Пищевая цепь
- -
- 100%
- +
Мы попросту разминулись. С ним все в порядке, все хорошо. Он давно вернулся и сам меня уже ждет. Наверное, тоже волнуется. С минутку перевожу дыхание и, уже трудом передвигая ногами, преодолеваю последние несколько сотен метров.
А дом по-прежнему пуст.
Съедаю полбанки варенья и долго пытаюсь затащить Гектора внутрь. Воспитанный твердой рукой, он стоит столбом едва просунув морду за порог и наотрез отказывается ступать на запретную территорию. Так и не совладав с его упрямством, лежу в постели с закрытыми глазами, но без капли сна.
Пожалуй, я согласна выйти замуж. Ты только вернись.
В очередной раз воображаю недоумение на мамином лице, но в этот раз не получается даже хихикнуть.
Глубокая ночь. Тяжелые удары сотрясают ворота участка. Снаружи доносится крик и я различаю до тошноты омерзительный, чужеродный говор. Гектор не лает – он рвет и мечет. Грохот, грязная, вульгарная ругань. Если не отвечать и не включать свет, они уйдут. Ведь ничего другого им просто не останется.
Ну когда же, когда же они уйдут?
Надо загнать Гектора в дом – вдруг перепрыгнет через забор и кого-то покалечит? Едва успев добраться до входной двери, слышу, как ломаются ворота. Лай сменяется рычанием.
Гром! Это… Выстрел?
Под взрыв грубого хохота Гектор захлебывается визгом.
Распахивается дверь, одно за другим в дом вваливаются три тела в военной форме. В ноздри бьют запахи грязных туш, пороха и перегара. Короткая тишина взрывается похотливым гоготом.
Я на полу. Вспотевшие, засаленные лапы просачиваются под футболку и скользят по моей коже.
– Уважь освободителей, милая! – скалится один из них, впиваясь в мои губы.
Чувствую на зубах его язык. Я не хочу ему навредить. Я просто хочу, чтобы он ушел.
Но человек кричит от боли и отшатывается.
– Шлюха. – звучит из темноты новый голос.
Вспышка, лицо немеет от боли.
Джинсы начинают сползать.
Не могу пошевельнуться. Скользкая пятерня до боли сжимает грудь, холодные пальцы впиваются в мои ноги и тянут в разные стороны. Тот, кого я ударила, пристраивается посередине. Снимает штаны, затем грязное, покрытое пятнами белье.
Нет, прошу вас, не надо! Я умоляю, пожалуйста!
Соленая, вспотевшая ладонь на моих губах. Уродливый кривоватый отросток приближается к моей…
Грохот. Его голова разлетается на куски, а тело мешком падает на пол. Пульсирующие струи горячей крови вырываются фонтанами из того, что осталось от его шеи и бурными потоками заливают мои бедра и живот.
Забрызганные мозгами, покрытые кровью и осколками костей, втроем мы сидим или лежим в тех же самых позах. Слушаем угасающий в ушах звон.
Стоящая в дверном проеме фигура.
Один из бандитов отпускает мою ногу, тянется к перевязи с автоматом. Пистолет незнакомца небрежно отклоняется на пару сантиметров в сторону. Почему-то в этот раз голова не взрывается, ее просто отбрасывает к стене.
Последний пытается отползти. Совсем не похожий на насильника, теперь он лишь подросток – напуганный до смерти и зовущий свою маму.
Незнакомец приближается. Его нога обрушивается мальчику на голень – тот кричит и начинает извиваться. Пистолет медленно опускается, смотрит ему в пах.
– Мужик, я не хотел, я говорил им! Пожалуйста, я же…
Каким-то чудом успеваю зажмуриться. Еще один выстрел. И ужасающий визг. Прижав руки к промежности, он катается по полу, всхлипывает, сотрясается в рыданиях и уползает, оставляя на полу широкую алую полосу. Сколько же ему лет? Точно младше меня.
А незнакомец провожает его скучающим, ленивым взглядом. За миг до того, как голова раненого скрылась за углом, звучит еще один выстрел и мир погружается в звенящую тишину.
Незнакомец стоит надо мной, склонив голову набок и осматривает равнодушным взглядом. Зевает. Опускается на колени, поправляет то немногое, что осталось от моей одежды. Прикрывает подобранными с пола джинсами.
– Можешь говорить?
Открываю рот. Не могу. Ни слова, ни звука.
Утвердительно киваю.
– Тебе лучше поехать со мной.
Снова киваю.
– Отмойся от крови и переоденься. Я не смогу провезти тебя через блокпост в таком виде. Вещей не бери. Я буду ждать в машине.
Его шаги стихают на улице.
Далеко не сразу, но кое-как я выполняю указания и перепрыгивая трупы и кровавые лужи, тоже выбираюсь наружу.
Гектор лежит на боку, с коротким хрипом вздымается его широкая грудь. Увидев меня, он несколько раз бьет по земле хвостом и закрывает глаза. Я опускаюсь на колени, комкаю пальцами густую шерсть и зарываюсь в нее лицом, хочу ощутить биение огромного теплого сердца, но пес уже не дышит. Все равно глажу его по голове. Этот здоровяк заслуживал намного больше ласковых слов и прикосновений, но по какому-то нелепому, совершенно чудовищному стечению обстоятельств я прикасаюсь к нему впервые и даже не могу как следует оплакать – слез больше не осталось. От осознания этой несправедливости последние одинокие капли стекают по щекам и впитываются в его остывающий подшерсток.
Накрываю тело брезентом и, оставляя за собой только трупы и выломанные двери, я навсегда покидаю место, что в чуть менее жестоком мире могло бы стать мне домом.
Машина оказывается черным военным внедорожником, за рулем сидит странный бритоголовый тип. Прячась от его взгляда, забиваюсь на заднее сиденье. Незнакомец здесь же, сидит, откинув голову назад. Он выглядит сонным и уставшим, но то ли не позволяет себе заснуть, то ли не может сделать этого в машине.
Едем молча, на выезде из города стоит военная техника. Повинуясь указаниям вооруженных людей в балаклавах, незнакомец достает какие-то документы и выходит наружу.
В зеркале заднего вида я вижу хищные глаза водителя и непонятные татуировки, что выглядывают из под его воротника. Не глядя на меня, он словно по привычке достает сигарету, засунув в рот, тут же вытаскивает и смотрит на нее с выражением обиды и недоуменного отвращения. Несколько секунд крутит в пальцах, затем его лицо дергается и сигарета летит в окно.
Отвернувшись, прижимаюсь щекой к боковому стеклу.
Незнакомец общается с военными. Фигуры с автоматами просвечивают машину фонарями. Сердце отбивает тревожный барабанный ритм.
Он возвращается. Нас пропускают, машина снова набирает ход.
– Эй. – я протягиваю руку и дотрагиваюсь до его ладони. – Как тебя зовут?
Незнакомец смотрит мне в глаза впервые с момента встречи.
– Ян.
Я не могу сходу назвать его возраст, но вряд ли он старше тридцати; симпатичен и хорошо сложен, но до пугающего холоден – глядя на него совсем не кажется невозможным, что меньше получаса назад он хладнокровно казнил трех человек. Зачем он убил безоружного? Будет ли об этом вспоминать, приснятся ли ему их мерзкие рожи?
Мне вот точно приснятся.
Я придвигаюсь ближе и кладу голову на его плечо. Закрываю глаза.
– Спасибо, Ян.
Он не отвечает.
***
Просыпаюсь. Снаружи день, машина стоит. Ян кивком манит за собой.
– Где мы? Что это за место? – спрашиваю, пытаясь проморгаться от яркого света, пока мы двигаемся к невзрачной трехэтажной постройке.
– Гуманитарная миссия.
Вокруг мельтешат неприятные лица: гладко выбритые, костлявые, покрытые странными татуировками. Они похожи на водителя, но намного более отталкивающие. Не сразу понимаю в чем дело, потом вижу – в их глазах, они совсем пустые.
– Кто эти люди?
– Волонтеры.
Внутри здание выглядит совсем иначе. Мы проходим через гигантские металлические ворота: массивные и настолько широкие, что, наверное, за ними можно пересидеть даже атомную войну. Спускаемся на лифте и то ли он такой неспешный, то ли шахта уж очень глубокая, но время в нем течет медленно, словно сгущенное молоко.
Внизу вижу женщину – настоящую красотку, одетую стильно и строго, но с уставшим, стареющим лицом. Поймав мой взгляд, она отворачивается, ускоряет шаг и быстро исчезает из вида. Так поступают почти все, кто встречается на пути, другие же и вовсе делают вид, что меня не существует. Только татуированные, благоговейно расступаясь перед Яном, бросают нечитаемые взгляды.
Я будто сделала что-то не так. Заставила всех этих людей обратить на себя внимание какой-то неуместной, бестактной выходкой. И подземные коридоры с каждым шагом становятся все более темными, все более тесными.
Я ежусь, покрепче хватаю Яна за руку. Говорю, мне страшно, мне не нравятся все эти люди.
– Они просто очень устали. – отвечает он.
– Куда мы идем?
– Пришли. – он отворяет массивную дверь и достает ключи. – Располагайся.
От легкого толчка в спину я ныряю в дорогие гостиничные апартаменты. Не верится, что это действительно для меня. Наверное, только очень богатая женщина может позволить себе такую обстановку. Почему-то кажется, здесь живет именно женщина.
В помещении царит беспорядок, а у самого входа возвышается гора нераспакованных коробок. С каждой секундой глаза все больше разбегаются, но тусклое освещение не дает осмотреться как следует. В самом центре холла несколько тускло-красных ламп озаряют своим светом большой металлический ящик – странная и жутковатая картина.
Вдруг лязгает за спиной дверь и ключ поворачивается в замочной скважине ключ.
Вздрогнув, задеваю одну из коробок и что-то со звоном вываливается на пол.
Меч. Настоящий, наверное, рыцарский меч, почти как в фильмах, но без золота и драгоценных камней. Почему-то странного, коричневатого оттенка, будто не из железа. Я никогда не видела ничего подобного, но с первого взгляда чувствую, что это вовсе не киношный реквизит. Совсем нет. Это – одна из тех вещей, в которых чувствуется история. Одна из тех вещей, что даже оказавшись в совершенно пустой, грязной комнате с голыми стенами, сделают ее музеем.
Несколько раз взмахиваю перед собой тяжелым клинком и со свистом рассекаю воздух. Чувствую себя увереннее, бережно заворачиваю оружие в ткань и возвращаю на место.
Посторонний звук.
Из металлического ящика появляется бледная нога в сетчатых стриптизерских колготках. Хочется хихикнуть. Но колготки-ли это? Затем такая же рука с длинными, нарощенными ногтями. А ногтями ли? Потом происходит что-то совсем странное: я вижу ярко-желтые змеиные глаза с двумя парами зрачков и все прочее перестает иметь значение.
Глаза медленно увеличиваются в размерах, заполняют собой сначала помещение, а затем и мой разум.
Ни страха, ни войны. Ни Гектора, ни Яна. Все это есть, по-прежнему существует, но в уголках сознания столь же далеких, сколь и незначительных.
Гипноз? Ну и пусть. Главное, что мне хорошо и совсем не страшно.
Марьям
Все утро трещит голова. Надо было меньше пить. Впрочем, я слышала, что у запойных алкоголиков не бывает похмелья, а значит, пить больше – тоже неплохой вариант. Но прямо сейчас даже воображаемый запах вина вызывает тошноту.
Жутко хочется на ком-нибудь сорваться. Увы, хорошее воспитание и свойственная от природы доброта не позволяют отыскать жертву среди ни в чем не повинных. И как назло, впервые за долгие месяцы, в этой кишащей дегенератами и прочим отребьем дыре все словно сговорились вести себя идеально.
Только ближе к обеду я наконец обнаруживаю подходящее тело.
К великой радости, обычно у меня нет никаких дел на этом этаже: он насквозь пропах резкими запахами пива, дешевых дезодорантов и маскулинности, здесь днем и ночью делают ставки на исход войны, обсуждают футбол, машины и содержимое моего бюстгальтера. Затем снова футбол. Спорт, тачки, сиськи. Тачки, сиськи, спорт. И, конечно же, война. Бесконечный круг бесконечно возвышенных интересов.
Вокруг рябит от изображений десятков экранов, хриплые голоса вперемешку с радиопомехами звучат из валяющихся на полу наушников.
Целая группа наемных работников с многочисленными военными специальностями должна сидеть здесь 24 часа в сутки и анализировать происходящее в зоне боевых действий, составлять прогнозы, обеспечивать нашу собственную безопасность и координировать охотников: направлять их туда, где исчезновение нескольких человек не вызывает подозрений.
Короче говоря, в самый разгар боевых действий здесь должна кипеть работа. Но именно сейчас для полного антуража не хватает только блуждающего по коридорам перекати-поля. Единственный же человек в поле моего зрения и формальный начальник всего этого петушиного клуба, досматривает десятый по счету сон. Развалившись в кресле, закинув ноги на клавиатуру, с завидной безмятежностью похрапывая.
Пинаю его по голени. Он дергается, приоткрывает глаза, лениво шевелит ресницами.
– Где все?
С минуту он зевает, протирает глаза и наконец позволяет себе окинуть взглядом полное отсутствие своих подчиненных.
– Хм… Странно. Часа четыре назад все были здесь.
– Твои отчеты полное дерьмо.
– М… Че за отчеты?
– Об оперативной обстановке на фронтах.
– Боже, да что ты понимаешь в оперативной обстановке, женщина? – он картинно вздыхает и ни мало не смущаясь моего испепеляющего взгляда, позволяет созерцать свои сонные потягивания.
В наушниках слышится грохот, один из голосов обрывается и целиком уступает место помехам. Второй по прежнему не оставляет попыток докричаться.
– Там что-то происходит. – киваю я.
Мерат подбирает наушники, прислоняет к уху и несколько секунд вслушивается с крайне сосредоточенным лицом. Пожимает плечами.
– Кто-то отправился в Вальхаллу.
Не глядя отбрасывает наушники в сторону.
– Ты халтуришь. Может, я и не военная, но точно не идиотка. Твой утренний доклад занял пол страницы.
– Краткость – сестра таланта, мамочка.
– Не называй меня так. Нет у тебя никакого таланта. Не понимаю, зачем Они тебя держат.
– Затем, что в отличие от тебя, Им хватает мудрости ценить меня по достоинству.
Запускает руку в штаны, долго и с упоением чешется. Прерывается. Чтобы поковыряться мизинцем в ухе.
– В таком случае, неплохо бы иногда демонстрировать свои достоинства на деле.
– На деле?
Внезапно его лицо светлеет. Я отворачиваюсь, в ожидании порции искрометного юмора на тему демонстрации достоинств.
– На деле, точно. Пожрать надо. Пойдем поедим!
Он что, приглашает меня на обед?
– Давай. Расслабимся, перекусим спокойно. – повторяет он.
Идея удивительно хороша. Не помню, когда я последний раз принимала пищу не в одиночестве. Он в очередной раз потягивается, раскидывает во все стороны сухие, мускулистые руки и несколько симметричных кубиков пресса смотрят на меня из под некстати задравшейся футболки.
– Ну же, пойдем.
– А отчет? – голос звучит совсем не так сурово, как хочется.
А нижняя половина тела становится ватной.
– После обеда, мамочка, обещаю.
Десятью минутами позже мы сидим за небольшим столиком в просторном, дорого обставленном помещении с высокими потолками. Это ресторан. Ур-сакх запрещено его посещать, он предназначен в основном для наемников, поэтому зал никогда не заполняется даже на половину, а сейчас и вовсе пустует. Порой здесь без какого-либо повода случаются разнузданные вечеринки, иногда они переходят в оргии. Неплохо было бы бывать здесь почаще, но обычно местные обитатели, включая меня, предпочитают есть и тем более пить в одиночестве.
– Знаешь, что мне здесь не нравится? – спрашивает Мерат.
– Ты имеешь ввиду ресторан?
– Да, в том числе. Но я сейчас говорю в целом. Что меня не устраивает в нашей работе, ты знаешь?
Его голос звучит, словно мы коротаем время за чашечкой кофе в офисе корпорации, что занималась бы продажей какого-нибудь высокотехнологичного дерьма, перемываем косточки боссу-извращенцу или фантазируем на тему квартальных премий.
– Ума не приложу.
– Ну! Говорю тебе, Марьям, здесь не все так идеально.
– Удиви же меня. – говорю и отворачиваюсь.
– Дело вот в чем. Изобилие стало для нас обыденностью. Мы разучились ценить маленькое бытовое волшебство. Дрыхнем до обеда, зарабатываем столько, сколько… Черт, да я понятия не имею, сколько зарабатываю. Я ношу кроссовки, посмотри на них, – он выставляет ногу в проход и тыкает пальцем в свою уродливую, безвкусную обувь. – Это лимитированная партия, таких всего 10 или 20 штук. Каждый раз, когда слышишь лидера всех мировых чартов этой недели, знай: я ношу буквально, слушай меня, Марьям, в прямом смысле именно то, что было у этого парня на ногах! Представляешь, сколько они стоили? Да я слона мог купить, настоящего живого слона! Но это еще не самое страшное. У меня из ушей уже лезет икра, хамон и лангусты. Это ужасно. Так быть не должно. С этим надо бороться!
Наклонившись над столешницей, он приближает свое лицо и медленно произносит:
– Сегодня я начну со всем этим бороться. Я буду жрать дерьмо, Марьям. Прямо сейчас. Прямо на твоих глазах. И тебе советую последовать примеру.
Он бьет ладонью по столешнице. Выбритая татуированная официантка, появления которой я не заметила, принимает заказ на картошку фри, майонезный соус и бургер из самой дешевый говядины.
– Спасибо за приглашение. – отвечаю, стараясь не смеяться слишком искренне, но уголки глаз предательски намокают. – Но я и так на диете.
Официантка быстро приносит его еду, моя пока задерживается. Приходя в себя после длительного монолога, Мерат начинает жрать и его небритый подбородок тут же покрывается густой смесью кетчупа и мясного сока. Очаровательно тошнотворное зрелище. По старой привычке я выкладываю перед собой телефон, он все равно бесполезен: любая связь со внешним миром может осуществляться исключительно с помощью стационарных аппаратов.
Мерат, поглощаемый бургером, мгновенно реагирует.
– Это кто? – кивает он на заставку, не переставая жевать.
– Мужчина. Муж. Отец моего ребенка.
– Сын, дочь?
– Дочь.
– Почему поставила не ее?
Вопрос заводит в тупик. По дочери я действительно скучаю больше.
– Когда надоест поставлю ее. А может сразу обоих.
– Сколько ей ле…
– Так, что ты думаешь, будет дальше?
– Ты о чем? – его брови скользят вверх.
– О войне. – говорю я, отмечая, как легкие дуновения воздуха развеивают в его зрачках последние воспоминания о моей дочери.
– А… Да, слушай, трудно сказать, пока все заглохло. Наступление выдохлось. Сможет ли Император быстро собрать резервы? Сможет ли Царь отбить захваченные территории? И то и другое, видимо, только частично.
– И что в итоге?
– Не знаю. Долгий и кровавый вяло-текущий конфликт? – он безмятежно пожимает плечами и наконец вытирает рот салфеткой.
– Все, как Они любят.
Я отворачиваюсь, но Мерат будто и не обратил внимания на проявленную слабость.
– Казино всегда в выигрыше, ты же знаешь. – отвечает он столь же безмятежно, как и всегда.
– А что будет делать Альянс?
– Не знаю. Кричать и плакать, наверное.
– А Конфедераты?
– Подольют масла в огонь? Поживем – увидим.
– Трудно сказать, не знаю, увидим. Да за что тебе вообще платят?
– Говорю же, я – гений, чьих талантов ты не способна оценить в силу свойственного всем посредственным управленцам узколобия.
– А может в силу того, что ты ведешь себя, как полный придурок?
Его лицо становится фальшиво-задумчивым.
– Тоже вариант. Но это неизбежный побочный эффект моей гениальности. Настоящим талантам умные люди прощают небольшие странности. Бери с них пример!
Он подмигивает, сминает в кулаке салфетку и прицельно бросает куда-то за спину. Снаряд отскакивает от чьей-то спины. Человек оборачивается и ловит мой взгляд.
Забыв про еду, Мерат улыбается, сверкает застрявшими между зубами кусочками мяса и наслаждается последними секундами своей жизни.
Сейчас ему свернут шею, вырвут глазные яблоки и сквозь открывшиеся раны напихают в башку грязных салфеток. А мне попадет просто за то, что была всему этому свидетельницей. Боже, позвольте просто сдохнуть от инсульта…
Ян падает на диван, касается моего плеча и запускает пальцы в картошку фри.
– Ну че, как дела? – спрашивает Мерат, не переставая светиться.
– Спать хочу.
– А чего не заходишь?
– Не знал, что ты здесь. Мы только приехали. Что нового?
– Марьям хочет меня уволить! Говорит, отчеты плохие.
Ян поворачивает голову.
– Что!? Нет! Я такого не говорила!
– Нормальные у него отчеты, расслабься.
– Как скажешь… Мне пора.
Пытаюсь протиснуться мимо, но уж слишком низко находятся глаза глашатая, и нет никакого желания делать это спиной. Разворачиваясь, задеваю стол – тот ощутимо шатается и банка с колой едва не падает на колени Яна.
– Прошу прощения.
Со спины доносится гнусный хохот Мерата, мое собственное лицо предательски полыхает. Тот фокус с глазами и грязными салфетками… Охотно провернула бы его сама.
Ян
– Ты что, реально отчеты пишешь?
Шаги Марьям стихают за спиной, Мерат кривится и отбрасывает огрызок бургера на стол.
– Пока большие боссы питаются кровью, наиболее бесполезные из их прихвостней самоудовлетворяются отчетами и прочей херней. Но я, брат, – он вдруг ухмыляется, – Могу накормить всех. Я, знаешь ли, заправский кашевар.
Он запрокидывает голову и ухмылка взрывается негромким, но заразительным смехом. Мне полагается ответить тем же.
Мерат сопротивлялся до последнего. Травил анекдоты про вампиров, думал, что подыгрывает мне и с недоуменным возбуждением поглядывал на смс о пополнении банковского счета. Закусывая губы, подергивая головой в такт одному ему слышимому ритму, он сотни раз перечитывал одни и те же сообщения. Мне приходилось звать трижды, чтобы привлечь его внимание. Готов поспорить, он делал это даже перед сном. Я мог бы прокрасться к нему глубоким вечером, сорвать одеяло и увидеть на стыдливо гаснущем экране только голые цифры.
Это пока он не увидел ее. А после ничего и не изменилось, только аппетиты выросли.
– Я тут вот о чем подумал. – продолжает Мерат. – Наша пищевая цепочка построена на крови. Кровь – основа пропитания всего человеческого общества. Политики и бюрократы пьют ее из простых работяг вроде меня каждый день, ты понимаешь? Вот почему я здесь. Меня тошнит от лицемерия!
Я снова смеюсь, хотя знаю, что он лукавит.
Все мы больны сердечным недугом и только золото способно его исцелить. Так сказал когда-то Эрнан Кортес императору Монтесуме, отвечая на вопрос о всепоглощающей жадности конкистадоров. Ничто с тех пор не изменилось. Особенно тот факт, что не является золото никаким лекарством. Золото – это сама болезнь. Легальный и социально-поощряемый наркотик, действию которого подвержено 7, 8 или сколько там миллиардов счастливых участников крысиных бегов, что представляют из себя совокупное человечество.
Все население планеты – наркоманы. А планетой управляют дилеры. Наверное, поэтому столь глубокому презрению подвержены прочие ответвления этой касты. Те, кто осмелился променять единственного достойного поклонения идола на спиды, героин и прочую дрянь.
Но Мерату это не грозит. Он болен терминально. Такие своих идолов не меняют и становятся одним из тех надежных столпов, на которые всегда может положиться Семья.
Появляется официантка.
– Налетай, угощайся. – больной кивает на тарелку со смешной порцией длинных зеленых стручков и куском куриного, предположительно вареного мяса.
– Что это?
– Фасоль.
– Зачем она это ест?
– Клетчатка.
– И что?
– Ты не знаешь? Серьезно? – ухмылка Мерата становится шире и я жду, позволяя насладиться его собственным остроумием. – Ну так, слушай внимательно. Сейчас ты узнаешь величайший мужской секрет их всех, что когда-либо раскрывала эта планета. Готов? В общем, дело вот в чем: женщины и клетчатка…
Я и правда слушаю внимательно, Мерат не подведет, в конце концов это и правда будет весело.
Зои
Тепло и спокойно. Сквозь прорези в синих занавесках виднеются часы. Наверное, сломанные, потому что большая стрелка двигается рывками и стоит лишь моргнуть – прыгает на несколько делений вперед, а иногда и вовсе назад.
Порой время все же обретает более правильное течение, но каждый раз такие периоды обрываются с появлением аккуратного человека в медицинском халате. Он выглядит столь уверенно и солидно, что никаких сомнений не остается: все хорошо, я в надежных руках.
И словно по волшебству возникает из его кармана шприц, затем исчезает где-то за границей поля зрения, появляется снова, но уже пустым. А я проваливаюсь в мягкое, ватное облако, едва успевая окинуть взглядом исчезающую белоснежную спину.
Так происходит и в этот раз, но распорядок событий в последний момент нарушен звонкими шагами и чьим-то голосом.
– Что ты хотел?
Занавеска сдвигается в сторону и появляется женщина. Кажется, я видела ее раньше, но в упор не могу вспомнить где. Врач откладывает шприц, оборачивается и упирает руки в бока.
– Что мне с ней делать?