики — догорала вдоль улиц, и от них тянуло горелой резиной, пластмассой и чем-то сладковатым, тошнотворным — тем, что не хотелось узнавать.
Небо было чёрным от сажи и красным от огня. Днём — серо-чёрным, с багровыми прожилками. Ночью — кроваво-красным, как рана на теле земли. Снег, выпавший в начале декабря, быстро почернел — смешался с пеплом, сажей, гарью, кровью. Он не белел уже никогда, до самой весны.
Пахло горелым пластиком — из расплавленных приборных панелей в подбитых машинах. Пахло резиной — от сгоревших покрышек, которыми боевики перекрывали улицы, чтобы танки не прошли. Пахло человеческим мясом — не каждый это различал, но Скар научился в Афгане.
Этот запах — смесь горелой свинины, железа и сладковатого, приторного дыма — нельзя забыть. Нельзя спутать ни с чем.
Они шли по проспекту Победы — или Ленина, или Мира, названия не имели значения, потому что от домов остались только номерные таблички на покосившихся стенах. Скар вёл группу — шесть человек, контрактники из разных подразделений, сведённые в штурмовую группу за три дня до этого.
Шли цепью, растянувшись на двадцать метров. Скар — первый, за ним Савча, дальше — остальные. Автоматы на изготовку, пальцы на спусковых крючках, глаза — в каждую щель, в каждую арку, в каждое окно.
Тишина. Гулкая, ватная, неестественная. Такая бывает, когда засада дышит в затылок, когда враг затаился в пяти метрах и ждёт команды. Скар слышал собственное дыхание — хриплое, с присвистом (старая контузия давала о себе знать, лёгкие работали с перебоем). Слышал шорох собственных шагов — битое стекло под подошвами, песок, гильзы. Слышал, как где-то за квартал стреляют — одиночные выстрелы, потом очередь, потом крик. И снова тишина.
Слева от дороги дымился подбитый Т-72. Танк стоял на боку, гусеница слетела, башня была развёрнута назад, ствол торчал вверх под неестественным углом — как рука человека, которого вывернули из сустава. Люки были открыты. Рядом с танком, в воронке от снаряда, лежали двое. Мёртвые — Скар видел это сразу по неестественным позам, по неестественно вывернутым рукам.
Но третий — тот, что ближе к люку, — шевелился.
Скар заметил движение краем глаза: рука, лежащая на броне, дёрнулась — и сползла вниз, ударившись о гусеницу с глухим, металлическим звоном. Потом стон — короткий, выдохнутый, как последний.
— Там живой! — сказал Скар, не оборачиваясь.
Он не раздумывал. Не потому, что был героем. Просто рефлекс — как отдёрнуть руку от огня. Увидел человека — помоги. Вопросы потом. Вопросы вообще никогда не были его сильной стороной.
— Скар, стой! — Савча схватил его за бронежилет, развернул к себе. Глаза друга были злыми, встревоженными — такими Скар не видел со времён Афгана, когда они вдвоём отстреливались от «духов» в ущелье. — Там снайпер! Я видел вспышку за теми домами, справа. Двести метров, может, сто пятьдесят. Если ты сунешься — он тебя снимет.
— А если я не сунусь — тот парень умрёт, — ответил Скар. — Ты слышал стон? У него лёгкие пробиты. Воздух выходит через рану. Такие живут минуты.
— Я прикрою, — сказал Савча после секундной паузы. Голос стал спокойным, деловым, командирским. — На счёт три бежишь. Я даю очередь по окнам — он заляжет. У тебя — десять секунд. Не больше.
— Хватит.
Савча кивнул. Поднял автомат, прижал приклад к плечу, выдохнул. Скар присел, напряг мышцы — ноги, спину, руки, готовясь рвануть с места.
— Раз, три! — крикнул Савча и нажал на спуск.
Очередь — длинная, почти вся обойма — ушла в сторону домов, туда, где за темными провалами окон мог прятаться снайпер. Пули застучали по стенам, выбивая штукатурку и кирпичную крошку.
Скар рванул.
Пять секунд бега по открытой местности показались ему вечностью. Он бежал зигзагом — вправо, влево, вправо, — пригибаясь так низко, что почти касался руками земли. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело от выстрелов Савчи. Ноги скользили по битому стеклу, по мокрому от крови и масла асфальту.
Пуля просвистела у самого уха — Скар услышал этот звук, тонкий, как струна, и пригнулся ещё ниже. Вторая ударила в землю в двух метрах слева, взметнув фонтанчик чёрной земли и битого кирпича.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.