- -
- 100%
- +
— Второй раз?
— В мае. Я показала ему детскую фотографию. Я никогда никому не показывала её — я была на ней семилетняя, в школьной форме, с оторванным бантом, разбитой коленкой и заплаканным лицом. Мать сфоткала меня в первый школьный день, после того как я упала и разбила колено. Я ненавижу эту фотографию, но тогда я решила: если я хочу, чтобы он знал меня настоящую, он должен увидеть и эту. Я показала её и сказала: «Это я. Настоящая. Не та, которую ты знаешь, а та — вот». Он смотрел долго, потом встал и сказал: «Мне нужно подышать». И ушёл. До утра.
— Третий?
— В июле. Я предложила жить вместе. До этого у нас были свои квартиры, мы ночевали друг у друга, но вещи не перевозили. Я сказала: «Глеб, мы помолвлены, через три месяца свадьба, давай уже жить вместе». Он снова посмотрел на меня с этим странным испугом, потом сказал «давай подумаем» и в ту же ночь исчез. Вернулся утром, согласился. Я перевезла вещи, думала, всё наладится. Через три недели был четвёртый раз.
— Что было в четвёртый?
Лера опустила глаза, и Марк увидел, как её пальцы сильнее сжались в замок. Костяшки побелели совсем.
— Я заговорила о ребёнке. Не «давай заведём», просто «я бы хотела, через год-два». Глеб побледнел. Буквально, я видела, как кровь уходит с лица. Он встал, вышел на кухню, стоял там у окна, спиной ко мне. Я подошла, обняла его сзади — он вздрогнул, отшатнулся, как будто я его ударила. И сказал: «Лера, я не могу сейчас об этом». И вечером ушёл. И не вернулся до утра.
Марк молчал. В кабинете было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды — старые, советские, с маятником, которые достались ему от деда. Маятник качался ровно, как пульс, и этот звук создавал странное ощущение: будто время замедлилось.
Его первая Сторге уже выстраивала схему. Каждый раз — шаг Леры к близости. «Я люблю тебя» — это Эрос и доверие. Детская фотография — Филия, открытие себя. «Давай жить вместе» — Филия и Агапе, совместная жизнь. «Хочу ребёнка» — Агапе и Сторге, создание семьи. Каждый шаг глубже, каждый ближе. И каждый раз — реакция Глеба: исчезновение. Не конфликт, не спор, не ссора. Исчезновение. Как будто он не мог вынести того, что становился уязвимым.
— Лера, — сказал Марк мягко, — Глеб когда-нибудь говорил вам о своём детстве?
Лера покачала головой, и в этом движении была усталость человека, который уже сотни раз задавал себе тот же вопрос.
— Никогда. Я знаю, что он из Ленинградской области, что родители инженеры, что у него есть старший брат, что он учился в ЛИСИ. Всё. Каждый раз, когда я спрашиваю — «как ты рос?», «с кем дружил?», «что любил делать?» — он переводит тему. Шутит, или начинает говорить о работе, или просто молчит. Я думала, это нормально — мужчины не любят говорить о детстве. Но потом поняла: он не не любит говорить. Он боится.
— Боится чего?
— Я не знаю. — Лера подняла на него глаза, и Марк увидел в них слёзы, которые она сдерживала изо всех сил. — Я не знаю, Марк. Поэтому я здесь. Я не знаю, любит ли он меня. Я не знаю, что с ним. Я не знаю, нормально ли это. Я не знаю, выходить ли за него замуж через два месяца. Я не знаю ничего.
Она замолчала, и в этой паузе Марк услышал, как дрожит её голос. Потом слёзы всё-таки потекли — тихо, не громко, просто тонкие дорожки по щекам, которые она даже не пыталась вытирать. Алиса бесшумно встала, подошла и села рядом на подлокотник кресла, положив руку на плечо Лере. Не сказала ни слова — просто была рядом. И этого оказалось достаточно: Лера выдохнула и перестала сдерживаться.
Марк встал из-за стола, подошёл к доске и взял чёрный маркер. Не красный — чёрный, для разметки, для структуры. Он написал в центре стекла два слова: ФИЛИЯ и ФОБИЯ. Между ними провёл стрелку — ровную, прямую, без изгибов.
— Лера, — сказал он, обернувшись, — вы когда-нибудь слышали о типологии Аматорика?
Лера вытерла слёзы рукавом кардигана, быстро и деловито, как человек, который привык справляться сам.
— Нет. Это что-то вроде соционики?
— Отчасти. Аматорика — это типология любви. В ней четыре базовых паттерна: Эрос — симпатия и влечение, Агапе — забота и поддержка, Сторге — направление и воспитание, и Филия — дружба, доверие, близость. Здоровая Филия — это когда человек впускает другого в свой внутренний мир. Без страха, без расчёта, без защиты. Когда вы говорите «я люблю» — это Эрос. Когда показываете детскую фотографию — это Филия. Когда предлагаете жить вместе — это Филия. Когда говорите о ребёнке — Филия плюс Агапе. Каждый ваш шаг к Глебу — это шаг доверия.
— А Фобия? — переспросила Лера, глядя на доску. — Это то, что написано справа?
— Фобия — это тень Филии. Деструктивный паттерн. Это когда человек хочет доверять, но каждый раз, когда близость переходит через порог, он убегает. Не потому что не любит — он любит. Не потому что не хочет — он хочет. А потому что доверие для него равно уязвимости, равно угрозе. Он убегает, чтобы его не бросили, — если я уйду сам, меня не смогут ранить. Это Фобия. И судя по тому, что вы рассказали, Глеб — классический случай.
Лера смотрела на доску так, как смотрят на диагноз в кабинете врача: с облегчением и ужасом одновременно. «Так вот что это. У этого есть имя. Я не выдумываю».
— Это лечится? — спросила она тихо.
— Не «лечится», — мягко поправил Марк. — «Работается». Фобия — не болезнь, это защитный паттерн. Психика когда-то научилась так защищаться — от чего-то, от боли. Наша задача — выяснить, от чего именно, и можно ли эту защиту заменить на другую, более живую. На здоровую.
— А если нельзя?
— Тогда вы будете знать. И вы сможете решить — с этим знанием. Выходить за него или нет. Ждать или уйти. Это будет ваш выбор, а не случайность. И это главное, что мы можем дать.
Лера кивнула. Слёзы уже перестали течь, и в её глазах появилась та странная смесь усталости и надежды, которую Марк видел у многих клиентов. Она ещё не верила, что всё наладится, но уже верила, что может узнать правду. И это было достаточно.
Алиса смотрела на Марка странным взглядом. Не «рабочим» — другим. Марк не сразу понял, каким, а когда понял, внутренне напрягся. Алиса смотрела на него так, как будто впервые увидела. Не «Шерлока», не «Марка Ветрова», а человека, который в её присутствии только что сказал клиентке «мы будем знать». Не «я», а «мы». Это было новое. Это было неожиданное. И это было то, что он не вписывал в схемы.
— Алиса, — повернулся он, пряча собственные мысли за деловым тоном, — завтра в десять утра мне нужны материалы от Леры. Любые записи детектива, даты исчезновений, переписка, всё, что она знает о Глебе. И ещё: я хочу знать его биографию до восемнадцати лет. Если Лера не знает — мы найдём.
— Я принесу всё, — сказала Лера, уже собравшись. — У меня есть блокнот, я записывала каждое исчезновение. Даты, время, что говорил перед уходом, что сказал, когда вернулся. Я стенографировала, как протокол.
— Отлично. И ещё. — Марк помедлил. — Лера, что вы будете делать, если в конце расследования окажется, что Глеб не изменится? Что Фобия — это его природа, и он не сможет не убегать?
Лера молчала долго. Так долго, что Марк подумал, она не ответит. Но она ответила — тихо, но твёрдо:
— Я не знаю. Но я хочу знать. Я больше не могу не знать. Я устала гадать.
Марк кивнул. Это был правильный ответ. Единственный, с которым он брался за дело.
Когда Лера ушла, Алиса осталась в кабинете. Молчала, смотрела на доску, на два слова, на стрелку между ними. Марк сел за стол, поправил очки, чувствуя, что Алиса смотрит на него не так, как обычно.
— Шерлок, — сказала она наконец.
— Да.
— Это наш паттерн.
Марк поднял голову.
— Что?
— Филия. Твоя третья — Тень. Моя вторая — Персона. Это наша линия. Мы — зеркала Глеба и Леры, только в другой конфигурации. И мы оба это знаем.
Марк посмотрел на неё долго. Его первая Сторге — та, что всегда знала «как правильно», — вдруг замолчала. Не было «правильно». Было что-то другое, что он не мог вписать в схему.
— Да, — сказал он наконец. — Наш.
— И ты думаешь, мы готовы?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю.
Они стояли молча. За окном шёл дождь — мелкий, косой, петербургский. На подоконнике лежал жёлтый лист, занесённый ветром, и капли били в стекло, оставляя тонкие дорожки. Где-то в городе Глеб, должно быть, сидел в своей мастерской или в гостинице, или просто бродил по набережным, пытаясь не думать о том, что снова сделал.
А в Бюро на Рубинштейна Марк и Алиса стояли у доски, глядя на два слова, и впервые за три месяца чувствовали, что дело, которое пришло, — это не просто кейс. Это их собственный вызов. Их собственная тень.
Глава 2
Карта исчезновений
Четверг, 9:30 утра. Бюро на Рубинштейна встретило Марка сыростью и запахом старого дерева. Лифт не работал уже вторую неделю, и он поднимался пешком, считая ступени — тридцать семь до второго этажа, привычный ритуал, который помогал настроиться на рабочий лад. Сегодня он поднимался быстрее обычного: внутри уже шевелилось предчувствие, что дело Глеба и Леры будет не таким, как предыдущие. Два особых дела — Прагма и Тирания — он прошёл с Алисой, но это, третье, пахло иначе. Оно пахло его собственной тенью.
В кабинете было тихо. Окно выходило во двор-колодец, и утренний свет с трудом пробивался сквозь серую пелену облаков, ложась на стол бледными прямоугольниками. Марк повесил пальто на крючок, сел за стол и разложил перед собой три предмета.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.