Должен. Ты живёшь по правилам, которые не читал

На кухне Сергей открывает шкаф, берёт бутылку виски, садится за стол, наливает. Делает большой глоток, смотрит в одну точку. Ждёт. Раньше после первого глотка сразу становилось ровнее, теплее. Лишнее отступало. Сейчас не отступает ничего. Делает второй. Ждёт. То же самое. Смотрит на бутылку.

Тихо. Так же тихо, как было за этим столом тогда.

За год до ухода Марина села напротив. Он работал. Она сказала после паузы:

— Серёж. У меня к тебе вопрос.

Он ответил, не отрывая глаз от экрана ноутбука:

— Срочно? О чём?

Она молчала. Он чувствовал её глаза, её ожидание и продолжал печатать.

— Неважно. Потом.

«Потом» не настало. Она не вернулась к вопросу ни через неделю, ни через месяц, ни перед тем, как уйти.

Сейчас, глядя на пустой стул, Сергей пробует представить, что она хотела спросить. Перебирает и не может найти. Он не забыл. Чтобы найти, сначала надо увидеть, а он не видит — ни тогда, ни сейчас.

***

В начале знакомства он говорил: много, ярко, увлекательно. Слушал её до самого утра. Они смеялись, держались за руки. В это Марина и влюбилась. Потом год за годом слов становилось всё меньше, а быта в них всё больше. Она выходила замуж за того, кто хотел говорить и слушать, а жила с тем, кто отвечал «о чём», не поднимая глаз.

Марина не знала об этом, но в первый же месяц знакомства она зашла с Сергеем на ту глубину чувств, на какую он был способен. Она думала, что это глубокое море, и ждала, что однажды они нырнут. Нырять было некуда: она достала до дна в самом начале.

И всё равно она тянулась к нему. Но однажды перестала и не заметила разницы.

Три года назад Марина ушла. Тишина, которая тогда повисла над этим столом, с тех пор стоит во всём доме.

***

Виктор в кабине. Газель с перегрузом — две паллеты облицовочного кирпича к семи утра должны быть в Тагиле. Темно. Трасса пустая, фары выхватывают мокрый асфальт и лохматую обочину. Радио он выключил час назад.

В голове — рваная разделительная полоса мыслей:

— До Тагила двести. Загрузку бы взять. Перекус после Ляли. — Бак половина. Обратно впритык. — Пять рублей заправиться. До аванса нет. — За рейс восемь. За срыв минус половина. — Обойдусь без перекуса.

В правом боку тянет третий месяц, отдаёт в поясницу на каждой кочке. Виктор знает, что надо бы к врачу, и знает, что не пойдёт. Встанет он, встанет газель. Встанет всё.

Телефон на торпеде дрожит и ползёт. Он слегка сбрасывает скорость. В это время не звонят. Жена. Таня. Берёт.

— Вить. Маму твою в больницу увезли. Сердце. В реанимации пока.

Связь рвётся. Он съезжает на обочину. Останавливается. Перезванивает.

Таня повторяет — спокойно, она умеет, медсестрой работает: «Сердце, бригада быстро забрала, в реанимации сейчас, состояние пока сложно сказать, дежурный кардиолог мой знакомый, обещал лично глянуть».

— Понял, — говорит Виктор. — Понял. Груз довезу и сразу к ней.

— Может, развернёшься?

— Не разгрузившись — нельзя. К семи ждут. Довезу и сразу.

Молчание в трубке. Таня не спорит. Она тоже знает: доставку срывать нельзя, за срыв вычтут, кредит через неделю. Она молчит и в этом молчании — всё, что она сейчас может.

— Ты сама-то спать ложись, — говорит Виктор. — В больнице же. Подлатают.

Кладёт телефон обратно на торпеду.

Нога сама уходит с тормоза, рука втыкает передачу. Газель выкатывается обратно на трассу. До Тагила двести, разгрузка в семь, обратно триста, потом больница.

Виктор начинает считать, во сколько будет у матери. И в этом счёте ему легче, чем в той секунде, когда Таня сказала «сердце».

Голова не знает, куда деть «сердце». А куда деть километры — знает. И кладёт туда.

В правом боку тянет — резче обычного. Боль смыкается в острое лезвие. Виктор начинает медленно и неглубоко дышать, вытянув губы. Отпускает. Он едет.

«В больнице же. Подлатают». Эту фразу он повторяет каждый километр до Тагила. Не замечая. Она удобная, она разрешает не разворачиваться.

Трасса, словно мышца, ритмично напрягается обгонами и расслабляется пустыми участками. В голове снова пульсирует сводка: километры, бензин, адреса, рубли.

Новость про сердце уже легла в этот ряд, между топливом и километражом. И оттуда не поднимается. За всю дорогу мама ни разу не встала перед ним как мама — только точка на карте, куда он подъедет после разгрузки.

Так ехать можно. По-другому он не умеет.

Не доезжая до Тагила, Виктор сворачивает на заправку. Три фуры на стоянке, у одной провис тент. Останавливается в дальнем углу, глушит двигатель.

Машина щёлкает, остывая. Слышно ветер, слышно трассу, слышно собственное дыхание. Пока ехал — не было слышно.

На приборной панели горит время: 5:17.

Он смотрит в темноту за стеклом. Мать в реанимации. Он сидит на заправке, в трёхстах километрах.

Между двумя этими фактами нет того, что Виктор мог бы почувствовать. Глаза сухие. Никакого позыва — ни заплакать, ни позвонить, ни развернуться. Он по привычке начинает искать, что посчитать — километры, минуты, деньги, — но считать нечего. Он всё посчитал.

Пошёл снег — мягкий, сухой. Ложится на ещё тёплое лобовое стекло. Тает, сползает каплями. На холодных краях, там, где не хватает тепла, не тает. Остаётся. Собирается.

Кабина остывает. Уплотнитель двери с тонким свистом пропускает ледяной ветер. Пальцы начинает покалывать. Он не заводит, не включает печку. Сидит.

На том месте, где у другого был бы крик, у Виктора — ничего.

Почти ничего.

Один раз за эту ночь что-то поднимается изнутри к горлу — быстро, тугим комом, непонятное. Застревает. Виктор судорожно перехватывает руль липкими ладонями, вытягивает шею, задирает подбородок. Сглатывает. Глубоко, помогая всем телом, как глотают, чтобы не вырвало.

То, что поднималось, уходит обратно вниз, оседает в животе. В правом боку. Лицо возвращается как было. Черезпару дыханий всё ровно.

Он сидит. Снег ложится на стекло и стекает каплями, ложится и копится. Сколько он так сидит — не считает. Забыл. Потом поворачивает ключ, заводит, выезжает на трассу. Тагил близко, разгрузка в семь, назад триста, потом больница. У матери — к обеду.

***

То, чему запрещён выход через слова и эмоции, мужчина переводит в действия. Смятение идёт в задачи, тяжесть — в график, горе — в логистику.

Виктор всю ночь держит руль, а руль держит его.

Со стороны похоже на силу: человек, которого ничто не валит, в самый трудный час собран и занят.

Внутри — это не сила. Это единственное оставшееся место, куда мужчина под Сделкой может деть то, для чего нет слов.

***

Поздно вечером. Сергей снова берёт телефон, открывает контакты, доходит до младшей. Палец над именем.

Думает: «Что сказать?»

И в этот раз, за секунду до касания экрана, он ловит не мысль даже — оторопь. Пытается вспомнить, когда в последний раз говорил кому-нибудь из близких что-то, кроме дела или заготовок. Не «ага», не «сколько нужно?», не «звони, если что». Что-нибудь своё, живое: дочери, Марине, друзьям. Кому угодно.

И не может вспомнить. Не потому, что было давно, а потому, что, кажется, такого не было вовсе.

***

Серёжа в пять лет не закричал. Переступил с ноги на ногу и удержал.

Сорок два года спустя держать уже не нужно. Голос, которым говорят то, что внутри, — недоступен. Слова для этого забрали давно. Раньше, чем он научился читать.

Это второе условие Сделки. Терпи. Не выпускай. Не жалуйся. Сжимай зубы.

***

Сергей откладывает телефон, смотрит на коробку с капой — той, что нужна, чтобы по ночам не стирать зубы. Медленным движением убирает её в ящик стола. Слушает, как щёлкает механизм доводчика.

То, что он сегодня не выпустил, не делось никуда. Оно осталось в нём. Ждёт, когда он уснёт.

Завтра в шесть он встанет, пробежит свои километры, проведёт совещания, закроет задачи, и в этом движении оно его не догонит.

До вечера.