Маятник эпох
- -
- 100%
- +
Он снял шлем. Железо мешало обзору, давило на виски. Он размахнулся и швырнул его в реку. Плюх. Круги на воде разошлись и исчезли. Ветер растрепал его рыжие волосы, слипшиеся от пота и чужой крови. Он глубоко вдохнул воздух – смесь речной сырости, конского навоза и металлического привкуса надвигающейся бойни.
– Уйди с дороги, йотун! – крикнул английский тан, вышедший из первого ряда. На его щите был нарисован белый дракон. – Твои друзья бегут, как зайцы! Тебе некого здесь защищать! Сдавайся, и король Гарольд даст тебе жизнь!
Хальфдан не ответил. Он медленно поднял свой бродакс – датский боевой топор на длинной рукояти. Лезвие, широкое, как лопата, и острое, как бритва, поймало луч солнца. Он проверил баланс. Оружие сидело в руках как влитое. Это был не инструмент дровосека. Это был инструмент мясника.
– Жизнь? – переспросил он тихо, но в наступившей тишине его голос услышали первые ряды англичан. – Жизнь без чести стоит меньше, чем дырявый сапог. Он сплюнул на доски. – Идите сюда. Я хочу посмотреть, какого цвета у вас кишки.
Англичане взревели. Оскорбление достигло цели. Пятеро хускарлов в тяжелых кольчугах, звеня шпорами, бросились на мост. Они были уверены, что снесут его массой. Что он – просто безумный варвар, ищущий быстрой смерти. Они ошибались. Он не искал смерти. Он искал время.
2. Танец Дровосека
Первый англичанин, молодой и горячий, замахнулся мечом с разбегу. Хальфдан не стал блокировать. Блок топором против меча – это потеря темпа. Он сделал полшага назад, пропуская лезвие меча перед своим носом. И тут же, используя инерцию тяжелого топора, ударил. Не рубящий удар. Тычок. Верхний шип бродакса вошел англичанину прямо в лицо, в открытую часть шлема. Хруст. Хальфдан рванул рукоять на себя, вырывая врага из равновесия и швыряя его тело под ноги следующему.
Второй споткнулся о труп товарища. Хальфдан шагнул вперед и опустил лезвие. Широкий, разваливающий удар сверху вниз. Топор расколол щит, расколол шлем, расколол череп. Лезвие застряло в ключице. Хальфдан уперся ногой в грудь мертвеца и рывком освободил оружие. Фонтан крови ударил ему в лицо, заливая глаза. Он моргнул, стряхивая красную пелену.
– Следующий! – рявкнул он.
Третий и четвертый напали одновременно. Они были умнее. Один пытался зайти слева, другой бил копьем справа. Хальфдан закрутился. Он подбил копье древком топора, отводя его в сторону, и тут же, на обратном движении, ударил лезвием по ногам мечника. Подсечка. Англичанин с воем рухнул на колени с перерубленным бедром. Хальфдан не стал его добивать – он просто пнул его в грудь, сбрасывая с моста в воду. Всплеск.
Оставшийся копейщик замер. Он остался один перед окровавленным гигантом. В глазах англичанина читался ужас. Он попятился. – Ну же! – Хальфдан шагнул к нему. – Вальхалла закрывается! Поспеши! Удар обухом в висок. Копейщик упал мешком.
Мост был узким. Англичане мешали друг другу. Они не могли навалиться толпой. Им приходилось подходить по двое, максимум по трое, толкаясь плечами. А Хальфдан стоял посередине. Ему хватало места для замаха. Он превратился в мельницу. В маятник смерти. Влево – хруст костей. Вправо – звон разрубленного металла. Кровь заливала доски, делая их скользкими. Хальфдан двигался, как танцор, балансируя на грани падения, используя тела врагов как опору.
3. Гора
Бой длился десять минут. Двадцать. Час. Англичане накатывали волнами, как морской прилив, и разбивались об этот одинокий утес. Перед Хальфданом выросла стена. Настоящая баррикада из плоти и железа. Мертвые и раненые англичане лежали друг на друге в три слоя, создавая скользкий, шевелящийся вал высотой по пояс. Теперь новым врагам приходилось карабкаться по трупам своих товарищей, скользить в их крови, чтобы достать викинга. Это давало Хальфдану преимущество. Он бил сверху вниз. Он бил тех, кто, пыхтя и ругаясь, пытался перелезть через гору мяса.
Его руки налились свинцом. Каждый взмах топора весом в пять фунтов теперь казался подвигом Геракла. Мышцы спины горели огнем, сухожилия трещали. На его теле появились раны. Копье оцарапало бедро. Стрела (кто-то подло выстрелил из задних рядов) торчала в левом плече, прямо в старом шраме Часового. Кровь текла по его боку, пропитывая штаны. Но он не падал. Берсеркерганг – боевое безумие – ушел, оставив после себя ледяную пустоту и ясность. Он больше не чувствовал ярости. Он чувствовал только ритм. Замах. Удар. Рывок. Шаг назад. Это была работа. Тяжелая, грязная, необходимая работа. Он был плотиной, сдерживающей океан.
– Сорок! – прохрипел он, сбрасывая очередного англичанина в воду ударом щита, который он подобрал у убитого. – Сорок душ для Одина! Кто сорок первый?
Англичане отхлынули. Они боялись. Пятнадцать тысяч человек, победителей при Стэмфорд-Бридж, боялись одного израненного, полуголого варвара. Они шептались, глядя на него с суеверным ужасом. – Это не человек! – кричал кто-то из задних рядов. – Это драуг! Мертвец! Железо его не берет! – Стреляйте в него! – требовали другие. – Нельзя! – отвечали лучники. – Там наши, в куче! Мы перебьем своих!
4. Цена чести
Вперед вышел английский военачальник на коне. Он поднял руку, останавливая готовящуюся атаку. Это был высокий человек с благородным лицом, но сейчас оно было искажено гримасой бессильной злобы и… восхищения. – Викинг! – крикнул он. – Остановись! Хальфдан оперся на топор, тяжело дыша. Грудь его вздымалась, как кузнечный мех. Кровь текла по его бороде, капала на руки, делая рукоять скользкой. Он поднял мутный взгляд на англичанина.
– Ты убил сорок моих лучших людей, – сказал военачальник. – Ты дал своим друзьям уйти. Их корабли уже поднимают паруса. Ты победил, слышишь? Ты сделал невозможное. Он спешился и подошел ближе к мосту, но не ступил на него. – Я, граф Годвин, даю тебе слово чести. Уйди с дороги. Пропусти нас. И я клянусь, что ты уйдешь живым. Мы дадим тебе корабль. Мы дадим тебе золото. Такой воин не должен умереть здесь, как бешеная собака. Ты должен жить, чтобы слагать саги о себе.
Хальфдан вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь. Он посмотрел назад, через плечо. Берег был пуст. Последние викинги скрылись в лесу. Далеко, за излучиной реки, виднелись мачты драккаров, уходящих в море. Олаф спас флот. Сын Харальда вернется домой и станет королем. Жизнь продолжится. Он выполнил задачу. Вахта окончена. Он мог уйти.
Но куда? Он вспомнил глаза Харальда Сурового, когда стрела пробила ему горло. Вспомнил смех Торсти. Вспомнил римского Тита. Вспомнил египетскую жену. Все они были мертвы. Эпоха героев кончилась сегодня, на этом поле. Мир изменился. В новом мире, мире договоров, политики и арбалетов, ему не было места. Он был реликтом. Последним волком в лесу, который вырубают под пашню.
– Золото? – переспросил Хальфдан. Его голос звучал как скрежет камней в прибое. – Моему королю вы обещали семь футов земли. Он выпрямился. Боль в плече пронзила тело, но он даже не поморщился. Он снова поднял топор. – Мне нужно меньше, граф. Я возьму эти доски. И я заберу с собой еще десяток твоих парней, прежде чем лягу в них. Он усмехнулся страшной, кровавой улыбкой, обнажив красные зубы. – Идите сюда. Я еще не устал.
5. Удар змеи
Англичане взревели от ярости. Благородство графа Годвина было отвергнуто. Викинг выбрал смерть, но смерть дорогую. – Убейте его! – закричал Годвин, теряя терпение. – Снесите ему голову! Лучники, цельтесь в лицо!
Они снова бросились на мост. Тяжелая пехота, прикрываясь щитами, пошла на сближение. Хальфдан приготовился к удару. Он перехватил скользкую от крови рукоять топора, готовясь встретить их. Его дыхание вырывалось из груди хриплыми клубами пара. Но он не видел того, что происходило внизу.
Пока на мосту шли переговоры, пока внимание тысяч глаз было приковано к фигуре рыжего гиганта, под мостом, в густой тени гнилых свай, бесшумно скользила половина винной бочки, используемая местными рыбаками как лодка. В ней сидел английский солдат. Маленький, щуплый, с острым, крысиным лицом. Его звали Этельред, и он никогда не был героем. Он был крысоловом. В руках он сжимал длинное охотничье копье с узким, граненым наконечником, предназначенным для пробивания шкур кабанов.
Он подгреб прямо под то место, где стоял Хальфдан. Вода капала ему на лицо – смесь речной влаги и крови викинга, просачивающейся сквозь щели. Этельред видел сквозь прорехи в настиле моста подошвы сапог гиганта. Видел, как тот переступает, удерживая равновесие, как напрягаются сухожилия его ног. – Прости, парень, – прошептал англичанин одними губами. – Но королю нужен этот мост.
Хальфдан поднял топор для замаха. Он раскрылся, поднимая руки вверх, чтобы обрушить лезвие на щит очередного хускарла, который рискнул подойти. Все его тело вытянулось в струну. В этот момент солдат под мостом встал в качающейся бочке. Он упер копье в щель между досками, прямо под пахом викинга. И с силой, вложив весь свой вес, ударил вверх.
Удар был подлым. Беззвучным. Страшным. Острие копья легко прошло сквозь гнилое дерево, взметнув фонтан щепок. Оно вошло Хальфдану в пах. Глубоко. Оно разорвало плоть, прошло сквозь мочевой пузырь, кишки, артерии, дробя тазовые кости. Острие вошло почти до самого позвоночника.
Хальфдан замер на полувзмахе. Его глаза расширились так, что белки стали видны даже с берега. В этом взгляде было не столько боли, сколько потрясения. Абсолютного, детского непонимания. Это была не честная рана от меча в грудь. Это был не удар топора в щит. Это был укус змеи, выползшей из норы. Топор выпал из его ослабевших рук. Бам. Тяжелое лезвие ударилось о доски, едва не отрубив ему пальцы ног.
– Суки… – прохрипел он. Воздух со свистом выходил из легких, сменяясь горячей кровью. – Трусы…
Он пошатнулся. Ноги, которые держали строй в Риме, которые стояли на палубах в шторм, подогнулись. Он рухнул на колени. Прямо на гору трупов, которую сам же и создал. Копье, пробившее его насквозь, уперлось древком в доски моста снизу, не давая ему упасть окончательно. Он оказался насажен на него, как жук на булавку энтомолога. Он висел на этом копье, распятый собственной болью.
Англичане на мосту замерли на секунду. Они не верили своим глазам. Великан, убивший сорок человек, вдруг сломался пополам. А потом радостно, истерично, с визгом облегчения завопили: – Он готов! Добивай! Свалили медведя!
Они навалились на него скопом. Больше не было строя, не было чести. Была стая собак, рвущая подранка. Десять копий вонзились в его тело одновременно. В грудь. В живот. В плечи. В бедра. Хрустели ребра. Рвалась кожа. Его пригвоздили к доскам, превратив в подушку для иголок. Кровь хлынула из него ручьями, заливая мост, стекая в реку Дервент густыми, темными струями.
Но он не упал лицом вниз. Копья врагов держали его вертикально. Он остался стоять на коленях, похожий на странную, кровавую статую языческого бога. Он медленно, с невероятным, нечеловеческим усилием, преодолевая агонию, поднял голову. Солнце почти село. Небо было фиолетово-черным, как огромный синяк. Где Валькирии? Где свет? Он видел только искаженные злобой лица саксов.
Он посмотрел в глаза англичанину, который стоял перед ним с занесенным мечом для последнего удара. Это был тот самый тан с драконом на щите. В глазах англичанина не было торжества победителя. Был животный страх. Даже мертвый, этот викинг, стоящий на коленях в луже собственной крови, пугал их до дрожи.
– Семь футов… – прошептал Хальфдан. Кровь пузырилась на губах розовой пеной. – Мало… Он попытался улыбнуться, но вышла страшная гримаса черепа. – Вахта… сд…
Меч опустился. Свист. Удар. Темнота.
6. Переход: Огонь и Вода
Холодная вода реки Дервент приняла его тело. Англичане сбросили его с моста пинками, вместе с десятком других трупов, чтобы освободить проход для конницы. Всплеск был тяжелым, глухим. Он падал сквозь толщу воды. Медленно, как во сне. Течение подхватило его, закрутило, потащило к морю, прочь от проигранной битвы, прочь от позора, прочь от земли, которая его отвергла.
Боль исчезла. Шум битвы – лязг железа, крики людей, ржание коней – стих, превратившись в далекий, неважный гул, похожий на шум крови в ушах. Темнота вокруг была мягкой. Убаюкивающей. Зеленовато-черной. «Это конец,» – подумал он. Его сознание угасало, как уголек в костре. – «Наконец-то. Тишина. Я иду к тебе, Торсти. Я иду домой.» Он ждал, что увидит золотой свет. Ждал, что услышит хлопанье крыльев Валькирий и почувствует запах жареного кабана и меда. Он заслужил свой пир. Он умер с мечом в руке (пусть и выроненным).
Но вместо холода он почувствовал Жар. Вода вокруг него начала закипать. Пузырьки воздуха, поднимавшиеся от его тела, превратились в пар. Речная прохлада Англии испарилась в одно мгновение, сменившись адским пеклом. Его легкие, полные воды, вдруг судорожно, болезненно сжались, выталкивая влагу и вдыхая сухой, раскаленный, пыльный воздух. Воздух, полный песка, серы, гари и криков, которые были громче, чем в Англии.
– ВАХТА НЕ ОКОНЧЕНА.
Голос прозвучал не в ушах. Он прозвучал внутри черепа. Это был не голос бога. Это был скрежет гигантских, ржавых шестеренок, перемалывающих вселенную. Голос Механизма, которому плевать на героику, саги и честь. – Нет… – попыталась закричать его душа. – Я устал! Отпусти!
Рывок. Жестокий, выворачивающий душу наизнанку. Словно его выдернули из матки, но не в жизнь, а в мясорубку. Его выдернуло из реки времени, как рыбу крючком. Не дали умереть. Не дали покоя. Не дали награды.
Личность Хальфдана – хускарла, язычника, свободного воина с топором – начала плавиться и сгорать. Синяя вязь татуировок исчезла с кожи, словно ее стерли наждаком. Густая рыжая борода исчезла, обнажив чисто выбритое, худое лицо. Вместо легкой, изодранной льняной рубахи на плечи легла Тяжесть. Невыносимая, давящая, чудовищная тяжесть. Килограммы стали. Кожа ремней. Запах пота и масла.
Мир схлопнулся до узкой полоски. Холод реки сменился жаром доменной печи. Он больше не плыл. Он стоял. И он снова был на войне.
ЭПОХА 4. ЖЕЛЕЗНЫЙ ХРАМ
ГЛАВА 1. БАШНЯ ПРОКЛЯТЫХ
1. Железный гроб
Первое, что он сделал в новой жизни – задохнулся. Вместо глотка воздуха легкие обожгло огнем. Это был не воздух. Это был горячий, густой бульон из запахов, от которого нормального человека вывернуло бы наизнанку: запах прогорклого овечьего жира (им смазывали доспехи), запах ржавчины, старой свернувшейся крови, конского навоза и… сладковатого, тошнотворного церковного ладана, смешанного с вонью горящего человеческого мяса.
Он попытался сделать глубокий вдох – рефлекс утопающего, которого вытащили на берег. Но грудная клетка не расширилась. Она с глухим стуком уперлась в жесткий, неподатливый каркас. Он запаниковал. Руки дернулись к горлу, чтобы сорвать удавку, но пальцы в толстых кожаных перчатках лишь бессильно скользнули по гладкому, раскаленному металлу. Он был замурован.
Мир схлопнулся. В Риме у него был горизонт. В Египте – небо. На мосту – река и лес. Здесь была только темнота и узкая, как лезвие ножа, горизонтальная щель перед глазами. Тяжелый горшковый шлем (topfhelm) сидел на голове как перевернутое ведро, приклепанное к плечам. Он давил на макушку через толстый войлочный подшлемник, вжимая шею в плечи. Он глушил звуки, превращая чудовищный грохот снаружи в гулкий, вибрирующий звон, словно кто-то бил кувалдой по колоколу, внутри которого ты сидишь. Собственное дыхание с хрипом отражалось от стальных стенок и возвращалось в лицо горячим, влажным паром.
– …Гуго! Брат Гуго! Вставай! Вставай, дьявол тебя побери!
Кто-то тряс его. Железная перчатка скрежетала по стальному наплечнику, высекая звук, от которого ныли зубы. Он с трудом сфокусировал взгляд. Щель забрала ограничивала обзор – он видел только то, что было прямо перед носом, в секторе десяти градусов. В клубах серого, едкого известкового дыма перед ним стоял рыцарь. На нем была белая котта – длинная накидка с красным лапчатым крестом на груди. Ткань была изодрана в лохмотья, прожжена в нескольких местах и черна от копоти. Шлем рыцаря был помят с левой стороны, словно гигантская рука сжала консервную банку, и из-под него сочилась темная струйка крови.
– Ты жив или уже на суде?! – орал рыцарь прямо в смотровую щель, брызгая слюной, которая долетала до лица Гуго. – Магистр де Боже мертв! Гийом де Боже убит! Стрела попала в подмышку, когда он поднял руку! Они прорвали внешнюю стену у ворот Святого Антония! Мы отходим!
Гуго? Он не Гуго. Он Хальфдан… Он Марк… Нет. Память о ледяной воде Дервента исчезла, оставив лишь фантомную, тупую боль в паху – эхо удара копьем. Теперь он был Братом Гуго де Пейном. Рыцарем Ордена Бедных соратников Христа и Храма Соломона. Тамплиером. И он был в Акре. Год 1291 от Рождества Христова. Май. Полдень. Ад на земле.
БУМ. Стена под ногами подпрыгнула. Вибрация прошла сквозь толстые подошвы сапог, отдаваясь в коленях и зубах. Каменная крошка посыпалась на шлем, стуча как град. – Требушеты! – крикнул рыцарь (память подсказала имя – Андре де Монбар, маршал ордена). – Султан подтянул «Победоносного»! Они бьют стофунтовыми ядрами прямо по Башне Проклятых! Если она рухнет, весь северный сектор обороны посыплется в море!
Гуго поднялся. Его тело весило тонну. Стеганый гамбезон, пропитанный потом, толщиной в два пальца. Кольчуга с длинными рукавами и чулками (шоссами). Бригантина – жилет из кожи с приклепанными изнутри стальными пластинами. Наручи. Поножи. Латные рукавицы. Тридцать пять килограммов железа, кожи и сукна. В этом нельзя было прыгать, как викинг. В этом нельзя было бегать. В этом можно было только идти и крушить. Мышцы, привыкшие к этому весу годами изнурительных тренировок в орденских домах Франции и Палестины, сработали сами. Он был не человеком. Он был ходячим танком.
Он поднял с земли щит. Треугольный, деревянный, обтянутый кожей, с черно-белым полем. Босеан. Знамя войны и мира. Сейчас оно было в грязи и крови. Он поднял меч. Тяжелый, полуторный клинок с широким долом и крестообразной гардой. Оружие не для изящного фехтования, а для того, чтобы рубить мясо вместе с костями и проламывать шлемы.
Левое плечо заныло под слоями металла. Шрам. Метка Часового. Она была там. Под стеганкой, под кольчугой. Вечная метка, которая болела в каждой жизни, напоминая о том, что покоя не будет.
– Где враг? – спросил он. Его голос внутри шлема прозвучал глухо, металлически, безжизненно. Как голос статуи. – Везде! – махнул рукой Андре, указывая на пролом в стене. – Они лезут как саранча! Их нафтатун жгут нас! Пошли! Нужно перекрыть пролом, пока наши арбалетчики отходят!
2. Индустрия Смерти
Они побежали по стене. Бег в полных латах под палестинским солнцем – это особый вид пытки, придуманный дьяволом для искупления грехов. Это лязгающий, тяжелый марш локомотива. Каждый шаг – звяк-бум – отдавался звоном во всем теле. Дыхание сбивалось мгновенно, превращаясь в сиплый хрип загнанной лошади.
Вокруг творился хаос. Это была не честная драка «стенка на стенку», как у викингов, и не дисциплинированная резня легионов. Это была война машин. Война химии. Война, где человек был просто топливом. Солнце, висящее в зените, палило нещадно. Металл доспехов нагрелся так, что обжигал кожу даже через толстую подкладку. Гуго чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, заливает глаза, ест соль на губах. В сапогах хлюпало. Он варился заживо в собственном соку. Он был раком, брошенным в кипяток, но обязанным продолжать сражаться клешнями.
Впереди, у круглой башни, которую крестоносцы называли Turris Maledicta – Башня Проклятых, – кипел бой. Сотни мамлюков султана аль-Ашрафа Халиля – смуглых, быстрых, в легких кольчугах, круглых шлемах-шишаках с бармицами и ярких шелковых одеждах – перемахивали через полуразрушенные зубцы. Они неслись вперед под бешеный, гипнотический ритм огромных боевых барабанов (nakkare), которые били внизу, у подножия стен. Тум-тум-тум-ТАМ. Этот ритм проникал сквозь камень и сталь. Он сводил с ума, заставляя сердце биться в унисон со смертью. Мамлюки кричали: «Аллаху Акбар!», и этот вой заглушал стоны умирающих.
Вдруг воздух наполнился свистом. Не стрелы. Глиняные горшки с фитилями. Они летели со стороны осадных башен мамлюков. Нафтатун – специальные отряды огнеметчиков – вступили в дело. Один горшок разбился о стену в пяти шагах от Гуго. Вспышка. Беззвучная, ослепительная, зеленовато-желтая.
– Огонь! – заорал кто-то. Зеленое, шипящее пламя мгновенно охватило камень и двух кипрских лучников, которые не успели отбежать. «Греческий огонь». Или нефть, смешанная с серой и смолой. Секрет Востока. Огонь тек, как вода. Он прилипал к телу. Люди закричали. Это был нечеловеческий, высокий визг, от которого стыла кровь. Они катались по земле, пытаясь сбить пламя, но оно не гасло. Оно въедалось в плоть, плавило кольчугу, превращая человека в шкварку за считанные секунды. Запах горелого жира ударил в нос Гуго, пробившись даже сквозь шлем.
– Щиты! – рявкнул Гуго, инстинктивно приседая и закрываясь треугольником щита. Несколько капель огненной смеси попали на его белый плащ. Сухая ткань тут же занялась. Гуго хладнокровно, не останавливаясь, сбил пламя латной перчаткой. Страха не было. Был только холодный расчет Часового. Он знал: пока на нем эта броня, огонь его не возьмет сразу. Он – танк. Он должен пройти сквозь огонь.
– Dieu le veut! (Так хочет Бог!) – прохрипел он и врезался в строй мамлюков.
3. Молот Господень
Здесь не было места для фехтования. Здесь работала масса и инерция. Удар щитом. Гуго ударил кромкой щита в лицо ближайшему врагу. Мамлюк попытался закрыться маленьким круглым щитом, но масса рыцаря в полном доспехе просто снесла его. Хруст лицевых костей. Враг отлетел назад, сбивая своих с ног.
Другой мамлюк, ловкий как кошка, попытался ударить Гуго кривой саблей сбоку, в щель между наплечником и нагрудником. Клинок звякнул о шлем, высек сноп искр, но соскользнул по гладкой, округлой поверхности «сахарной головы». Для викинга без брони этот удар был бы смертельным. Для рыцаря это было как удар веткой. Гуго ответил. Короткий, прямой колющий удар мечом. Он не замахивался – в тесноте не было места. Он просто выбросил руку вперед, вкладывая в удар вес всего тела. Лезвие вошло в живот мамлюка, пробив тонкую кольчугу. – Non nobis, Domine! (Не нам, Господи!) – прохрипел Гуго, проворачивая клинок, чтобы расширить рану. Мамлюк захрипел, хватаясь руками за лезвие меча, разрезая пальцы.
Рядом дрались другие братья-рыцари. Это были железные монстры. Медленные, но неумолимые. Сабли сарацин не брали их броню. Чтобы убить тамплиера, его нужно было повалить толпой, как жука, перевернуть на спину и найти щель кинжалом – в глаз, в подмышку, в пах. Но повалить их на узкой стене было непросто. Они стояли плечом к плечу, создавая стену из стали.
Гуго работал мечом как молотом. Рубящий удар сверху. Сабля мамлюка, подставленная для блока, ломается пополам. Лезвие меча продолжает движение, разрубает ключицу и входит в грудь врага. Удар ногой в латном ботинке. Колено ломается. Удар щитом. Враг летит со стены вниз, на камни, ломая позвоночник.
– Sed nomini tuo da gloriam! (Но имени Твоему дай славу!) – подхватил Андре слева, отрубая кисть мамлюку, который схватился за край стены. Этот псалом, звучащий из-под железных ведер, был страшнее любого боевого клича. Это была песня мертвецов, которые еще ходят.
4. Бог уплыл
Они отбили пролом. На время. Гуго прислонился спиной к каменному зубцу, тяжело дыша. Грудная клетка ударялась о кирасу изнутри при каждом вдохе. В шлеме критически не хватало воздуха. Перед глазами плясали красные круги. Голова кружилась от теплового удара. Он хотел снять шлем. Безумно хотел глотнуть хоть немного ветра, пусть даже с гарью. Но нельзя. Снимешь шлем – поймаешь стрелу в лицо. Мамлюкские лучники внизу били без промаха, выцеливая любую открытую плоть.
Он посмотрел вниз, во внутренний город, через бойницу. Акра горела. Богатейший порт Востока, перекресток миров, превращался в руины. Дым поднимался черными, жирными столбами от торговых кварталов, от дворцов венецианцев и генуэзцев. В гавани царил хаос. Вся знать, все богачи, все, у кого было золото, пытались сбежать. Лодок не хватало. Венецианские галеры уходили переполненными, сидя глубоко в воде.
Гуго видел страшные вещи. Видел, как рыцари, охранявшие причал по приказу капитанов, рубили мечами руки тем, кто пытался зацепиться за борт отходящих лодок. Вода в гавани была красной. Видел, как матери бросали детей в чужие шлюпки, а сами оставались на берегу, чтобы быть изнасилованными или убитыми, потому что места для взрослых уже не было. Видел, как богатый купец сыпал золотые монеты в воду, умоляя взять его, но получил удар веслом по голове.