Историк. Момент истины
- -
- 100%
- +
— Нет, — отрезал я. — Штурм вызовет ответную реакцию. Рабочие решат, что мы пришли их грабить, и поднимут настоящий бунт. Мы утопим завод в крови и остановим производство на месяцы.
Я посмотрел на Джунковского.
— Владимир Фёдорович, ваши старые связи... Кто из местных жандармских офицеров остался и может нам помочь?
Джунковский задумчиво постучал пальцем по подбородку.
— Есть один человек. Начальник охранного отделения Ижевска ротмистр Ситников. Сейчас сидит тихо, дрожит за шкуру, так как красные ищут бывших жандармов для расстрела. Но если дать ему гарантии...
— Дайте, — кивнул я. — Полный иммунитет. Паспорт на выезд после операции. Мне нужны имена всех связных Савинкова внутри завода. До последнего слесаря.
Затем я повернулся к Сомову:
— Алексей Петрович. Готовь группу захвата. Работать будем хирургически. Никакой стрельбы. Берем заговорщиков теплыми, прямо в кроватях, за час до назначенного времени «Ч». Нам нужно выбить мозги ячейки, оставив тело организации целым. Завод должен работать утром как ни в чём не бывало.
Сомов хищно улыбнулся, обнажив зубы. Ему нравилась такая работа.
— Сделаем чисто. Никто ничего не поймет.
— Добронравов останется здесь, — продолжил я. — Николай, ты берешь на себя фильтрацию всей входящей почты Наркомвоена. Эсеры попытаются передать приказ об отмене тревоги войскам гарнизона. Перехватишь любую бумажку.
Когда Сомов и Добронравов вышли, я остался с Джунковсим. Подошел к столу, сел в кресло и снял трубку прямого телефона ВЧК. Пальцы механически набрали короткий номер коммутатора Лубянки.
— Дзержинского, — бросил я дежурному. — Срочно. Код красный.
Прошла минута, показавшаяся вечностью. Наконец в трубке раздался сухой щелчок.
— Слушаю тебя, Александр Владимирович, — голос Железного Феликса звучал ровно, но я слышал напряжение в паузах.
— Феликс, приветствую. Извини за поздний звонок. У меня данные от Джунковского. Эсеры поднимают голову. Ижевск, Симбирск, Казань. Они планируют синхронизированный удар по арсеналам Волги и Урала. Их цель, перерезать снабжение армии оружием перед наступлением белых. Но главное, Самара. У меня информация, что среди твоих людей в Самарском губчека сильное влияние левых эсеров. Они могут слить информацию о движении эшелонов с оружием. Проверь своих людей там. Особенно начальника оперативного отдела.
На том конце провода повисла тяжелая тишина.
— Источник надежный? — наконец спросил Дзержинский. — Абсолютный. Человек знает протоколы заседаний их комитета.
— Хорошо, — выдохнул Феликс. Голос стал ледяным. — Спасибо. Я вышлю туда летучий отряд Петерса. Через два часа.
— Действуй. И будь осторожен сам, Феликс. Если они поймут, что мы вскрыли сеть, они начнут стрелять в спину немедленно
Мы с Джунковским остались вдвоем. Он сидел в кресле у окна, медленно вращая в руках стакан с остывшим чаем. За окном сгущались сумерки, но мы не зажигали свет. В полумраке лица всегда кажутся честнее.
— Знаете, Александр Владимирович, — наконец нарушил тишину Владимир Фёдорович, — я служил трем императорам. Видел взлет Плеве и падение Витте. Я думал, что знаю всё о том, как рушатся империи. Но то, что делаете вы... это нечто иное.
Я налил нам обоим коньяка из заначки. Настоящего, французского. Трофейного.
— Что именно вас удивляет, Владимир Фёдорович? То, что я использую бывших жандармов?
— Не только. Вы используете методы Охранного отделения против врагов Короны, но применяете их для защиты большевиков. Это парадокс. Большинство ваших коллег-революционеров ненавидят нас органически. Для них любой офицер или чиновник старого режима, это враг по определению. А вы... вы смотрите на нас как на инструменты. Как хирург смотрит на скальпель. Вам плевать, чья рука держит нож, если рана будет залечена.
Он сделал глоток.
— Когда вы вернули мне погоны чести, многие решили, что вы сумасшедший. Или провокатор. Теперь я вижу: вы просто единственный здесь, кто понимает разницу между Государством и Партией.
— Партия хочет власти ради идеи, — ответил я, глядя на игру теней на потолке. — Я хочу выжить ради страны. Идеи приходят и уходят, Владимир Фёдорович. А география остается. Если Россия рухнет сейчас, её разорвут на части навсегда. И никакая мировая революция этого не исправит.
Джунковский усмехнулся:
— Именно поэтому Лев Давидович вас терпеть не может. Ему нужны массы, лозунги и паровозы для броска на Варшаву. А вы предлагаете строить регулярную русскую армию. Армию государства. Это подрывает саму суть перманентной революции.
— Пусть строит свою Армию сколько угодно, — поморщился я. — Нам нужен Генштаб. Дисциплина. Устав. Без военспецов они угробят остатки кадровых офицеров к осени.
— Кстати об этом, — Джунковский поставил стакан. — Ваша вчерашняя беседа с Лениным произвела фурор в коридорах. Назначение в марте, Бонч-Бруевича главой Высшего военного совета прошло гладко. Но ваша идея сегодня, назначить главным пограничником, генерала Потапова, вызвала зубовный скрежет у Свердлова.
— Свердлов любит только тех, кого сам назначил.
— Дело не в нём. Зиновьев рвет и мечет. Он сидит в Питере, голодает вместе со своими рабочими, пока вы тут жирнеете на московских пайках. Он считает ваше НКГК личной преторианской гвардией Ленина. Инструментом вашей диктатуры.
— А Бухарин? — спросил я.
— Николай Иванович идеалист. Самый опасный тип врага. Он искренне верит, что можно построить рай на земле, отменив деньги. Ваш продналог он воспринимает как реставрацию капитализма. На заседании фракции левых эсеров он назвал вашу систему Госконтроля «чудовищем реакции».
— Пусть приходит ко мне с проверкой, — холодно улыбнулся я. — Посмотрим, найдет ли он хоть одну незаконную транзакцию в книгах Госбанка.
— Будьте осторожны, Александр Владимирович, — Джунковский наклонился вперед, его голос стал тише. — У вас слишком много власти для человека без партийного билета. Сталин молчит и копит компромат на всех. Троцкий считает вас угрозой своей монополии. Зиновьев готовит обвинение во фракционной деятельности. Единственные, кто на вашей стороне полностью, это Ленин, потому что ему нужен результат, и Дзержинский, потому что он уважает эффективность выше идеологии.
— Мне нужна поддержка Троцкого, — задумчиво произнес я.
— Привлеките его через амбиции, — посоветовал Джунковский. — Дайте ему славу победителя. Отдайте ему агитацию среди пленных чехов и немцев целиком. Пусть пишет листовки, выступает перед ними, создает свои клубы. Главное, держать его подальше от экономики и железных дорог.
— Хитро, — кивнул я. — Сделать главного конкурента своим внештатным министром пропаганды для иностранцев.
— Именно. Пусть несет пламя революции в Берлин, в Прагу, куда угодно. Лишь бы не мешал считать вагоны с хлебом здесь.
В дверь постучали. Вошел Василий, командир моей охраны.
— Товарищ Краев. Пришел связной от Сомова. Говорит, срочно. Ижевск.
Мы с Джунковским переглянулись.
— Началось раньше срока, — прошептал я.
— Эсеры ждать не любят, — вздохнул Владимир Фёдорович. — Пойдемте слушать плохие новости.
Глава 4
Глава четвертая. Операция «Ижевск»
Ижевск. Территория оружейного завода. 28 мая 1918 года. Раннее утро.
Утренний туман над Ижевским заводом висел плотной серой пеленой, пахнущей жженым металлом и сыростью. Для меня этот запах был запахом власти. Здесь ковалось оружие Республики, винтовки Мосина уходили отсюда эшелонами каждый день. И именно здесь эсеры решили нанести удар.
Я стоял у пролома в кирпичной стене старой котельной, кутаясь в кожанку. Рядом со мной ежился от утреннего холода Сомов. В отличие от меня, он не носил комиссарской кожи, на нем была потертая тужурка мастерового, а кепку он надвинул так низко, что она скрывала половину лица. Но выдавали глаза: холодные, неподвижные, сканирующие пространство без остановки.
— Они нервничают, Александр Владимирович, — тихо произнес Сомов, даже не поворачивая ко мне головы. Его взгляд был прикован к группе рабочих у дальних ворот цеха №3. — Смена началась час назад, но дым из трубы кузни идет рваный. Темп упал. Главный мастер дважды выходил за периметр «по нужде». Встречался с человеком в брезентовом плаще. Передал сверток.
— Что внутри? — спросил я так же тихо.
— Не знаю. Но человек ушел через лазейку в заборе, которую мы сами вчера завалили мусором. Значит, там есть проходной путь. Готовят отход или закладку взрывчатки минуя посты охраны.
Операция готовилась три дня. Мы знали о заговоре благодаря агенту среди железнодорожников. Эсеры планировали остановить подачу электричества на станки ровно в момент смены караула, взорвать пороховой погреб под арсеналом и уйти в лес , пока охрана будет тушить пожар.
— Василий где? — спросил я.
— На крыше инструментального склада, — ответил Сомов. — Видит крышу литейки. Если они попытаются заложить заряд в вентиляцию...
— Отставить, — оборвал я его. — Взрывчатку им пронести не дадут. Наша цель сегодня, взять живыми связников. Нам нужны каналы финансирования . Это политическая провокация, а не просто бандитизм.
Сомов впервые повернул голову. Уголок его рта дернулся в подобии улыбки.
— Понял. Работаем по варианту «Капкан».
Он достал из-за пазухи дешевую губную гармошку и издал два резких, визгливых звука. Сигнал. Из тени пакгауза бесшумно вынырнули фигуры бойцов Василия. Никакой формы, только черные куртки и кепки. Никаких винтовок наперевес. Только маузеры в карманах пальто и ножи за голенищами.
Они рассредоточились вдоль стены, перекрывая пути отхода к реке.
— Начинаем.
В цеху протяжно загудел гудок. Смена кончилась. Из широких дверей повалил народ, уставшие, грязные мужики, сжимающие в мозолистых руках пайковые карточки. Среди них метались наши люди. Я видел, как двое бойцов Василия вклинились в толпу, беря в «коробочку» человека в добротном городском пальто, явно не рабочего. Он крутил головой, ища кого-то взглядом.
Но главный игрок оставался внутри.
— Птичка в клетке? — спросил я.
— Так точно, сидит в конторе мастера. Боится выходить. Ждет курьера с деньгами.
Мы дали ему понервничать еще десять минут. Толпа схлынула, оставив пустую площадь, покрытую масляными пятнами и окурками. Дверь конторы распахнулась. На крыльцо вышел мужчина в форме инженера-путейца. Огляделся. Достал портсигар. В ту же секунду из двери черного хода вышли трое наших. Быстро, профессионально, без единого лишнего движения, инженера сбили с ног, прежде чем он успел моргнуть. Связали руки его же собственным брючным ремнем.
Через пять минут нас провели в комнату мастера. Там сидел второй. Молодой парень, почти мальчишка, с бегающими глазами. Типичный студент-недоучка, решивший поиграть в революцию. На столе перед ним лежал саквояж. Внутри, новенькие деньги пачками и листок с паролями для связи с Самарой.
Я сел напротив него. Сомов встал за моей спиной, играя ножом. Щелк лезвия прозвучал в тишине комнаты громче выстрела.
— Здравствуй, братец, — сказал я спокойно. — Меня зовут Александр Краев. Ты сейчас расскажешь мне всё. Кто передал приказ об акции? И сколько людей товарища Савенкова ждут вас в Самаре?
Парень побледнел до синевы. Он смотрел на лицо Сомова, спокойное, лишенное эмоций лицо профессионального палача, и понимал: этот человек не знает слова «жалость». В отличие от комиссаров с горящими глазами, Алексей Сомов убивал так же буднично, как рубил дрова.
— З-здравствуйте, — выдавил парень. Голос сорвался на фальцет. — М-митрофан... Митя я...
— Очень приятно, Митя. Садись. Курить будешь? — я пододвинул ему пачку папирос. Он машинально взял одну, но руки его тряслись так сильно, что он едва не уронил её.
— У нас мало времени, Митя, поэтому давай без прелюдий, — продолжил я, когда Сомов щелчком выбил кресалом искру и дал парню прикурить.
— Тебя взяли с деньгами и списком явок. Это расстрел по законам военного времени. Причем расстреляют тебя свои же, чтобы замести следы перед Москвой. Но ты мне интересен живым.
Мальчишка затравленно переводил взгляд с моего лица на бесстрастную маску Сомова.
— Я ничего не знаю! Мы просто студенты! Помогали товарищам из Союза фронтовиков!
— Брось, — поморщился я. — Ты студент-недоучка, который вчера читал Кропоткина, а сегодня работает наводчиком для боевой группы партии социалистов-революционеров. Это разные уровни игры. Те, кто прятал винтовки в литейном цехе, уже дают показания моим людям в подвале. Они сдадут всех, лишь бы получить лишний день жизни. Вопрос только в том, попадешь ли ты в протокол как свидетель или как труп.
Я достал из кармана часы, откинул крышку.
— Через десять минут сюда приедет броневик ЧК. Если мы выйдем отсюда вдвоем, ты поедешь со мной в Москву. Получишь новую фамилию, документы и место писаря где-нибудь в Туркестане. Будешь жить.
— А если нет? — прошептал Митя.
— А если нет, — подал голос Сомов из-за моей спины, — твои родители получат справку о дезертирстве сына и бандитизме. Со всеми вытекающими для их пайков.
Это был запрещенный прием, но война вообще грязная штука. Парень сломался. Плечи его обвисли.
— Хорошо... — выдохнул он вместе с дымом. — Только еды маме оставьте... Она болеет.
— Оставим, — кивнул я. — Говори.
Через пятнадцать минут картина была ясна полностью. Эсеры готовили классическую провокацию. Взрыв арсенала должен был произойти ровно в тот момент, когда эшелон с новыми трехдюймовками будет проходить сортировочную станцию Ижевска. Вагоны должны были вспыхнуть, уничтожая оружие и паровозы. Официальная версия: диверсия белых подпольщиков. На самом деле приказ отдал эмиссар Комуча, приехавший из Самары неделю назад. Но самое важное было в деталях.
— Деньги, — хрипел Митя, размазывая слезы по чумазому лицу. — Деньги привозят через фельдшера земской больницы. Прямиком от ЦК партии эсеров. Сказали, что это деньги господина Чернова.
Вот оно. Финансирование шло напрямую от лидеров партии правых эсеров. Это была не самодеятельность местных бунтарей. Это была команда из центра. Провокация должна была стать поводом для окончательного разрыва Брестского мира и удара немцев по Питеру.
— Где склад взрывчатки? — спросил Сомов, легонько ткнув парня острием ножа под ребра. Не больно, просто обозначая присутствие.
— В старой церкви. За кладбищем. Там склепы каменные, холодно, динамит не сыреет...
— Василий, группу захвата туда. Ждать нашего сигнала, — бросил я.— Митя, молодец. Хороший мальчик. Сейчас пойдешь с моими людьми, напишешь чистосердечное признание. И про фельдшера всё распишешь. Понял? Парень часто-часто закивал.
Когда Сомов вывел задержанного, я подошел к окну конторы, выходящему во двор завода. Смена рабочих текла наружу. Обычные люди с серыми лицами. Они не знали, что пять минут назад здесь предотвращена катастрофа, которая оставила бы фронт без оружия, а город, без защиты перед лицом наступающих белогвардейцев.
Глава 5
Глава пятая. Большая игра
Москва. Кремль. Кабинет Председателя Совнаркома. 30 мая 1918 года.
В кабинете Ленина присутствовал: Ленин, я, Чичерин, Менжинский и Дзержинский.
Чичерин мерил шагами кабинет, высокий, сутулый, похожий на испуганную птицу в своем опрятном сюртуке. Его дипломатический лоск постоянно боролся с фанатичной верой в мировую революцию. Напротив него, сидел Менжинский. Человек-фантом. Он вернулся из Берлина три дня назад, проехав через всю Европу по поддельным документам меньшевика-эмигранта. Сейчас он молча пил чай, но от его неподвижной фигуры веяло таким холодом, что казалось, температура в комнате упала на несколько градусов.
— Германия проигрывает войну на Западе, — начал Ленин, не тратя времени на предисловия. Он стоял у карты Европы, заложив руки за спину. — Генерал Людендорф перебрасывает дивизии. Кайзеру нужно сохранить мир на Востоке любой ценой, чтобы бросить все силы против Фоша во Франции.
— Именно так, Владимир Ильич, — голос Менжинского был тихим, лишенным интонаций, словно шуршание пергамента. — В Берлине паника. Социал-демократы требуют мира, армия требует победы. Но самое важное происходит не там. Военщина готовит запасной план. Если фронт рухнет, они ударят сюда. Не дивизиями Гинденбурга, их нет, они во Франции. Они ударят руками русских беженцев и офицерских союзов. Убийство Мирбаха обсуждается, как способ спровоцировать разрыв Брестского мира. Им нужна война России с Антантой, чтобы списать поражение перед Рейхстагом.
— Значит, провокации? — уточнил Ленин.
— И масштабные, — кивнул Менжинский. — Деньги идут через Стокгольм. Французская военная миссия финансирует савинковцев. Но есть нюанс... На Вильгельмштрассе боятся нашего сближения с Антантой больше, чем наших штыков. Немецкая промышленность стоит без руды и хлеба. Они готовы закрывать глаза на наши контакты с Лондоном, если мы гарантируем им поставки сырья.
Ленин хищно улыбнулся:
— Прекрасно. Краев, ваш проект концессий работает?
— Работает, Владимир Ильич, — отозвался я. — Красин подписал предварительное соглашение со шведскими посредниками «AEG». Станки для Путиловского завода уже грузятся в Гамбурге. Взамен мы даем им лес и право разработки сланцев под Нарвой. Главное условие немцев, стабильность здесь. Они сами давят на своих офицеров, чтобы те не провоцировали конфликт на границе.
— А чехи? — спросил Ленин. — Корпус всё ещё сидит вдоль магистрали?
— Нет, — ответил я. — Но монолит треснул. Благодаря агитации Гашека и нашим гарантиям безопасности, около трети легионеров сложили оружие и остались работать на заводах Самары и Пензы. Еще треть вступили в ряды РККа. Бонч-Бруевич предлагает создать интернациональные корпуса, для охраны Транссиба от банд Семёнова от имени Советской власти. Остальным предложить безопасный проезд во Владивосток. Это снимет напряжение. Нам не нужно воевать с ними, нам нужно их купить.
Ленин удовлетворенно хмыкнул:
— Купить армию врага... Мне нравится такая политика. Что скажет товарищ Чичерин? Как отреагирует Берлин?
Георгий Васильевич вздрогнул, выходя из задумчивости.
— Берлин промолчит, — сказал наркоминдел. — Для Германии это идеальный выход: русские сами разоружают мятежников и обеспечивают порядок в своей зоне оккупации. Формально немцы соблюдают чистоту договора.
— Товарищ Люксембург колеблется, — вставил Менжинский. — Она боится русского примера. Говорит, что большевики строят казарменный социализм. Ей нужны успехи Красной Армии на фронте, а не контракты с немецкими генералами.
— Дадим ей успехи, — жестко сказал Ленин, поднимаясь. — Товарищ Бонч-Бруевич докладывает: Каппель отступает под Симбирском. Наш Восточный фронт стабилизируется. Это лучший ответ Карлу Либкнехту.
Он подошел ко мне.
— Александр Владимирович. Ваша аналитика по Западному фронту. Вы говорили о наступлении летом.
Я открыл свою папку. Момент истины настал.
— Германское командование планирует операцию «Альбион-2» на август-сентябрь. После разгрома Франции они перебросят ударные части сюда. Цель, Петроград и Москва. Их расчет прост: пока мы будем отбиваться от Деникина на Юге, они нанесут удар с Запада и Севера, разрезая Россию пополам.
— Ваши предложения? — Ленин прищурился.
Все взгляды обратились ко мне.
— Пленные, — сказал я. — Те самые чехи, венгры и немцы, которые сидят в лагерях Сибири и Поволжья. Мы считали их балластом. Опасностью. Но товарищ Троцкий увидел в них другое.
Я открыл свою папку НКГК.
— Вчера я получил сводку от товарища Троцкого. Наши политотделы в лагерях сработали блестяще. Из числа бывших военнопленных уже сформированы три Интернациональные бригады полного состава. Полки имени Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Командование над ними принял бывший капитан австро-венгерского Генштаба Ярослав Гашек.
Чичерин удивленно вскинул голову:
— Тот самый писатель? Редактор фронтовой газеты?
— Он самый, — кивнул я. — Человек умеет убеждать словом лучше, чем другие пулей. За последние две недели он завербовал более пяти тысяч человек. Чехи, словаки, немцы. Люди, которым некуда возвращаться. Для них служба у нас, единственный шанс получить гражданство и кусок хлеба.
— Дисциплина? — отрывисто спросил Ленин, подавшись вперед.
— Железная, — ответил я. — Командирами назначены наши проверенные кадры из старой армии, перешедшие к нам. Комиссарами, венгерские,немецкие,чешские коммунисты. Они ненавидят своих бывших господ-офицеров лютой ненавистью. Сейчас эти полки грузятся в эшелоны. Направление переброски... Самара и Казань. Тыл Восточного фронта и усиление охраны Трансиба.
В кабинете повисла тишина. Первым нарушил её Чичерин:
— Вы понимаете последствия? Если Антанта узнает, что мы вооружаем немецких солдат на нашей территории...
— Пусть узнают, — отрезал я. — Это лучший аргумент для наших переговоров. Пусть и Вильгельм знает: если немецкие генералы решат двинуть войска на Петроград ради спасения своего престола, им навстречу выйдет интернациональная Красная Армия под красными знаменами. Революция станет экспортным товаром прямо сейчас. Это остудит пыл Людендорфа быстрее любых нот протеста.
Ленин медленно поднялся со стула. Его лицо преобразилось. От усталости не осталось и следа, глаза горели тем самым опасным огнем, который я видел в Смольном накануне Октября.
— Вот! — воскликнул он, ткнув пальцем в мою сторону. — Вот она, диалектика! Товарищ Бухарин будет кричать о предательстве интернационала, когда мы даем иностранцам концессии на Урале. А товарищи: Краёв, Бонч-Бруевич и даже Троцкий, дают нам армию иностранных пролетариев, готовую стрелять в белогвардейцев за право жить в Советской Республике!
Он подошел ко мне и положил руку на плечо.
— Это сильный ход, Александр Владимирович. Очень сильный. Сообщите Свердлову выделить им лучшее оружие из запасов Путиловского завода. Пусть немецкий рабочий смотрит на немецкого солдата-коммуниста здесь, в сердце России. Это агитация сильнее любой листовки.
Ленин отошел к карте Европы.
— Теперь картина складывается, — произнес он удовлетворенно. — Немецкие солдаты защищают нашу революцию от немецкой буржуазии. Англичане вязнут в Архангельске. Французы боятся высадки в Одессе, зная, что там полно анархистов-матросов.
— Мы удержим линию, Владимир Ильич, — твердо сказал я. — Мои люди контролируют склады. Боеприпасов хватит.
— Хорошо, — Ленин вернулся за стол. — Работайте, товарищи. Германия подождет. Главное, удержать Россию.
Слово взял Менжинский.
— Владимир Ильич, ситуация уникальная, — его тихий голос заполнил комнату. — Граница сейчас прозрачна как никогда. Брестский мир превратил линию фронта в проходной двор. Немецкие патрули смотрят сквозь пальцы на контрабанду, лишь бы их самих не трогали. Мы можем использовать этот коридор. Двустороннее движение.
Он достал из портфеля список.
— У нас есть списки. Тысячи проверенных товарищей. Карл Радек, венгры, финны. Люди Коминтерна. Сейчас они сидят здесь, пьют чай и ждут мировой революции. Революция должна делаться руками местных рабочих. Предлагаю операцию «Возврат». Мы организуем каналы перехода границы под видом репатриации больных и раненых. На самом деле через границу пойдут наши лучшие агитаторы и организаторы. Они растворятся в Европе. А поддерживать их финансово будет НКГК через подставные торговые конторы Красина в Стокгольме. Золотой запас должен работать на экспорт революции.
Я посмотрел на планировщика. Это был идеальный ход. Если убрать самых радикальных и пассионарных иностранцев из России и отправить их взрывать Европу, внутри страны станет спокойнее. Меньше ртов, меньше политических амбиций от Троцкого.
— Вячеслав Рудольфович мыслит верно, — поддержал я. — Нам нужно очистить тыл перед летней кампанией Деникина. Пусть пламя перекинется туда. Мы дадим им деньги, документы и инструкции. Пусть создают хаос в Европе. Это свяжет руки лучше любых армий. А те, кто останется здесь, пусть идут инструкторами в учебные роты РККА. Дисциплина интердивизий удержит фронт надежнее всего.
Дзержинский слушал внимательно, чуть склонив голову набок. Для него это было родное поле деятельности.
— Риск проникновения вражеской агентуры велик, — проскрипел он.
— Поэтому фильтрация пойдет через мой аппарат, — ответил я. — Каждый переходящий границу пройдет проверку моих людей из бывшей охранки. Джунковский знает всех этих господ революционеров в лицо ещё по департаменту полиции. Проведем чистку рядов Интернационала прямо на границе.
Ленин улыбнулся своей знаменитой хищной улыбкой.
— Вот это размах! — воскликнул он, потирая руки. — Товарищ Менжинский прав. Экспорт революции дешевле импорта оружия. Действуйте. Деньги выделим из фонда Гохрана. Документы подготовит Карахан.