Мир, Душа, Судьба, Человек. часть 2-1

Отпуск.

В 1940 году родители поехали в июле в отпуск, решили объехать всех родственников, маминых и папиных. Кроме этого, папе предложили вернуться на холодильник и он уволился из винного магазина, в котором он работал в последнее время, магазин находился на Мотовилихинском рынке .Перед отъездом папа брился, зеркало стояло на подоконнике и упало во двор, разбилось, родители немного поссорились, что это к несчастью и может не ездить ни куда .Но потом решили, что все пройдет и поплыли, по гостям, на пароходе,2 классом, сначала в Сарапул.

В Сарапуле встречались с мамиными братом и сестрой, дядей Шурой, он старший, и тетей Леной, Митрошиными, она была моложе мамы, у дяди была дочь Аля, старше меня на год, жена Клаша, горбатая или какая-то кособокая, у тети детей не было, или она была незамужней. Ездили в Кибаево, а может другое название, к маминой маме, там была еще одна сестра, Александра, младше мамы, и другие родственники.

Митрошины: тетя Клаша, бабушка (мама мамы), мама, папа. Я с бантиком и Аля.

Принимали везде хорошо, нам очень радовались, было застолье в доме дяди. Мне запомнился один случай, когда папа принес 2 ведра и все стали из них черпать и пить, это было пиво, а также папа вез с собой водку в маленьком чемоданчике, она была дефицитом. Прожили несколько дней, встретили всех родственников, сели снова на пароход и поплыли вниз по Каме до «Камского Устья».

Пристань там запомнилась тем, что стояла у низкого узенького берега, а дальше крутой высокий обрыв. Нас посадили на телегу и сначала ехали по берегу, вдоль обрыва, а потом лошадь вывезла на ровное поле, до Сюкеево ехали долго. Я устал, уснул и не помню как встречали, и родственников и кем кто приходятся папе, никого не запомнил, запомнил дом, лужайка перед ним, и, если встать к дому спиной, то видно под горой деревья и за ними полоску воды — Волгу. Гостили недолго, нам что-то не очень рады были, может были не совсем родные или по другой причине, поэтому и не запомнил, не так как в Сарапуле.

Помню, как играл с ребятами, катали обручи от бочек, с помощью проволочной закорючки и бросали их, мне однажды попало по лбу, поэтому и помню, а взрослых не запомнил. Еще запомнилось купание с папой в Волге, он посадил меня себе на спину и плавал, я соскользнул на дно, а там трава колышется и песочек желтый, не испугался.

Пермь. Пароход на Каме

Как домой плыли не очень запомнилось, только некоторые моменты, пароходы запомнились, папа водил по разным палубам, показывал машинное отделение, какие там шатуны крутят пароходные колеса, сами колеса, за кожухом, поднимались на мостик. На каком-то ужалила оса, разревелся, мама успокаивала и лечила, а так бегал по палубе, салону, было хорошо, радостно, по вечерам кто-то играл в салоне на рояле и в карты играли, просто разговаривали, на нижней палубе играли на гармошке и пели, было много татар, так закончилась, можно сказать, первая часть жизни.

Брат.

По приезду в Пермь, мама стала часто ложиться в больницу с болезнью сердца и, как сейчас понимаю, на сохранение беременности, тогда этого не понимал. Я бывал у нее и, иногда, меня оставляли на весь день, она мне рассказывала разные истории и сказки, читала и я сам рассматривал картинки в ее книгах и научился читать. Одной из книг, по которым учил буквы, была «Гаргантюа и Пантагруэль»», с картинками, ее читала мама, когда лежала там около месяца, перед самыми родами, я запомнил картинки. Мама, по-видимому, что-то предчувствовала, так как в последние приходы к ней, ласкала и жалела меня как-то по-особенному, а я вырывался, мне 5 лет.

2 декабря 1940 года мы вдвоем с папой шли в родильный дом на улице Луначарской (Вознесенская), что там сейчас точно не знаю.

Вход в здание, вход был ниже тротуара, надо было спускаться в вестибюль.

Папа сказал, что мама должна родить брата или сестру. Дорогой, шли по улице Куйбышева (Красноуфимская), от трамвая, придумывали имена для них, остановились на Миша, если брат, и Маша, если сестра. Когда пришли и он спросил, его увели, его долго не было, а потом он пришел и сказал, что мама умерла и у меня теперь есть брат Миша. У мамы оказывается, был порок сердца и при родах случился инфаркт, она только спросила, «кто родился?», и все. Папа горевал, а я смерть мамы тогда не понимал, сильно не ощущал, играл под столом с соседской девочкой, а на нем стоял гроб, только, когда на кладбище, гроб мамы заколотили крышкой и стали опускать в могилу, сильно разрыдался, случилась истерика, понял, что остался без мамы. Стол этот, вместе с деревянным креслом, в дальнейшем путешествовал с нами по всем адресам, где мы позже жили, он был письменный, середина покрыта зеленым материалом, было два выдвижных ящика, без тумб, на ножках, они отвинчивались

Запомнил я маму такой, какая она была на пароходе, в зеленой блузке и черном сарафане, а еще в белом халате, как на работе видел, и в сорочке, в больнице перед родами, а так плохо, даже лицо не помню, только по фото. После похорон или раньше, папа вызвал сестру мамы, тетю Лену, водиться с Мишей. Она прожила месяца два-три, она не могла долго водиться, а потому стали оформлять документы в дом малютки. Ранней весной, видимо в марте, окрестили Мишу, и она уехала, а Мишу сразу отдали в дом ребенка.

Это здание на углу улиц Попова (Долматовская) и Ордженикидзе (Монастырской), из которого его забирали домой в 1944 году, после дома малютки, позже, в нем был детский дом, а потом стала, школа-интернат для не совсем развитых детей, а что сейчас не знаю. Крестили Мишу на станции Курья, в деревне Заборная, приехали на поезде. Пока ждали, я с какой-то девочкой, якобы кумой, а может моей нянькой бегал вокруг церкви, снег уже был в виде каши, и промочил ноги до колен, а потом заболел, как надолго, не помню, как прожили с тетей Леной зиму, тоже не запомнилось, только крестины.

Горки.

Затем, я только помню, что мы уже живем на Горках, там, где контора Водоканала и сейчас Цирк, эти места называли Деревенские Горки, а Городские Горки, район улицы Розалии Землячки, собственно, от тех Горок, начиналась Мотовилиха, дома Горсовета, Рабочий поселок и далее. И у меня новая мама, тетя Зина, как переезжали не помню. Я хожу в детсад, двухэтажный бревенчатый дом, во дворе много деревьев, позже оказалась, что рябина. Помню, что туалет у садика был пристроен к стене снаружи, на высоту дома, с каждого этажа был в него выход, а в дырку было видно, что делается в другом этаже, канализации не было, а вода была, умывались под краном, все стекало в яму. Помню, в садике праздновали 1 мая, наряжали в костюмы народов разных республик и меня поздравили с днем рождения. Я был одет в полосатый халат, какой- то республики, 6 лет стукнуло, о том, что у меня есть брат, я совсем забыл. Тетя Зина была женщина высокая, серьезная, старше папы, детей у нее никогда не было, добрая ко мне, к папе относилась тоже хорошо, она любила его, это я потом понял, а я вскоре привык к ней и стал звать мамой.

Рабочий поселок, 30-е годы.

Жить мы стали у нее, на улице Фрезеровщиков, дом 38, проходящей за насосной станцией водозабора городского водопровода. Улица начиналась от лога, по краю которого люди ходили на завод Молотова, по лестнице спускались, переходили железнодорожные пути, к нижним проходным, «горынским». Дома два, три были двухэтажные, а так все собственные одноэтажные, этих было больше, стояли по обе стороны улицы, но начиная от нашего дома, она становится односторонней, на другой стороне был забор, огораживающий насосную станцию. Наш дом стоял на углу проулка, ведущего на берег, на другом углу проулка, стоял магазин маленький, его все звали «каменка», он был кирпичный, оштукатуренный, за ним стояло, по проулку, два дома и направо шла еще улица, она была короче и на самом обрыве, налево домов не было, были огороды. Старые дома на улице, в том числе школа и садик не сохранились, новая застройка, начиная от конторы Водоканала до конца горы, изменила район, появились Планетарий, Цирк, башня радио «Рифей», высотки, а в сторону лога сейчас заброшенные гаражи. Другим концом проулок выходил в поле, за которым проходили трамвайная линия и автодорога в Мотовилиху, а за ними снова поле. Ближе к остановке трамвая стояло здание, общежитие механического техникума, тогда там ремесленники тоже жили, линия проходила перед ним, а за ним снова поле,

Снимок 53-55 годов, перед началом или в начале строительства северной дамбы, линия проходит перед фасадом общежития, улица Фрезеровщиков справа, появились послевоенные постройки.

Сейчас линия проходит за ним, улица Уральская, и транспорт ходит по новой дамбе, построенной в 55-57 годы.

Задняя часть общежития, выходящая на улицу Уральская, по проекту здание должны снести и построить точно такое же, для математической школы.

Домов от общежития до остановки у сквера на улице Розалии Землячки, вдоль дороги, не было, в дали, за общежитием, виднелись дома деревни Суханки, площадь Дружбы сейчас. Если идти из проулка, по полю налево, то выходишь к скверу, напротив сквера вдоль лога были овощехранилища и склады, за сквером были дома и гараж завода Молотова и баня, куда мы с папой ходили. Она существует и сейчас на улице Тургенева, там стояли и стоят, те же двухэтажные дома заводчан. Если от нашего дома идти дальше по улице Фрезеровщиков, в сторону города, проходишь мимо 3-5 домов и нескольких бараков. В бараках жили беженцы, они появились после начала войны, а дальше кончается забор насосной станции, и улица становится снова двухсторонней, на ней в следующих кварталах стояли двухэтажные школа и детсад и дома жителей. Улица тянулась до конца горы, собственно, это был пригород Перми, деревня Горки, под горой, на Егошихе был завод. За углом забора был выход к трамвайной остановке и магазину, от которых трамвай, вдоль горы, спускался на мост через Егошиху.

Трамвай спускается к мосту из Мотовилихи, в верхнем, левом углу фото видно трамвайное депо.

Мост был узкий на один путь, встречный автотранспорт или трамвай при встрече, пропускали транспорт, идущий из Мотовилихи, до и после моста, было две колеи.

Трамвай спускается к мосту из Мотовилихи, в верхнем, левом углу фото видно трамвайное депо.

Мост был узкий на один путь, встречный автотранспорт или трамвай при встрече, пропускали транспорт, идущий из Мотовилихи, до моста и дальше было две колеи. Это было самое узкое и ровное место над Егошихой. Мост был построен до революции, он не был рассчитан на перевозку тяжелых грузов, во время войны 1914-17 года строительство остановили, тогда были сделаны бетонные опоры.

Подвергли мост реконструкции только в 1925 году, с изменением трассы дороги, а в 1929 году по нему пустили трамвай, они были одно и двухвагонные.

За школой в поселке были еще улицы и переулки, он вширь и вдоль, продолжался, это все я узнал позже, когда стал старше, начал учиться и с ребятами шатался по поселку и катался на трамвае.

Трамвай едет в Мотовилиху.

Разговоров про трамвай и мост было много, к ним цеплялись и попадали под колеса, а когда ехали на буфере, запутывались в веревке, которой опускали дугу, и некоторое время, волоклись за трамваем, пока он не останавливался, говорили, что однажды трамвай падал с моста.

Война.

Дом наш представлял собой, как сейчас называют, типа финского домика, построен на две половины, низкий, из чего сделан, не помню, типа блоки или брусья, с замазанными швами, полосатый. Квартиры состояли из комнаты и кухни, вход с торцов, туалет пристроен к дому со стороны двора, двор был крытый, и были большие огороды. Огороды выходили на крутой берег над Камой и железной дорогой, и над заводом Молотова. Соседом по дому был дядя Вася Кобелев, у него была дочь Валя, примерно одного возраста со мной. Рядом стоял маленький, на 2 окошка, дом дяди Феди, он был шофер, у него был сын Петя, дальше стоял, под липами, большой дом семьи Воробьевых, там жило много взрослых и детей, две или три семьи, все родственники. У их дома был колодец, но им не пользовались, ходили на колонку, она была возле бараков. Дальше еще были дома и бараки.

Один дом, оставшийся на улице, в 2018 году.

В воскресенье, 22 июня, у папы с тетей Зиной организовалась свадьба, которую праздновали на берегу, над Камой, играл патефон, веселились гости и тут прибежали люди с криками, что началась война. Вскоре в армию отправился дядя Вася, у него не было жены, видимо умерла или по другой причине, и Валю отправили в детдом, с фронта он не вернулся. В семье Воробьевых, кого-то тоже призвали в армию, там жили две или три семьи, у них было несколько детей разного возраста. Сверстников, всех их я не помню, было много, мы их почему-то звали по имени без мягкого знака, Борка, Витка, Петка, Алка, хотя, как позже оказалось, девочки меня помнят. У дяди Федора сын Петя, мальчик Боря, сосед, девочки, вот с ними и играл, там были еще, в других домах, дети и старше и сверстники, и сверстницы, но они по именам не запомнились, хотя, это была вся моя компания. В общем- то, в этом, 1941 году, я еще ни с кем по-настоящему, не подружился, так как ходил в детсад, а они нет, еще не узнал, да и не до того было, война началась. Знакомиться начали позже, весной 1942, стал старше, в садик уже не ходил, стал больше быть на улице и знакомиться с окрестностями и людьми, надзора никакого не было.

Как жили.

Тетя Зина работала на заводе имени Сталина, в термическом цеху, травильщицей, или кем-то другим, по сменам, папа на Пермском холодильнике заведующим материальными складами, уезжали на работу рано, возвращались поздно. Жить стало трудно, голодно, наверное как всем, в то время, Воробьевым было трудней, было много детей, а взрослых мало, , старшие ребята пошли в ремесленное училище, все окрестные поля были засажены картошкой. Тетя Зина, была хозяйка нашего дома и пустила в пустующую, после дяди Васи, половину дома, часть семьи Воробьевых. В соседях было несколько ребят ремесленников, они учились и работали на заводе имени Ленина, тогда Молотова, иногда у них были выходные или больничные и мы с ними общались. Им было тяжело работать и учиться, были всегда голодные, хотя в училище их кормили, а после окончания училища они получали рабочие карточки, однажды они показали, как получить больничный, берут иголку с ниткой, мажут нить грязью и протаскивают под кожей ладони, получается нарыв и работать руками нельзя.

В то время многое отсутствовало в свободной продаж, в том числе и мыло, его варили и продавали, какое-то вязкое, типа замазки, в банках, с едким запахом, берешь на ладонь и размазываешь, потом смываешь, еще варили щелок, тогда не знал из чего, им мыли волосы.

Электричества не было, у всех горели керосиновые лампы и свечи. За керосином ездили на Мотовилихинский рынок, там была керосиновая лавка, стояла над рекой, всегда были очереди людей с бидончиками. Свечки давали меньше света, ими пользовались на короткое время, лампу зажечь было труднее. Спички были в большом дефиците, продавались в больших бумажных коробках, а к ней прилагалось две пластинки картонные, по которым надо было чиркать, чтобы зажечь, они быстро истирались. В ходу были зажигалки разных фасонов, их изготовляли умельцы и продавали. Еще было огниво с трутом, у куряк, трубочка с ваткой или чем другим, что может тлеть, кусок кремня-камешек и кресало-стальная пластинка с насечкой. Бьешь ей по кремню, летят искры, попадают на трут, он начинает тлеть и от него прикуривали или его раздували, и от появившегося пламени, зажигали лампу.

Как ели.

Питание у нас было скудное, в основном картошка и капуста, папа хорошо ее солил, огород был большой, садили много и другие овощи тоже садили. Помню, глубокой осенью стали ходить киргизы, может и узбеки были, но так мы их называли, просили разрешения перекопать огороды, выбрать остатки картошки, они где-то трудились, по мобилизации, «трудфронт», так называемый, их в армию не брали. Часто мы ели кашу «завариху», так как другой еды не было, или ничего не приготовлено, так как родители были на работе, а печь топить уже поздно. Заваривали кипятком из самовара муку, получалось тесто, те же оладьи, только не жареные, поливали постным маслом или макали в него и ели, было вкусно, а может это сейчас кажется так, а тогда с голода все было вкусное. По карточкам, что-то выкупали и, в начале отоваривания талонов, было посытнее, иногда талоны оставались не отоваренными, не было ничего в магазине.

Копия хлебной карточки, из интернета.

Копия из интернета

По норме на меня полагалось 400 грамм хлеба, на папу 600, он был служащий, на тетю Зину 800, она работала на вредном производстве, какая -то часть талонов на хлеб ими тратилась на обеды на работе, по этому его не хватало, а у меня навсегда остался аппетит на хлеб. Блюда на работе давались за деньги, талоны не вырезались, только талоны на хлеб. В рабочих и прочих карточках дневную норму хлеба, для удобства, делили на талоны с разным весом, 100-200 гр., на обед вырежут, а так как у каждого предприятия были свои подсобные хозяйства и отделы рабочего снабжения, ОРС, то блюда недорогие были и без талонов. Такие нормы, что запомнились, были в 1943-44, а может и другие были раньше, их меняли на каждый год и могли изменить в течение года. Продукты и хлеб без карточек можно было купить или выменять только у спекулянтов, на рынке, из-под полы. Хлеб делали большими буханками 2 кг, он был тяжелый, черный, продавали, отрезая кусок определенного размера и взвешивали на весах, продавцы отрезали точно, редко довески были. За хлебом стал ходить только в 1944 году, его давали рядом с домом, в «каменке», в деньгах и карточках, я тогда не очень разбирался. Родители продуктами сами отоваривались, я знал, что хлеб и продукты по карточкам и на рынке, стоимостью отличаются в десятки раз, и достать их трудно, хотя зарплаты позволяли. Иногда по талонам, видимо вместо масла, получали суфле, что-то вроде сладкого жиденького молока, пекли картофельные лепешки или оладьи и с ним употребляли или варили кисель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.