Амаренад

Все права защищены.

Этот текст – часть мира, созданного автором.

Любое воспроизведение, распространение или адаптация произведения без разрешения автора запрещены.

Пожалуйста, уважайте границы этой истории.

Читателю от автора

18+

Это произведение – художественный вымысел. Все персонажи, события и их действия созданы воображением автора и не отражают реальных людей или ситуаций. Отдельные наблюдения и размышления основаны на личном опыте и субъективном восприятии автора. Текст не претендует на экспертную точность, но стремится к честности и достоверности.

В тексте могут присутствовать сцены психологического и физического давления, обсессивного поведения, эмоциональной нестабильности, а также отношений, способных вызвать дискомфорт или стресс.

Пожалуйста, будьте внимательны к своему состоянию во время чтения.

С уважением,

Эви

ПРОЛОГ

Сентябрь. Кровавая Бетти, Лондон

У детей в престижных кварталах Лондона есть одна особенность–они редко растут в одиночку. Обычно они рождаются целыми упряжками.Филипп и Рамона Романовы, Ник Слоун, Юлий Курц, Феликс Деметриу, Вивьен Ли и Лео с Тео Рейнеры знают друг друга с самого детства. Их лениво между собой окрестили “золотой восьмеркой лошадей” –холеными детьми, которых влиятельные родители с колыбели запрягли в один общий старт. Они вместе ломали дорогие игрушки, вместе учились поддерживать этот элитарный бизнес негласных рукопожатий с семнадцати лет и должны были стать нерушимым монолитом в управлении бизнесами. Но в их дружбе в какой-то момент случилась трещина еще при самой постройке, пока Филипп Романов окончательно не выбился из общей колеи, готовый перегрызть Нику Слоуну глотку. И в этот сентябрьский вечер в закрытом баре Сохо их дружба трещиной наконец разошлась окончательно, стоило Амаре сделать то, что от нее не ожидает еще никто..

***

Кровавая Бетти настолько красива, что это вызывало тревогу. Приглушенный свет, дорогой алкоголь и ленивый классический джаз, сочащийся из музыкальных инструментов, в сопровождении голоса Изи. Девушки-хостес с идеальными, глянцево-зализанными пучками волос на первый взгляд кажутся точными копиями друг друга. Одинаковые багровые платья-футляры, одинаковые маскарадные маски черного цвета, скрывающие лица. Различить этих безупречных куколок можно было разве что по оттенку кожи да цвету выбивающихся прядей. Стука каблуков от лаковых красных туфелек не слышно – официантки, ничем не отличающиеся от хостес и бесшумно скользят по залу, разнося выпивку и закуски на тяжелых серебряных подносах. Лишний шум испортил бы эту безупречную песню порока, поэтому весь пол здесь представляет собой единую ковровую дорожку из кроваво-красного бархата, исключительно для элиты.

Аукционный лаунж буквально тонет в оттенках бордового и алого. Хрустальные люстры заливают пространство густым теплым сиянием, превращая закрытое сборище в роскошный..нет.. даже зловещий гала-вечер.

Я остановилась на входе, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Первым в глаза бросился Ник-придурок- Слоун и, по совместительству, гений финансовых махинаций. Он увлеченно обрабатывает какого-то мужчину в безупречном сером костюме. Тот слушает, не перебивая. Ничего удивительного: Ник способен уболтать даже мертвеца, если на кону стоят большие деньги. Мастер тонкого грабежа.

Мой взгляд скользит по лицам, цепляя знакомых, пока наконец не спотыкается о Филиппа.

Он стоит у дальней стены, намеренно дистанцировавшись от толпы, и неторопливо потягивает свой виски. Его холодные глаза лениво сканируют зал: пары, увлеченные шахматной партией; шумную, полупьяную компанию за покерным столом; шепчущихся в полузакрытых VIP-ложах гостей. Заметив меня, Филипп Романов замер. Его взгляд намертво пригвоздил меня к месту. Ни один мускул не дрогнул на его лице со шрамом, и эта абсолютная выдержка заставила меня внутренне сжаться. Он не был удивлен. Романов знал, что я приду. Возможно, он даже ждал, что я снова заглочу наживку, как его рыбка, и воспользуюсь данным им приглашением.

Я сделала уверенный шаг в его сторону, но в этот момент до меня долетело мое собственное имя. Ник произнес его вскользь, как незначительную деталь в разговоре, кивнув в мою сторону. Мужчина в сером костюме тут же достал из кармана дорогой кожаный блокнот, что-то быстро зачеркнул и понимающе кивнул.

Я застыла посреди зала, успев сделать всего пару шагов. Резко обернулась на Филиппа и со скрытым удовольствием заметила, как по его лицу пробежала тень. Впервые за столько времени нашего знакомства мне удалось считать его настоящую, живую эмоцию и ему явно очень не понравилось то, что он услышал. Филипп сделал полшага вперед, но я уже демонстративно отвернулась. Выудив бокал шампанского с подноса проплывающей мимо “куколки” – кража, которая будет стоить ей нового захода – я направилась прямиком к Нику, изо всех сил стараясь нести себя как королева, сохраняя невидимую маску ледяного безразличия, но внутри все ходит ходуном. В висках навязчивым неоном пульсируют воспоминания о том самом первом дне, когда Филипп Романов переступил порог нашего цветочного.

Ник, заметив меня, словно просиял:

– Амара! Детка! – восторженно воскликнул он, моментально бросив своего собеседника. – Иди ко мне.

Он сократил дистанцию за долю секунды, притираясь ко мне слишком близко, и бесцеремонно опустил ладонь на мою ягодицу, нагло сжав пальцы.

– Пожалуйста, – выдохнул он, коснувшись губами мочки моего уха.

От этого его протянутого “пожалуйста” по коже продрал мороз мурашек.

Тошнотворный гаденыш. Чертов сорняк.

В голове молнией пронеслась мысль: Романов сейчас взбесится. Мне физически приятно было бы, если под этой его хваленой ледяной броней сейчас пробежал ток. С другой стороны, и дураку понятно, что отказать любому мужчине в этом зале было смертельным риском, и Ник Слоун не был исключением.

Но я все равно ударяю его. С размаху, вложив в него всю свою злость и страх. Ладонь тут же обожгло адской болью. Хлесткий, звонкий хлопок разрезал лаунж, как нож торт. Музыка продолжает играть, но на какую-то сюрреалистичную секунду мне показалось, что в баре выключили звук, или мне в уши резко засунули беруши с шумоизоляцией. Живой джаз в исполнении Изи еще никогда не звучал так оглушительно громко. Я бросила короткий взгляд на сцену и увидела, как побелело лицо подруги. И только в эту секунду до меня дошло, какую колоссальную ошибку я только что совершила.

Ник медленно, пугающе медленно повернул голову обратно, схватившись за щеку, которая побагровела под стать самой Кровавой Бетти. Я посмотрела в его глаза и почувствовала, как внутренности сковывает настоящий, животный ужас, а от вздоха лакуны будто осушили во рту и сердце заколотилось как бешеное. Раньше Ник никогда так не делал. Да, он склизкий тип, но до такого еще не опускался. В его взгляде полыхнула такая дикая ярость, в которой я ясно рассмотрела, что это публичное унижение Слоун мне так просто не спустит.

У каждого в Бетти есть своя веская причина держать свои острые зубы сжатыми и поддерживать эти гнилые связи. Иногда здесь приходится делать то, от чего выворачивает наизнанку от омерзения. Это бизнес негласных рукопожатий: каждый что-то дает другому – деньги, защиту, статус, неприкосновенность. А для кого-то, вроде Ника, это просто форма игры, где правила пишет он сам.

Я снова отчаянно обернулась в сторону Филиппа, в молящей надежде, что он вмешается, разобьет этот кошмар. Но Романов продолжал стоять у стены. Неподвижный, будто каменная статуя.

– Зачем мне идти с тобой, чертов ты псих? – мой голос сорвался на высокой ноте, с трудом сдерживая истерику.

– А я ведь хотел по-хорошему, детка, и затем, что ты моя невеста или ты уже забыла? Так я тебе напомню сейчас.– невозмутимо ответил Ник.

Его лицо снова превратилось в маску светского приличия, но пальцы железным капканом сомкнулись на моих пальцах.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

***

Этим сорняком моя мать, разумеется, считает меня.

Я стою у окна, разглядывая припыленную лондонскую улочку, и изо всех сил стараюсь дышать через раз, чтобы не раздражать ее своим существованием. Челси этим утром сонный и тихий. Соседний антикварный не открывался раньше десяти. Его витрина тонет в темноте, пряча силуэты старинных фолиантов, гипсовых фигур и холстов. Галерея напротив тоже еще спит, приукрыв крыльцо сухими листьями, которые занес ночной ветер, словно одеялом.

Откуда-то с Кингс Роуд доносится густой, дразнящий запах свежего хлеба. Местные кафе открываются в восемь, но пекарни начинают волшебничать еще в четыре утра. В июле этот аромат разносится особенно далеко, окутывая квартал уютным шлейфом.

Мусорщики прогремели баками ровно в шесть, и теперь улица принадлежит двум существам: рыжей кошке, созерцающей мир с крыши с профессиональным безразличием, и велосипедисту в вырвиглазной желтой куртке. Он пролетел мимо без остановки, оставив после себя дежавю из одной сказки. А, ну и еще двум женщинам внутри Тюльпани. Одна из них с остервенением стрижет стебли, а вторая молча и пристально гипнотизирует лужу на полу.

Я живу над этим бутикомом все свои восемнадцать лет. Каждое утро один и тот же сценарий; спускаешься по красивой, но предательски скрипучей лестнице, и уже на четвертой ступеньке тебя сбивает с ног этот холодный аромат цветов: сочные зеленые ноты и сырая дождевая свежесть. Конкретные цветы угадать сложно, но кто-то из них обязательно орет громче остальных. Все зависит, конечно, от сезона. В апреле это наглые тюльпанчики и нарциссы. В мае – пионы, хотя из-за своей ювенильной капризности по-настоящему пылать ароматом они начинают только к июлю, на самом пике цветения.

В Тюльпани нет так такового межсезонья. Вся эта ботаническая роскошь круглый год сливается в многоголосье какого-то слегка сумасшедшего сада. И если к запахам я давно привыкла, то вид за стеклом завораживает меня до сих пор.

Пятница у нас – это всегда адский сад; безумно суетливое раннее утро, через час-полтора после открытия принимаем утреннюю поставку, и обязательно (я бы даже сказала неизбежно) не обойдется без цветочного хоррора. Либо розы приедут со сломанными стебельками, либо бутоны примнутся в дороге, либо курьер решит исчезнуть с радаров. Но чаще всего хоррор случается, когда мамсоль обнаруживает, что кто-то налил в вазы не ту воду, и редкий сорт благополучно скончался в муках. К концу недели главным спонсором этих катастроф обычно становилась я. Просто потому, что в четверг вечером я застревала в лавке до полуночи, делая наброски, и шансы забыть что-то или погубить возрастали до вселенских масштабов.

Я вздрогнула, едва не выронив швабру. Моя идеальная мама выверенным, до ужаса элегантным жестом коснулась стеклянной дверцы холодильной витрины, проверяя ручку на наличие поломки.

Бабуля Элиз – Элиза Хоторн, англичанка до мозга костей, семьдесят два года, бывший преподаватель литературы и явилась в полдевятого за компанию.В ее личный набор для помощи в бутикее входят: термос с мятным чаем, именной секатор в потертом кожаном чехле и обязательный Бах или Вивальди фоном.(Спасибо, что не Вагнер и его полет валькирий, просто спасибо)

Щелк..

Щелк. Щелк.

Ее концентрации во время обработки стеблей мог бы позавидовать хирург. Бабуля берет цветок слегка дрожащими от старости руками, безжалостно обрывает нижние листья и одним движением откусывает стебель под косым углом, потому что косой здесь только он. Она делает это так медленно, что у меня внутри все чешется от нетерпения поторопиться. С другой стороны, именно бабуля Элиз является моим личным островком чертовой безопасности в этом доме.

Когда мне было семь, она учила меня делать компостный чай из банановых шкурок для маминых фикусов, и это была первая тайна, которую мы с ней держали от мамы; ни к чему говорить, что я еще и лазила в сам компостный ящик с кучей пауков, ведь правда?

Когда мне было десять, и мама с чувством забрала меня из художественной школы, заявив, что это не то будущее, которое обеспечит мне устойчивое положение в обществе, Элиз Хоторн пришла ко мне в комнату с огромной чашкой бабуль-ти. Она сказала фразу, которую я выжгла у себя на подкорке: «Имея руки, которые умеют рисовать, но потеряв школу, ты теряешь не способности, Амарента. Ты теряешь внутреннюю уверенность в том, что имеешь право продолжать. Не позволяй никому и никогда забрать у тебя это право, внученька».

Это помогло. Я научилась адаптироваться под мамины ожидания, но продолжала гнуть свое. Бабуля за все эти годы ни разу не проболталась, что я торчу в лавке по ночам с четырнадцати лет, рисуя остатки нераспроданных цветов.. Она вообще умеет очень много чего не говорить вслух –наверное, это литературный навык: тридцать лет читать текст между строк и много размышлять явно не прошли даром.

Мама стоит посреди зала, продолжая сверлить глазами лужу. Молчание у нее бывает двух видов: спокойное, словно тихая гавань, и когда все очень и очень плохо и это означает, что сейчас полетят лепестки..и, возможно, головы.

По позе понятно, что это второй случай: спина прямая, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Она смотрит на меня, ожидая, что я таки объяснюсь первой.

Не дождется!

– Это опять твоих рук дело, Амара?

Под «это»– мама имеет в виду холодильник.. Хотя он старая стеклянная витрина в шалфейном обрамлении, за которой под кондиционером дышат цветы, и дверца которой сейчас действительно приоткрыта – к моему горькому несчастью. Куплена она еще до того, как я научилась читать, и мама дорожит ей как артефактом: говорит, что ничто другое не стоит и цента данной ручной работы.

Из щелей тянет арктическим холодом. На полу скопилась приличная лужица – конденсат, натекший за ночь. Я скетчила здесь вчера допоздна, вырисовывая прожилки на листьях, и, похоже, просто не захлопнула плотно дверь, когда возвращала ветку на место.

– Да почему чуть что – сразу Амара? – огрызнулась я, идя в глупую атаку.

Мама с такой яростью грохнула дверцей, что бабуля на секунду прервалась..

Щелк. Щелк..

– Язык длинный?! Я сейчас у бабушки секатор одолжу, и укорочу! – отрезала мама, обрисовывая меня леденящим взглядом. – Дерзить она мне будет. Переставляла она пионы, видите ли. Они стоят в холоде не из-за моих капризов, Амара. Еще час такой вентиляции и половину нераспроданной поставки можно выносить на помойку.

Если бы она узнала, что я таскаю цветы из этого склепа ради своих рисунков, помойка, о которой она говорит, стала бы моим домом. Но мама уже включила режим бензопилы, засыпая меня нотациями и не давая вставить ни слова. Моя злость предсказуемо взяла верх над логикой. Да, у мамы есть редкий талант доводить меня до состояния ментального взрыва.

Мы не всегда были такими. Честности говоря, бывали и другие дни, когда мама включала Чайковского в пять вечера, кружилась над огромным свадебным заказом, и Тюльпани превращался в райское агентство, а не просто лавку цветочного бутикаа. В такие редкие мгновения между нами таяла ледяная стена, исчезала ее стервозность. Я забиралась в глубокое бархатное кресло у столика-бабочки и спокойно читала, наслаждаясь моментом.

Но сейчас маму укусила пчела, в одно место, по имени Chelsea Flower Show. Сейчас она постоянно только и трещит о нем так, как священники лопочут о рае. Туда не попадают с дизайнерскими композициями просто так, а годами продираются через тернии флористического мира,словно это ее единственный пропуск в чертоги господни. Но если серьезно, то для мамы это сейчас недосягаемая гордость флориста. Для нее это вершина мира. Возможно, она так яростно презирает мои способности и превозносит дисциплину просто потому, что до смерти боится творческого разочарования.

Бутик открывается в девять. До этого времени – мы двое: я и мама, а иногда и бабуля – настраиваемся на работу. Это не то чтобы даже работа, а скорее как семейный распорядок, и я в него встроена потому что в нашем доме иначе невозможно. Прохлаждаться, по словам мамы, – недопустимо..

– Может, если бы у нас был нормальный холодильник, а не этот..– я демонстративно ткнула шваброй в сторону шалфейной рамы, – проблем бы не было? Пора признать, что этот антиквариат держится исключительно на твоем упрямстве, мам, а не на технике.

– Этот, как ты говоришь, антиквариат, дорогая моя, работает как швейцарские часы. Если у кого-то хватает ума закрывать за собой двери.

Щелк..Щелк. Щелк.

Бабуля Элиз с тяжелым вздохом подняла глаза от стеблей. Ее взгляд медленно переполз с мамы на меня, скользнул по холодильнику и брезгливо замер на луже. Выражение лица у нее было как у зрителя, который шел на легкую комедию, а попал на шекспировскую трагедию.

– Скандал не вытрет конденсат! – ее интонационный авторитет настолько непререкаем для мамы, что та осекается быстро.

Бабуля умеет одним предложением закрыть любой конфликт с ней, никогда не опускаясь до поиска виноватых. Мама ее уважает, а я иногда даже побаиваюсь, хотя она самый спокойный человек в нашей семейке с прибабахом.

Я как раз набрала воздуха, чтобы выдать очередную колкость маме, когда над дверью заливисто пикнул звонок. Все три головы повернулись к выходу одновременно, как по команде. Бабушка даже не смотря на кнопку над стойкой – ткнула кнопку, и замок на входной двери со скрежетом открылся.

***

Наш Тюльпани прятался на тихой улочке Челси, в двух шагах от Кингс-роуд, зажатый между пафосными галереями, пыльными антикварными лавками и моим персональным раем – старым книжным John Sandoe Books.

В детстве мама сама водила меня туда. Что, если оглянуться назад, казалось сплошным сюрреализмом, как и многое в моей жизни. После таких прогулок она всегда опускалась на корточки, ловя мой взгляд, и с улыбкой спрашивала: «Ну что, покажем, как кысочки целуются?» Мы терлись носиками и заливались смехом. Радость танцевала у меня в груди. Тогда у меня не было ни единого сомнения, что эта женщина любит меня больше масштабов самой Вселенной.

Ирония в том, что она любит меня и сейчас. Просто любовь не всегда выглядит как букет цветов с розовым бантом. Да и люди, которых мы любим, редко соответствуют нашим чертовым ожиданиям.

А должны ли?

Внутри Тюльпани очень отличается от своего скромного фасада. С улицы прохожие видели лишь узкую витрину, аккуратную вывеску с тиснением и одинокий шикарный куст гортензий у двери. Но внутри скрывается тяжелая роскошь, которую случайные прохожие могут зацепить взглядом только в сумерках.

В центре зала сиет хрустальная люстра – каскад сверкающих нитей и капель, купленный мамой на каком-то закрытом аукционе. Она ловит каждый луч и рассыпает его по стенам мелкими, где-то даже острыми искорками. На закате кажется, будто в бутикее идет тихий стеклянный дождь. Это. кстати, единственный момент в сутках, когда я испытываю к этому месту прилив нежности. Потом солнце уходит, магия дохнет, и остаемся только ведра, я и мамин командный голос.

Стены, выкрашенные в фарфорово-белый, далеко не пустые: по ним вьется сложный гипсовый рельеф. Лепные вьюны уходят под потолок, переплетаясь и распускаясь тонкими бутонами. Тот, кто это создавал, явно был чертовым гением.

В углу примостился круглый чайный столик: стеклянная столешница покоится на фигуре массивной белой бабочки с фиолетовыми бензиновыми переливами. Ее крылья выглядят так, словно их выточили из цельного куска хрусталя, и когда на них падает свет, по залу разлетаются безумные солнечные зайчики. Иногда мне кажется, что она взмахнет крыльями и улетит к чертям вместе со всеми нашими неоплаченными счетами и налогами. Папа, думаю, точно не стал бы ее ловить.

Столик окружают два глубоких кресла из темно-изумрудного мягкого бархата. Настоящее королевское великолепие. Их серебристые металлические ножки извиваются, имитируя лианы, стебли которых поднимаются вверх и оплетают спинку.

На полу выложена серо-белая шахматная плитка, слегка потертая в самом центре. Готова поспорить, она видела еще королеву Елизавету в молодости, но идеально вписывается в интерьер. Клетки отполированы до зеркального блеска: мама лично драит их каждое воскресенье содой, которую заказывает в русском магазине на Бромптон Роад, а потом весь день ходит по лавке исключительно в носках, карая любого, кто посмеет наступить сюда в обуви. Плитка отражает все: интерьер с цветами, люстру, наши напряженные лица. Когда стоишь в центре, кажется, что завис над водой.

Стекла в пол между выходом украшает пара прозрачных светлых тюля. Вдоль стен тянутся те самые шалфейные витрины-холодильники, делящие пространство на четкие геометрические квадраты. Внутри, в холодном неоновом свете, рядами теснятся серебряные ведра со свежей водой. Воду каждый вечер в шесть часов меняет папа. Каким бы уставшим он ни возвращался со своей основной работы, он всегда заявляет, что «его девочки не должны таскать тяжести, если только эти тяжести не упакованы в красивую бумагу». В этом столько щемящей нежности, что у меня каждый раз сжимается сердце.

В глубине этого цветочного склепа высится массивный серый бетонный стол для сборки букетов, а рядом с ним располагается жемчужина маминой интерьерной композиции– комнатная теплица для горшечных растений. Она повторяет дизайн шалфейных рам и стоила как крыло от самолета. Из нее струится мягкий, рассеянный теплый свет, согревая десятки горшков с травами живыми цветами и карликовыми цитрусовыми деревцами.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мы могли бы быть нормальной, счастливой семьей в какой-нибудь глухой английской деревушке. Жили бы в доме из дикого камня, с заросшим садом и кучей книг, где мамсоль ковырялась бы в земле под открытым небом, а не чахла над срезанными стеблями. Ладно бы только наша квартира была в цветах, – но этот бутик вообще странное противоречие:как можно так безумно любить цветы и одновременно делать бизнес на трупах растений, которые сдохнут в вазе через три дня? Клиенты восхищенно вздыхают, твердя, что здесь пахнет жизнью. Мне всегда хочется цинично рассмеяться этим лицемерам в лицо, потому что для меня это скорее элитный морг для цветов ради пары дней в помещении. Хотя ладно, запах июля здесь действительно сбивает с ног. Розы за стеклом поют нежно и бархатисто, левкои держатся тихо, но не немо, в отличие от веток сирени. Весь этот летний ассортимент – темно-малиновые и кремовые розы, лилово-белые пионы с тонкими, почти прозрачными прожилками лепестков, персиковые ранункулюсы с сочной салатовой сердцевиной – громоздятся до самого потолка. Бутоны слегка покачиваются от движения воздуха из кондиционера, словно шепчутся о своей скорой кончине. Мама знает имя, сорт и родословную каждого цветка. Мне же хватает ценников. И лужи, которая сейчас триумфально красуется в самом центре этого великолепия.

Я перевела взгляд на незваного гостя. На часах ровно девять. Полчаса утренней ругани пролетели как шесть минут.

На пороге стоит парень. На вид он мой ровесник или чуть старше. Белая футболка и шорты так щедро уделаны краской. Синие, зеленые, грязно-серые мазки покрывают его запястья, пальцы и даже левую щеку, прямо у шрама, тянущегося от скулы к самому глазу. Он явно это все и сам видел, когда направлялся к нам.

От него за версту несет свежим художественным лаком и едкими пигментами. Этот резкий, наглый запах разрезал стерильную парфюмерную песню наших цветов так быстро, что я почти зауважала этого нахала.

Мы обменялись любезными приветствиями. Парень лениво оглядел помещение, задерживая взгляд сначала на луже конденсата, затем на наших недовольных лицах, и тонкие губы тронула едва заметная усмешка.