Куклак Петра Великого
- -
- 100%
- +
– Ну его к лешему, твоё гаданье. Не желаю знать, что будет. Мне бы ночь продержаться да день простоять.
– А тогда давай я тебе на доске волшебной покажу, чем твои знакомцы сейчас заняты?
– У меня и знакомцев-то – стряпчий Ленин, шутяра Балакирев да князь Меньшиков.
– Вот я тебе и покажу, что они делают. Идём со мной.
Напялил на себя Петруша камзол и кафтан, надвинул на лоб треуголку и пошёл за карлицей Ружей.
Вскоре в невысоком шатре они очутились. Ружа из-под тряпья доску скоблёную ловко выдернула. Провела по ней ноготком – доска, как пламенем, запылала.
– Гляди сюда! А я за мурсой пока сбегаю. Угощу тебя на славу!
– Что за мурса такая?
– Ну, морс, по-вашему. Всё, побежала я. Ты на доску гляди!
Глянул Петруша на пылавшую доску. А там, в дыму и мерцании – Балакирев Иван. Рядом с ним – государь.
Упал Балакирев царю Петру в ноги:
– Прискучило мне, Алексеич, быть шутом при дворе! Воля твоя, конечно. А только перемени моё шутовское звание на какое-нибудь другое.
Царь Пётр ему:
– Да какое ж тебе звание дать? Дурака, что ли? Это, чай, ещё хуже будет.
Балакирев и говорит с хитрецой государю:
– Да уж не хуже, Алексеич. А назови ты меня царём мух! И указ про это выдай за твоей царской подписью.
Царь Пётр рассмеялся, но согласился. А шутяра Балакирев даже в пляс пустился от радости.
Царь просьбу шута выполнил не откладывая. Прямо на коленке указ подписал.
Тут вдруг доска пылающая пригасла. Но потом снова вспыхнула.
И увидал Петруша царское застолье: пена пивная хлопьями оседает, дым стоит хоть топор вешай. Вельможи знатные и дамы первостатейные за столом сидят. Меж ними Балакирев похаживает, огроменной – размером с лопату – хлопушкой для мух помахивает.
Вдруг остановился шут рядом с одним придворным.
Тот, обжираясь, даже парик сдёрнул. А парик возьми да и зацепись за ухо. Висит себе, болтается.
Шут к придворному на полусогнутых ногах подступил – хлоп его мухобойкой по лысине: раз, другой, третий!
Даже государю за лысачка обидно стало. Крикнул Пётр Алексеевич сердито:
– Как смеешь ты, шутец поганый, подданных моих по голове лупцевать?
А Балакирев ему в ответ:
– Ничего ему не станется, Алексеич. Одна из моих подданных мушек твои царские запасы воровала. Я её на лысине этого прохиндея и казнил. Только ведь мушка – что? Унесёт крошку в хоботке и Богу молится, чтоб не убили. А этот лысовер тянет у тебя из-под носа всё подряд. Так ты эту мушку расплющенную вели ему на лысине своей сохранять! Вели по первому требованию парик снимать, мушку всем показывать и вслух объявлять: «Это всё мушка крадёт! А я – ни-ни…»
Рассмеялся царь Пётр, полез в карман, вынул червонец. Червонец блеснул – доска скоблёная опять пригасла.
– Хватит денежки чужие считать, – пискнула подкравшаяся сзади Ружа, – на, пей! Угостить тебя больше нечем: ни пирога, ни пряника нет.
– Ты ещё стряпчего Ленина Алексей Никифорыча показать обещала.
– Куда-то он этой ночью запропастился, никак не сыщу. Пей, Петрушенька, пей…
Воробьиная ночь
⠀
Еду Комарик строго-настрого запретил Петруше даже нюхать:
– Пройдёт полгода, начнёшь человеком становиться, – сказал Комарик, – мозг твой заработает во всю силу – тогда кушать начинай!
Давно протекли полгода и после них три месяца. Стал Петруша, ещё живя во дворце, потихоньку еду употреблять. Стала еда в кишочках бронзовых приятно побулькивать. А питьё он уже давно принимал.
Вот и теперь: глотнул Петруша морсу с немалым удовольствием. Весьма приятным тот морс оказался.
– Молодчина, что выпил! Теперь слушай сюда. Ночь воробьиная, ночь тревожная скоро настанет. С грозой и страшным ветром. Всполохи зарниц сквозь деревья видны будут, – а ты не бойся! Тяжко тебе станет, – а ты гони тяжесть прочь! Небесная битва неподалёку от Москвы этой ночью произойдёт. Чистая сила станет побивать силу нечистую молнией, громом, ливнем! Все наши спать будут. И ты, как ночь воробьиная кончится, заснёшь…
Убежала Ружа. А Петруша мурсу цыганскую до последней капли допил.
И сразу над лесом молнии засверкали. Ударил гром, и кто-то на всю округу оглушительно застонал-заохал. Потом над лесом что-то предательски треснуло, и хлынул как из сотни бочек ливень. Под этот ливень в цыганском шатре Петруша засыпать и стал. Но вдруг почувствовал: сорвало ветром шатёр, его самого перевернуло, зашвырнуло к обрыву, и летит он с этого обрыва прямо в бездну пылающую! Летит, кувыркается, ни за что зацепиться не может. Но всё-таки зацепился с трудом за огромный корень, из обрыва торчащий. На корне этом разлапистом, свернувшись калачиком, Петруша и заснул.
Да так крепко, что проспал ровно триста лет и три года!
Виделось ему во снах: всё вокруг него, как в танце, вертится. И одёжки на людях, в бездну с обрыва зазирающих, беспрестанно меняются. Словно кто-то громадный и рукастый сперва сдёргивал с человека епанчу или кафтан, потом напяливал на того же человека сверкающие серебром накидки, а после накидок – кожаные, короткие, до пупа, рубахи.
Менялись и головные уборы: то в шлемах богатырских, то в островерхих шапках со звёздами мужики вдруг возникали. А бабы, что сперва в кокошниках были, как-то быстро на головы женские шляпки с перьями напялили. Да ещё при этом печными трубами разные голоса подвывали и речи слышались непонятные. Русская слышалась речь и цыганская, рубленая немецкая и польская шепелявая.
Волки, лисы и кабаны тоже неподалёку бродили. На языке человеческом людей за скотство и гнусность корили. Одного разу даже медведь к яме подошёл. В зверинце у Петра Алексеевича такого Петруша видел. Потянул медведь в себя воздух, понюхал, обошёл яму кругом. Но только рыкнул с досады. Видать, подумал: медком или человечинкой тут даже не пахнет! Огорчившись, косолапый снова в лесные дали двинул.
А Петруша опять уснул надолго.
И снова ему чудилось: цветная Москва, как светящийся обод телеги, что на бок перевернулась, – над ним вертится. Дворцы, фейерверки, аптекарские огороды, заборы то вверху, то внизу оказываются. А ещё – Яузой-рекой Москва подпоясалась. А потом расширилась, взлетела и неспешно завертелась слева направо, словно бычий раскрашенный огромный пузырь.
Насилу выкарабкался из снов Петруша!
Осмотревшись – увидел: не висит он над бездной, а лежит в небольшом овраге, за вырванным из земли корнем. Лес, в котором он с карлицей Ружей познакомился, – пропал напрочь! Одни вырубки да квёлые рощицы кругом.
Пошевелил Петруша языком, а на нём привкус цыганской мурсы. Поискал глазами шатры цыганские – они тоже исчезли. Рядом дорога, за ней низенькие, двухоконные дома.
Сразу полегчало: такие дома и раньше он видывал. Над Яузой-рекой, близ Нагорного дворца… Развалюхи – и всё тут!
От домов чуть вдали, близ самой дороги углядел Петруша баб в цветастых платьях. Руками кому-то машут, платья на ветру так и вьются! Одна баба махнёт – перед ней размалёванный дом на колёсах остановится. Другая махнёт – та же самая притча. Дома на колёсах урчат, дымком сизым попукивают…
Испугался Петруша, спрятался за торчащий из земли корень. Но захотелось ему вдруг нестерпимо пить-есть. Тогда и он, подобно бабам размалёванным, на дорогу вышел.
Утро стояло раннее-раннее. Солнце едва показалось. Вслед за солнцем, чуть сбрызнутая дождём, заискрилась дорога.
Снова проехал дом на колёсах. Невдалеке остановился. Петруша по обочине – к нему! Только вдруг встал как вкопанный. Даже назад отступил и за молоденькими соснами спрятался. Потому как увидел: высыпали из самодвижущегося дома какие-то голоногие особи с петушиными гребнями вместо волос. Стали особи вокруг дома колёсного прыгать, стали приплясывать. Один даже на руках по дороге прошёлся.
«Что творят, черти голоногие!» – осерчал Петруша.
Однако, присмотревшись, увидел: никакие это не черти! Просто недоросли, наполовину одетые. И такие же голоногие барышни вместе с ними.
Здесь дом на колёсах опять затрясся и закрякал уткой. А потом и селезнем зашипел. Словно звал голоногих: пора, черти, пора! Тут голоногие стали по одному, по двое в дом колёсный заскакивать. Тогда Петруша из укрытия вышел, к дому на колёсах, спотыкаясь, побрёл. Голоногие враз на него вытаращились. Некоторые даже стали пальцами тыкать: мол, что за пень ряженый тут у нас на пути объявился?
Наконец, одна девчушка, на которой было длинное платьице, а не портки штопаные, крикнула:
– Прикид у тебя классный! Особенно кафтан и треуголка. Ты что, с военно-исторического фестиваля сбежал?
Петруша кивнул обалдело.
Тогда голоногие стали его наперебой уговаривать в Москву с ними ехать.
Подступили они к Петруше поближе. Стало ясно: это только издали они малолетками казались. А так – вдвое выше и втрое старше его.
– Вы чего это в портках? Холодно ведь, осень. И вроде не дети вы…
– Холодно – зато прикид убойный! Увидят наши ноги старшие товарищи – сразу возьмут к себе на студию сниматься, – нестройно закричали голоногие.
– Старших слушать – дольше жить. А в такой одёжке грех на людях бегать!
– Вот мы и видим, – крикнул насмешливо обритый наголо верзила, – какой ты себе костюмчик отхватил! Небось слямзил из балагана! А потом скоренько в лес свалил.
– Ничего я не лямзил и ниоткуда не сваливал! Просто выгнали меня из дворца из Нагорного. А Ленин Алексей Никифорович – тот послал меня неведомо куда.
– Да ты совсем малограмотный! Ленина-то Владимиром Ильичом звали. Бывший вождь, как-никак. Всё-таки знать надо.
– Никак нет! Стряпчий он. С ним ещё калмык ходит. В руках бутыль зелёную держит… А грамоте я у дьяков учился. Только они и сами-то в ней не больно смыслили.
– Ладно, малограмотный так малограмотный. Щас таких – пруд пруди! Поехали в Москву! На ярмарке сегодня с нами выступишь, – снова закричали голоногие, – мы ведь взрослые дети! По-научному – юнармия вечных студентов. ЮВС сокращённо. Охота нам всегда маленькими оставаться! Кое-кому уже тридцатник стукнул, а всё в игрушки играем. Вот ты на ярмарке нам, детям, царские времена и представишь! Расскажешь, с какого боку сейчас на эти времена смотреть! Садись, поехали! Звать-то тебя как?
– Петруша Михайлов. Куклак государев я.
– Вот видишь, какой ты мальчонка способный, – даже взвизгнул верзила, – уже и роль себе приготовил. Ну, мы тебя будем звать по-простому: Пит. Прыгай сюда, Пит. Иначе разденет тебя братва подмосковная и костюмчик в скупку сдаст! Плеер есть? А гаджет? Держи, Пит! Потом за аренду заплатишь.
Поёжился Петруша от словечек колких. Однако гаджет взял, сел на краешек кресла. Дом на колёсах затрясся, заурчал несыто. И покатили они под песенки весёлые прямо в Москву!
Как Петрушу с книжной ярмарки увозили
⠀
И часа не прошло, как очутился Петруша Михайлов на громадной московской хозяйственной ярмарке. Всё ему в диковинку! Но удивительное дело: ко всему, что видел, привыкал он очень и очень быстро.
За минуту привык к наручным часам, которые дала ему поносить толстенькая барышня в длинном платье. При этом над Петрушей она не смеялась, каверзных вопросов не задавала.
С первого взгляда прикипел он и к золотому фонтану. Позже – даже к самолётам привык, про которые ему толстенькая барышня объяснила. Смотрела она на Петрушу с интересом, но всё хмыкала от недоумения: мол, и откуда ты такой, Пит Михайлов, взялся?
Одёжка Петрушина многих подманивала. Особенно, когда вечные студенты в стеклянный дом, на ярмарку книжную его завели.
Здесь доктор Череп паренька в старинном офицерском мундире и заприметил.
Был Череп в Москве персоной важной, но, правда, уже всем надоевшей. Конечно, многие просто обожали доктора по кочковатой лысине погладить. Зато другие, увидав его, потихоньку плевались. Говорили вполголоса: «Не доктор он, а полит-болтун!»
– Кандидат параллельной медицины, – рекомендовался Череп, знакомясь. И при этом, как собака, слегка подгавкивал. А отгавкав, добавлял:
– Но перво-наперво – я коллектор полит-наук. Любого к себе завлеку, все ненужные законы из головы удалю! Очень я люблю вилкой из мозгов законы выковыривать. Умнявому закон не нужен! По душе ему одно беззаконие. И чтоб никто не указ ему был. Кроме меня, конечно. Все тупицы с иссохшими маковыми головками – они, они мои клиенты! Их я уже как медицинский кандидат лечить буду, – гавкал и гавкал Череп.
Для проверки способов лечения нужны были Черепу подопытные людишки. Глуповатые, как морские свинки, которых просом не корми, а только дай им излить слюну на жизнь и предков своих во всём обвинить. Таким глуповатым пареньком в офицерском мундире Петруша доктору Черепу и показался.
«Для вскрытия мозгов подойдёт! И костюмчик карнавальный сгодится».
– Слышь, Ланцетик? Какой-то этот парнишка весь из себя забронзовелый. Правильно мне кажется или нет?
Санитар Ланцетиков с длиннющей, как у гуся, шеей в эти минуты вертел головой, что-то на ярмарке высматривая, и слов доктора не услышал.
Но Череп не обиделся, а перекинулся мыслью на новое удельное княжество, которое ему всё время хотелось вместо России-матушки учредить. В тайных записках именовал он это княжество очень даже взволнованно – Герцогством Вечных Надежд. Сокращённо – «ГВН». А ещё герцогство расшифровывалось как «Гордая Власть Немногих».
Иногда этот самый «ГВН» даже во сне Черепу являлся. Был «Гэвээн» шерстист, как муравьед, имел трубкообразную морду с узкой ротовой щелью. Щель ротовую муравьед своим длиннющим языком всю дорогу пытался расширить. Но рот его так всё время щелью и оставался.
Череп даже углём на картонках «гэвээнное» княжество-герцогство изображал. Причём на рисунках это хоботное государство окружали места, сильно смахивавшие на измученный тяжкими трудами советский колхоз. Так, во всяком разе, говорили те, кто колхозы видел.
Колхоз был – умереть и не встать! С председателем-муравьедом на тронном месте. С непролазным бурьяном и громадными пустыми коровниками, заслонившими собой полнеба. Однако если глянуть с другого боку, особенно на рыщущих в поисках добычи жителей, то напоминал этот самый «Гэвээн» картину художника Опёнкина – «Распрекрасная жизнь кикимор и леших». Лешие без конца по лесам рыскали, кикиморы на них день и ночь батрачили. При этом сладко-булькающими голосами звали леших назад.
Правда, иной раз вставала перед Черепом в декорациях и другая сценка:
Выходил на крыльцо мужик, выносил огромный барабан-тулумбас, озирал окрестности изумлённым взором, ласково свой турецкий котёл по натянутой шкуре оглаживал, начинал барабанить и меж ударами завывать:
– Гэвээн – ты блажен! Гэвээн, – не хоти перемен! И-э-э-н – и-э-э-н…
Эхо мужику отвечало охотно. Лешие в бороды ухмылялись. Миловидные кикиморы хрюкали в кулачок. И тогда выходила на крыльцо красавица Маланья. Мужика дрыном охаживала, расширения семейства от него добивалась. На что мужик ей отвечал:
– Не видишь, Малашка? Тулумбас настраиваю! Как настрою и вдарю колотушкой – все на поля-луга трудиться выбегут. После этого расширением и займёмся. Иди, поспи чуток…
Но в тот день мысли Череповы про ГВН книжная ярмарка перебила.
Оторвавшись от созерцания кикимор и мужиков с тулумбасами, доктор Череп набрал номерок знакомой медсестры. Звали её Эдита, а по фамилии – Спонжик.
Умненькая эта блондинка часто доктору в полит-опытах помогала.
Медсестра примчалась, как ветер.
– Эдита, Эдита! Ты что-то сегодня сердита! – даже запел Череп от счастья.
– Станешь тут сердитой! – выпалила пани Спонжик. – Зарплата карликовая, больные все как на подбор притворщики и вирусоносители!
– Ладно, блонда, склей свои губки. Видишь мальчонку в камзоле петровском? Надо его потихоньку к нам в подвал заманить.
– Не такая уж я дура, Вир Зелепухович, чтобы меня блондой звать! Блонда – это вообще-то кружево такое. Поэтому зовите меня просто и нежно – беляночка! Или не стану никого в подвал заманивать!
– Беляночка так беляночка. Ты мне только мальца в подвал замани – буду звать, как захочешь. А пока тащи его в машину!
Тем временем голоногие Петрушу к телекамере подтолкнули.
Операторша в куртке кожаной, на целую ладонь выше пупка подскочившей, трепетно шевельнула ноздрями. Совсем как Лошара Игнатьевна. Потом камеру на коричневое плечико вскинула и, подмигнув, спросила:
– Ну что, Пит, погнали?
И стал Петруша Михайлов, запинаясь, рассказывать: откуда прибыл да почему нынешняя Москва ему по́ сердцу пришлась.
– Я, куклак Петра Первого, – начал он, – сын его игрушечный. Всего десять годков мне. Спал я долго. Теперь проснулся и радуюсь, что оживаю потихоньку. И на Москву сегодняшнюю гляжу с радостью. Только домов одинаковых что-то у вас многовато. И люди себя беготнёй изводят. Куда спешите, милые? Неужто, как те мыши: кота почуяли?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.