Мама (не) навсегда

— Не ходи к ней. Не отсвечивай. Если что пойдет не так, то она и ее родственники посмотрят на тебя в поисках виноватых. Если случится что-то из ряда вон, то они решат, что кто-то должен заплатить за это, и вновь они обратят свой взор на того, у кого тачка стоит больше, чем все их имущество вместе взятое.

Я промолчал о визитке чисто из исследовательского интереса: предусмотрит адвокат ее выдачу в своих наставлениях или нет?

— Ты думаешь, что я настолько добр к людям, чтобы согласиться на их наглые требования по первому щелчку пальцев?

— Ты, судя по показаниям свидетелей, отнес ее в роддом на руках, — возразил Артем под далекие детские возгласы. — Это говорит о твоей романтической натуре или о том, что кто-то пересмотрел «В поисках капитана Гранта».

Замечание развеселило.

— Артем, я услышал тебя. Не стану слать цветы, справляться о здоровье или навещать ее.

— Хорошо. А как дома? Как Радомир?

— Пока так же. — Я вздохнул, посмотрев в окно. Домой не хотелось возвращаться точно так же, как идти на работу.

— А что няньки? Не справляются?

— Я еще в поиске хороших специалистов.

На том и расстались.

Признаться, я забыл об этом разговоре достаточно скоро. Обилие новых лиц отвлекло.

— Раис Каримович? Милок!..

Бабуля-медсестра пошла с места в карьер, не став дожидаться момента, когда я повешу трубку.

— Что же ты не приезжаешь? Тут дело такое с твоей Викулей...

— Она не моя, — ответил я, прощаясь.

Новоиспеченный помощник Денис зарылся в своей новой вотчине, обложившись всевозможными папками.

— А чья же?

Я вздохнул, вновь оказавшись на улице.

— Она не моя жена, — проговорил я жестко, словно пытался расставить точки над i уже сейчас. — Я просто помог ей в трудной жизненной ситуации.

— Вот оно как, — несколько озадаченно протянула медсестра. — Но может, ты все равно заедешь к ней?

Как она себе это представляет? Я точно никак. Что я вообще скажу ей по поводу того, что не понимаю?

— Может быть, вам созвониться с ее мужем?

Бабуля на том конце трубки вздохнула, сказала «конечно-конечно», а потом добавила:

— Будем искать.

— Что значит «искать»?

Вместо того чтобы успокоиться прояснившемуся моменту и повесить трубку, я на кой-то черт принялся расспрашивать, погружаясь в чужие проблемы.

— То и значит, что молчит Вика. Знаем имя, потому что назвала его при поступлении, а больше ничего. Оно и понятно, горе-то какое – дитя потерять! Плачет и молчит. Плачет и молчит, горемычная.

Слово, которым она обратилась к ней, совсем мне не понравилось. Хотелось дать совет не навешивать на человека ярлыки. Не стал лезть в чужое и уже состоявшееся мировоззрение.

— Вряд ли ей сможет помочь посторонний человек, Галина Викторовна, — заметил я, вспомнив имя на бейджике.

— Твоя правда, касатик.

Пора было прощаться, и я сделал это, но прежде попросил у бабули адрес.

Не знаю, по какой причине я сделал это и зачем дал указание нанятому помощнику отправить цветы, шоколад и фрукты практически незнакомой мне женщине. Возможно, хотел разрешить гештальт, а может и расправиться с чувством вины из-за матери Радомира.

Я не мог объяснить это и хоть как-то доказать, что я имею отношение к произошедшему кошмару. Наверное, не надо было доказывать ничего. Так говорил разум и шептала сознательная часть, уговаривая не лезь в чертоги чужих решений. Но я все равно думал о том, почему Ника решила уйти из этого мира. Почему за ней последовал брат, я не задумывался, так как он любил ее и, как по мне, даже слишком.

— Ты сделал то, о чем я просил тебя? — поинтересовался, появившись в офисе в понедельник.

Думал я совершенно о другом, в тайне и, кажется, совершенно мелочно радуясь, что в органайзере наступил какой-то порядок и отныне мне не требуется заниматься этим самостоятельно. Но я спросил об этом и даже не успел удивиться.

— Все сделано, Раис Каримович, — ответил Денис, поднявшись на месте. — Цветы, корзина с фруктами, сладостями и игрушками, а также шарики и открытка с поздравлениями и самыми лучшими пожеланиями отправлены по указанному вами адресу.

Последние слова, начиная с «шарики», Денис Викторович Черепанов договаривал медленнее и тяжелее первых, бледнея прямо на глазах. Что он увидел на моем лице, я не знаю, но понял, что что-то пошло не так.

— Открытка? — спросил я не своим голосом, оставив в покое конец шарфа. — Я разве просил о ней?

В случившейся ситуации с Викторией куда ни шли цветы и фрукты, но открытка с поздравлениями и шарики...

— Денис, мать твою, Викторович! На будущее! Делай то, что я тебе сказал либо в точности, либо не поленись позвонить мне и задать пару уточняющих вопросов!

Светлая приемная и кабинет, залитый первыми лучами солнца, перестали иметь прежнюю привлекательность.

Настроение испортилось, а что-то внутри шепнуло под какой эгидой пройдет эта неделя и встреча с советом директоров.

Я сделал шаг в сторону стола, не в силах противиться прошлому стремлению, и тут же повернул обратно к лифтам.

— Но это ведь роддом! — говорил парень торопливо, следуя за мной. — Я подумал, что это логично, понимаете, Раис Каримович?

— Да.

Денис говорил еще о том, чего не написал на проклятом картоне:

— Это было общее и обезличенное послание! Никаких «любимая» и даже подписей. В чем я ошибся?

— В поздравлении. Его быть не должно было. Только цветы и две тонны шоколада.

Я встал в кабину, зажав кнопку удержания дверей.

— Ты остаешься и готовишь все к предстоящей встрече, — говорил я, уже прикидывая, сколько времени у меня займет дорога. — Постарайся предусмотреть все, что может мне понадобиться, начиная от воды и заканчивая документами, подтверждающими каждую цифру в чертовом отчете.

Дверцы лифта сомкнулись, оставив меня в одиночестве собственных мыслей. Одни из них спрашивали, на кой ляд я делаю это, а другие предлагали забыть обо всем и вернуться к собственной жизни. Но было еще кое-что, что не давало мне согласиться с этим: воспоминания душевного подъема и совершенно безотчетной веры в то, что теперь-то точно все будет хорошо.

— Кого несет нелегкая? — раздалось из-за двери уже знакомым мне голосом старухи. — Почему не на полчаса позже?

Я не отвечал, ожидая, когда дверь откроется и смогу объяснить что-то лично.

— Читать разучились?! — выдала недовольная медсестра, сощурившись от яркого солнца. — Написано же, что посещения с двух до трех!

— Потому что надо сейчас, — откликнулся я, и тут же спросил, сдвинувшись в сторону: — Может быть, вы сделаете для меня исключение?

В образовавшейся тени Галина Викторовна сумела разглядеть меня и просиять, убрав недовольный вид и даже кое-какие морщины на лице.

— Пришел все-таки! Пришел!

Было что-то ненормальное в ее радости и меж тем приятное одновременно.

— Проходи! Проходи! Пропущу я тебя! Только халатик возьми вот! Накинь!

Она забрала мое пальто и дождалась, когда я наброшу больничную униформу на плечи.

— Хорошо, что пришел! Чует мое сердце, что послушает она тебя!

Я вновь поймал себя на чувстве неловкости, если не сказать, что неуверенности в себе, и моментально разозлился из-за этого.

Ни одно дело не выматывало меня так сильно, как эти зыбкие ощущения. Проще было кататься по пескам в окружении до зубов вооруженных людей, чем совладать с тем, в чем я не понимал и меж тем продолжал упорно лезть в это!

— Как она?

— Да все также.

— Ей должны были прийти цветы, гостинцы в утешение...

Что я несу? Какие гостинцы? Как апельсин может помочь в таком деле?

— Пришли! Видели! Порадовались!

Старуха посмотрела в мою сторону без тени улыбки на лице.

— Шарики и поздравления отправили Наташе из соседней палаты! Не обессудь, Каримович, но ей нужнее. Мужик у нее в запой ушел еще до того, как родила.

Я провел по лицу, выдохнув.

— Трудно ей придется с таким!

— Может быть. Но уверяет всех, что выйдет.

Мы остановились в конце коридора возле двери без таблички и номера.

— Тут она, милая.

— А почему без номера? — поинтересовался я, подумав о чулане Золушки, если бы такой мог существовать в заведении подобном этому.

— Так ведь это роддом, а не абортарий. Не положено дольше трех суток держать, если нет осложнений. Но и выписать ее не можем. Кинется под колеса! Шоссе ведь близко!

Я кивнул, оторвав взгляд от бабули с почти прозрачными глазами и невероятно тонкими бровями.

Вике не везло со счастьем женским, но везло с участливыми людьми, которым было не все равно, что случится с ней дальше, это определенно.

В столице! Где таких, как Вика, тысячи!

— Скажи, что спасал ее не для того, чтобы она нос вешала, — прошептала бабка, потянувшись к двери. — Ты ведь сможешь!

Сестра выходного дня Галина Викторовна оказалась очень проницательной женщиной. Догадывалась она или нет, но она подслушала мои мысли.

Но, пропустив меня в палату и пробормотав: «Викуля, а к тебе пришли!» — исчезла с глаз вон.

Показалось, что даже лязгнуло что-то.

— Здравствуйте, Виктория.

Девушка, сидящая в палате, мало походила на ту, которую я встретил тем вечером. Пропал живот, лицо с чистой, если не сказать, что с бледной кожей приобрело рельеф, но взгляд, которым она жгла меня в тот вечер, потух и был направлен в никуда.

— Помните меня? Мы уже встречались с вами.

Подвинув стул, я сел рядом с ней, не переставая рассматривать ее.

— Решил навестить вас и узнал о случившемся...

Я смотрел то на нее, то на присланные цветы, то на нетронутую корзину со снедью и говорил сущие банальности. В то же время это были не они.

— Жаль, что все вышло так. Я понимаю, что вы чувствуете. Терять близких, родных...

Я не дошел до «детей», осекшись, как женщина посмотрела на меня.

— Неужели? — произнесла она так, что в пору было засомневаться поставленному диагнозу «апатия».

Ее голос не отражал и тени случившегося. Он был наполнен силой. А глаза... Взгляд, которым она одарила меня, готов был испепелить.

— Ты знаешь, каково носить ребенка? Чувствовать жизнь внутри себя? Видеть, как он тянется к тебе сквозь кожу? Чувствовать, как растет? Гладить его пяточки? Говорить каждый день? Любить и ждать встречи?

Она договаривала последнее, отвернувшись.

— Ты знаешь, как это терять его? — спросила она совсем тихо, и губы ее задрожали. — Не суметь сделать ничего и согласиться…

Ее глаза увлажнились. Я ждал, что она заплачет. Но этого не случилось.

— Ты ничего не знаешь и никогда не поймешь, каково это.