Чужая Земля

Почему я должен их убить? Вопрос для меня закрытый и покрытый пеленой таинственного плотного тумана. Только одно: долженствование. Я должен сделать это. В окуляре прицела появилась группа солдат вместе с офицерским составом; кажется, среди них был генерал, но он не так важен, поэтому есть он или нет – всё равно. Прицелился и нажал на спусковой крючок, и пока летела пуля из дула винтовки в группу людей, я исчез и не успел увидеть результат выстрела. Почудилось, будто провалился в глубокий и короткий сон, что подобен мигу, растянутому как резина, и он походил на дурную и жуткую бесконечность небытия меж двух миров. Меня в этот краткий миг жгла мысль о том, что я не смог заговорить судьбу, не смог обмануть ее, чтобы покинуть заколдованный круг, созданный пространством и временем. Ах, если бы существовал синоним или эвфемизм, способный скрыть мое имя и фамилию. Если бы не Эрхарт Эб Юнгер, если бы не этот человек, что не желает терять свою личность, что сопротивляется словесному небытию, меж тем надо отдать ненадолго себя во власть небытия, и тогда всё пожирающая судьба потеряет из вида меня.

Когда очнулся, слова пришли сами, но не те слова: действительно, сон. Я на время успокоился. Кажется, Соломону (по легенде) приснилось нечто важное, о чем он сразу забыл после пробуждения. Царь только вынес ощущение важности пригрезившегося события в мире по ту сторону. Так и у меня. Но я вынес тревогу с едва уловимым ощущением реальности, то есть не сон снился, а явлено воспоминание, вот только не могло это быть воспоминанием. И себе, в конце концов, я сумел объяснить: то, что увидел, случилось на самом деле, но произошедшее не являлось памятью, ибо память хранит прошлое, а я сохранил настоящее.

Ни слова о страхе, ни минуты на панику, но холодок змеей скользнул по позвоночнику, когда обнаружил следующее: во-первых, боекомплект для винтовки не потрачен, а, во-вторых, в прицеле появилась та же группа советских военных. Их движения и перемещения в пространстве и времени оказались теми же, что и во сне. Да, тогда я считал увиденное сном, но на самом деле…

Однако идем по порядку: строго, не торопясь, минута за минутой.

То, что случилось во сне, повторилось наяву. Это говорило о вечном возвращении, которое пережил Фридрих Ницше, только мои ощущения были глубже и многослойней. Да, я мог бы сказать: происходящее сейчас, со мной уже было. Но как в поле внезапно появлялись яркие красные цветы среди океана белых цветов (фильм при ускоренной перемотке киноленты), так внезапно заалело ощущение того, что место одновременно знакомо и нечто едва уловимое и инородное присутствовало, и чья-то невидимая рука пыталась указать на отличия.

Итак, группа красноармейцев, хотя никто их так не называет, попала в перекрестие прицела. Кто-то невидимый нежно положил руку на плечо, я замер, прислушался и вдруг отвел винтовку чуть в сторону, приподнялся и произвел несколько беспомощных выстрелов, которые закончились небытием, но в этот раз я увидел соломонов сон. Я разглядел пространство и время отдельно от материальных объектов, отдельно от космического вакуума. То ли сам смог, то ли кто-то помог очистить зрение от суетного восприятия реальности. Я увидел не сон (теперь-то точно знал, что всё было по-настоящему), я увидел невообразимое нечто, которое быстро расширялось, порождая пространство и время, и они, сталкиваясь друг с другом, породили музыку. Я не услышал ее, а увидел ее и впал в уныние оттого, что немецкий язык, да и любой человеческий язык не способен выразить видение музыки. Это не были ноты, это была музыка, обретшая плоть невидимого духа, который мановением перста отделил от себя материю. Материю всё ж я смог понять и объяснить: все материальные предметы этого мира, включая корпускулы и волны и сам вакуум – вот, что оказалось материей на самом деле.

Опять очнулся. Был тот же день. На мгновение меня объял ужас. В умственной лихорадке вдруг вспомнил легенду из «Народных сказаний» Отмара о Рип Ван Винкле, только я не он. Он проспал двадцать лет, то есть переместился в будущее, а я застрял в настоящем, но, как и в легенде, со мной велась игра со временем и пространством, но кто в нее играл? Я не желал этой игры. Боекомплект был полон. Те же советские солдаты и офицеры появились в прицеле. Я осознал, что именно я виноват в том, что застрял, и понял, как разорвать дурную бесконечность сна наяву: не стрелять. Я отложил винтовку, сполз на пол и затих. Слушая сердцебиение, изучал пустой книжный шкаф, думая о книгах, думая о родном доме, в который не вернусь никогда. Представил маленькую домашнюю библиотеку. Перевел взгляд на книги, сложенные на полу. Неосознанно пересчитал корешки, забыл число книг, начал заново, вновь забыл. Заметил большой фолиант темно-зеленого цвета. Рука сама потянулась к нему. Вытащил книгу. Некоторые из книг глухо упали на пол, но мое внимание захватил зеленый фолиант. На обложке имелось название «ARCANUM». Открыв, ничего не увидел, кроме странного хаотичного травяного узора. Он был на всех страницах.

Окно, рядом с которым я лежал, находилось напротив входа. Дверь осторожно приоткрылась, затем с грохотом распахнулась. На пороге стоял советский солдат. «Кто ты?» - успел я задать вопрос. Услышал дребезг стекла. Это в закрытом книжном шкафу о стеклянную дверцу билась маленькая серая птица. Она была моим сердцем. Мгновение спустя, смутное ощущение, словно ангел, танцующий на кончике иглы, успело вспыхнуть и оставить след в умирающем мозге.

То неясное ощущение тревоги с легким налетом реальности, о котором написал выше, вновь посетило меня совершенно преображенным, точно кто-то встряхнул мир как колбу и перемешал ее содержимое, и увидел я ту же реальность, только не туманную, а реальность изменившуюся, где элементы, сместившись, встали-таки наконец в нужные ячейки. Ум сам связал воедино два состояния: тот первый раз – первый набросок невидимого художника – предощущения; и второй раз, когда созерцал нечто.

Трудно объяснить это «нечто», неподвластное человеческому сознанию. Можно сказать грубо: свет был вокруг и источник его не определим. Я точно знал, что он есть, что это не лучи преломленные туманной субстанцией, которая имелась вокруг. В какой-то момент перестал рассуждать про себя об источнике и свойствах свечения, так как осознал: я и есть тот источник света. В мировых религиях свет всегда обретал этическое измерение, словно появлялась четвертая координата, здесь же (место именуемое «здесь», конечно, просто условность), так вот, здесь свет не имел этического измерения. Не то чтобы он был безлик (я ощущал присутствие сущности), но сущность стояла выше человеческих представлений о добре и зле, она не была равнодушна к ним, она их знала, но оценивала по-своему, следовательно, у нее имелась своя мораль, которая осталась непостижимой.

Кроме того, этот свет, сквозящий через меня, и есть та сущность и в тоже время я на самом деле был одновременно частью ее и ей, и всецело всем. Столько множество противоречий столкнулись в мозгу, что перестал мыслить. Ум, не справившийся, отказался выполнять главную функцию – думать. Видимо, сущность так часто поступала со всей живой материей в мире: когда хотела скрыться, она ненадолго открывалась полностью, смущала разум, и разум отказывался биться над разгадкой тайны тайн мироздания. Но когда сущность желала достичь своих целей, то открывалась лишь одним аспектом, как если б она светила прожектором среди кромешной тьмы, и яркий сноп прочерчивал в мгновение путь. И я увидел этот путь за секунду до пробуждения.

Я понял, что хотела сущность.

Она показала дорогу, точнее способ разорвать петлю времени, в которой я запутался как в силке.

Не нужно никого убивать. Группа советских воинов должна выжить вся, никто не умрет, но перекрестие в оптике обязано остановиться на затылке рядового красноармейца, именно туда и полетит пуля, одновременно достигнув и не достигнув цели. Я не понял, как может быть так: человек мертв и жив в одно и то же время, но сущность не удосужилась объяснить, она не показала миражей, она не сделала полунамека. Мой молчаливый вопрос направленный внутрь и вовне оказался ледяным булыжником среди горящих звезд бескрайнего космоса. Вопрос не имел смысла. Звезды молчали. Мироздание безмолвствовало, а я не стал настаивать на разъяснении. Что значит, пуля достигла и не достигла цели? Одна из интерпретаций – не полноценный ответ – это пуля летит в затылок солдату, подобно жадному хищнику, стремящемуся к жертве, но цель его субъективна. Объективная цель – только стремление. Главная цель – не достичь цели, не размозжить затылок. Главное даже не цель – функция. Я есть функция.

И еще: главное сейчас – разорвать порочный круг.

Винтовка в руках.

Три часа дня и сорок пять минут в Берлине.

Я знал точное время.

Я знал и не знал одновременно имя солдата. Что же касается сущности, то для нее не имели значения самоназвания, так как она сама их порождала и тут же забывала, превращая в океанскую воду, в пыль дорожную, в бесконечные расстояния, в вечность, в мгновения, в молекулы – во всё, что пожелаете, насколько хватит человеческого воображения. Всё, везде и сразу.

Время.

Пространство.

Они уже здесь. Они схоронены за углом вечности. Они в гробовом молчании ожидают меня, поэтому и конец всем записям.

<…>

И записи действительно кончились. Ершов, не ясно чем покоробленный, пролистал до конца, но все страницы пусты, словно перед ним распахнулся настежь неведомый космос, привыкший молчать на любые вопросы людей. Мэлса постигло разочарование. Он словно увидел поверхностное волнение на озерной глади, которое спровоцировано придонным движение, а что за движение, он так и не узрел умом.

Оставалась надежда на допрос немецкого снайпера.

<…>

15 мая 1945 года.

г. Берлин.

Я, ст. следователь специального отдела 2 Народного Комиссариата Государственного Безопасности (НКГБ) Ершов Мэлс Григорьевич 1919 года рождения, уроженец с. Яндобы, Аликовского района, Чувашской АССР, русский, гражданин СССР, член КПСС с 1939 года при участии следователя Белякова Сергея Ивановича 1920 года рождения, уроженца г. Томска, Томской области, русского, гражданина СССР, члена КПСС с 1941 года проводили допрос немецкого снайпера Эрхарта Эб Юнгера в качестве главного подозреваемого в планировании, подготовке и осуществлении покушения на жизнь и здоровье младшего офицерского состава, представителя генералитета и солдат Красной Армии (КА).

Юридическим основанием для проведения следственных мероприятий является указ 39 Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г.

Вопрос: Назовите ваше полное имя.

Ответ: Эрхарт Эб Юнгер.

Вопрос: Звание.

Ответ: Обергефрайтер 98-ой пехотной дивизии третьей роты.

Вопрос: Сколько человек было в роте?

Ответ: 200-ти человек.

Вопрос: Где они?

Ответ: Не могу ответить на данный вопрос.

Вопрос: В здании вы были обнаружены одни. Боевые действия в данном районе закончились четыре дня назад. Как вы объясните исчезновение двухсот человек?

Ответ: Объяснить исчезновение двухсот человек я не могу, могу лишь предположить, что они были убиты. Скорей всего, я для них считаюсь пропавшим. Я существовал вне пространства и времени.

Вопрос: Это имеет какое-то отношение к записной книжке, обнаруженной в вашем ранце? Те записи вы назвали «Философия пространства и времени».

Ответ: Это имеет прямое отношение. Там всё описано, что со мной случилось.

Вопрос: Каково было ваше задание?

Ответ: Совершить покушение на советского солдата.

Вопрос: Кто непосредственно отдал приказ?

Ответ: Мироздание.

Вопрос: Кто непосредственно отдал приказ?

Ответ: Вы не поймете. Немецкое командование здесь не причем. Я не отрицаю, что совершил попытку убийства рядового Красной Армии, имени которого не знаю.

Вопрос: Что означал ваш вопрос «Кто ты?», обращенный к рядовому, когда вы его увидели? Вы знали рядового Сокольского?

Ответ: Я не знал имени этого рядового. Мой вопрос, обращенный к нему, означал только следующее: я хотел иметь понятие о планах мироздания в отношении его персоны.

Вопрос: Это ваш окончательный ответ?

Ответ: Да.

Вопрос: Вам отдало приказ мироздание убить рядового Красной Армии Сокольского Антона Андреевича, но при этом вы промахнулись?

Ответ: Да. Именно так и должно было свершиться. Я должен был стрелять и промахнуться, он должен был выжить. Я не знаю, зачем мирозданию понадобилось сохранить ему жизнь и при этом подвергнуть опасности жизнь и здоровье рядового Красной Армии.

Вопрос: А жизни и здоровье остальных?

Ответ: Им ничего не угрожало.

Вопрос: Готовы ли вы письменно подтвердить сказанное вами выше?

Ответ: Да.

Вопрос: Хотите ли вы добавить что-то по этому делу?

Ответ: Да. Вся необходимая информация по делу содержится в моей записной книжке.

Предварительный допрос Эрхарта Эб Юнгера окончен.

Допросил ст. следователь специального отдела 2 НКГБ СССР

ст. л-т / подпись / дата / Ершов М.Г. /

Присвоенный номер протокола допроса: СП2-________________

Гриф: Хранить вечно.

<…>

Вся жизнь, которая влачилась, как хвост с перемолотым хрящом, отпала сама собой, точно хвост ящерицы. Или можно сравнить ее с отслужившей срок змеиной кожей. Теперь смотришь на слинявшую кожу и дивишься тому, что она была частью тебя. Звучит, конечно же, безумно, но факт остался фактом. Взгляд сменился; он застыл, как взгляд ценителя изобразительного искусства, что увидел в обыкновенной картине глубокую геометрию смыслов. На ней (на картине) глупоглазые обезьянки в окружении фруктов и орешков, а на заднем фоне, если сосредоточиться до возникновения внутреннего напряжения осознанности, можно заметить окно. В окне виден городской сад, сад далекий и неуловимый, кажущийся ненастоящим, но как раз эти обезьянки с пустыми глазами и есть иллюзия, а сад…

Очень часто, прогуливаясь по довоенному Берлину, я ловил себя на мысли, что знакомые места ничто иное как оболочка, скрывающая внутри себя пустоту. На мгновение знакомое становилось чужим, и мнилось: ты здесь впервые и никогда такое не повторится. Скольжение по кромке смыслов, уклоняясь от самих смыслов – вот оно. Оно – скольжение по касательной повседневности. И прорастает бередящая душу тревога, что ты один в этом мире, как бездушный утес в океане, который возвышается над бурливыми водами, а потом пробивается сквозь слой камня росток со жгучим соком внутри. Росток желает совершить побег к реальности, но бежать некуда, всё кончено.

Я это понял, когда увидел собственную смерть многократно, когда с облегчением умирал и с ужасом перерождался в той же самой тюрьме, и с каждым пробуждением внутри ломались мостки, связывающие меня с миром, что шит белыми нитками по материи социальных условностей. Всё было социальной условностью, и жить не хотелось бесконечно в этом мире, ибо нет ничего скучнее и страшнее бессмертия. Куда честнее обрести высший смысл и окаменеть, стать морским утесом.

Даже снайперская винтовка в руках превратилась в металлический кусок нелепости. Кричал мозг, что двигаться некуда. Схватка внутреннего и внешнего достигла белого каления, и мироздание готово было рассыпаться снопами искр. Вспыхнуть напоследок и погрязнуть во тьме.

Но ничего не произошло, связь времен не распалась, а возникла бесконечная вереница слов допроса. Интересно, они поняли, о чем я пытался говорить? Донес ли до них тайные смыслы фраз? Наверно, нет. Ведь я для них сумасшедший?

<…>

Да, на поверхности лежал очевидный вывод: Эрхарт Эб Юнгер повредился умом. Уж слишком убедительно изображал тот душевнобольного, если поверить на минуту, если вообразить, что немецкий снайпер безумен, все равно поверить невозможно. Поэтому Мэлса Григорьевича застал врасплох вопрос Белякова:

- Ваше мнение, товарищ старший лейтенант? Впечатления?

- Мы не должны руководствоваться впечатлениями. Только фактами. Но… - Ершов взял протокол и подписал его. – Сокольский и Юнгер будто сидели в одной камере.

- В разных комнатах на разных этажах. Сговориться не могли.

- Обоюдное сумасшествие.

- Сокольский не произвел такого впечатления, в отличие от немецкого снайпера.

Беляков забрал протокол предварительного допроса и, завизировав, внимательно посмотрел на старшего следователя. Тот не отреагировал, будто не заметил, а, возможно, так и случилось – не заметил.

Предстоящая вереница допросов вызвала у Ершова ощущение тоски и неприязни. Не сама юридическая процедура, а маячивший за ней призрак не оформившейся неудовлетворенности, точно в портфеле лежал подложный документ, который хоть и не нес серьезных последствий, но был подобен смявшейся стельке в ботинке – ходить не мешал, но и не давал забыть о себе.

Что же это было?

Ершов вспомнил отдых в Крыму, солнечный день, влажный ветерок с моря, легкое дыхание и камешек, попавший в сандалию, не камешек, а нечто чуть больше песчинки. Песочная крошка. И удивило его тогда, что незначительный объект способен привлечь внимание большого человека и сбить с накатанных рельс умиротворенных размышлений.

- Да… Сокольский… - вернувшись из воспоминаний, рассеяно произнес Ершов. – Сокольский выглядит чуть напуганным, но не самой войной, или боевыми действами. Можно ли солдату привыкнуть к войне? Чувства притупляются.

- О чем вы, Мэлс Григорьевич?

- Он слегка растерян. Я о Сокольском. Кто он вообще такой?

- Служит недавно. Восемнадцать лет ему исполнится в этом году. Пятнадцатого сентября.

- Ушел добровольцем?

- Верно. Из института… Не помню, как его полное название. Сейчас гляну.

- Не надо. Какой факультет?

- Биология и биомедицина. – Беляков удивился. – А разве это важно?

- Нет, пожалуй.

- Может, еще раз допросить?

- Нас больше интересует немецкий снайпер.

- Он что-то не договаривает? Да?

- Возможно.

Ощущение подложного документа в воображаемом портфеле обозначалось четче, как с таяньем снегов проступает яснее прошлогодняя почва, точно снег консервирует прошлое, а с приходом тепла освежает память людей, молчаливо говоря: смотрите, это ваша земля, но сегодня она чужая, потому как времени минуло много.

Ершову показалось, (стоило ли доверять интуиции), что мысль или краткая односложная идея, которая явилась ему на ум, но еще не оформилась в слова, на самом деле существовала раньше. Внутренняя раздвоенность породила приглушенную ментальную боль, похожую на страдания дерева под ударами топора. Он осознал, что хотел спасти Эрхарта Эб Юнгера и в тоже время желал запустить следствие по естественному руслу.

Да…

Следствие…

Военный трибунал…

Песчаная крошка увеличилась в размерах и превратилась в острый камешек, который продолжил расти, и вот он – астероид, стремящийся уничтожить всё на своем пути. Дикая метафора забродила в мозгу: небесное тело, стершее царство динозавров шестьдесят шесть миллионов лет назад, оказалось чьей-то роковой мыслью.

Есть дело, которому Ершов служил – спецотдел 2, но еще существовал долг перед обществом, воздействие внешних обстоятельств, но всё это полбеды. Где-то, словно между двух огней – долгом и делом – металось личное. Оно притихло в тисках текучего бытия и текущей ситуации. Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание? Такие сомнения подобны смертному приговору самому себе, а на самом деле искать ответ на этот вопрос пустая трата времени, не стоит овчинка выделки, ибо проблема намного сложнее, многоэтажнее, причем часть ярусов уходит глубоко под землю, а верхние уровни теряются в облаках.

Всю подлинную сложность ситуации он не осознавал, а ощущал, даже, можно сказать, предощущал; но возник опять проклятый вопрос: стоит ли доверять интуиции?

- Я не знаю, каковы твои ощущения, - заговорил вновь Ершов, - но мы упускаем нечто важное.

- Опыт, - неопределенно ответил Беляков.

- Да, опыт следователя здесь играет роль. Мы упускаем не то чтобы немецкого снайпера, а нечто помимо его самого.

- Не совсем понимаю, Мэлс Григорьевич.

- Я пока тоже.

- Тогда задам вопрос в лоб: с подобным наш спецотдел сталкивался? Вы же знаете, я у вас недавно служу.

- Нет. Не припоминаются подобные дела. Можно глянуть в архив, но…

- А те года?

- Какие года?

- О которых вы упомянули. Тысяча девятисотый год, шестнадцатый год?

- Это лишь косвенные улики, как сказало бы следствие.

Ершова на мгновение поразил отблеск одной мысли, будто кем-то подсказанной. Ей он не поделился с Беляковым. Решил, что не стоит наводить тень на плетень. Старший следователь увидел космическую матрицу, которая как сверток бесшумно развернулась и застыла, и эта матрица стала трафаретом для всего живого и мертвого. Гигантский ланцет божества уверенно и быстро вырезал по контуру трафарета очертания всех материальных объектов, а также всего того, что невидно человеческому глазу: волны, излучения, солнечные ветра – весь этот дух космизма. Он заполнил оставшиеся пустоты. То есть, существовал божественный чертеж мироздания, предопределенность, которая не покушалась на волю и свободу человеческую. Именно согласно вышней схеме и действовал немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, и чтобы они – Ершов и Беляков – не вымучивали, какие бы версии случившегося не выдвигали, единственной верной версией была следующая: это мироздание приказало Эрхарту стрелять.