Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

– А ведь Борька сказал сделать так! – дело спорилось, полтора мешка принесенной довольно крупной рыбы было обработано и погружено в тузлук, налитый в Екатеринины фляги и большую эмалированную миску. Заправившись запеченной рыбой и набрав её с собой, ребята все трое умчались на омуты озер в ночь до утра. Утром пошел к Екатерине, конюх принес хомут и чересседельник. Не специалисту было понятно, что кожа, обшитая вокруг деревянного основания, протерлась и кожа коня растирается до крови шершавым деревом. Понятно, чтобы обшить внутри хомут нужна кожа, а у конюха её нет. Пошел к Екатерине объяснил, что для хомута требуется кожа и под неё войлок такой, как на голяшках валенок, а для починки чересседельника нужны кожаные посторонки старые петли, одеваемые на оглобли, порвались и нужны кожаные шнурки для прошивки хомута и еще шелковые нитки потому, что всякие другие от конского пота быстро преют и рвутся!

– Шлеи новые у меня есть привезу, а вот где добыть шелковых ниток ума не приложу! – сказала Екатерина.

– У военкомовского Петьки есть парашютная стропа, он поделится! – подсказал я. Екатерина с благодарностью посмотрела на меня.

– Вот к нему-то я и смотаюсь! – она ловко запрыгнула на седланного Серого и умчалась, а мы с конюхом стали расшивать хомут. Следуя наставлениям отца:

– «Сынок, когда что-либо незнакомое разбираешь запоминай, как было, как и чем прилажено и никогда не выбрасывай негодное пока не исправишь и соберешь с новым!» – хомут мы расшили, все оказалось хуже, чем снаружи, все шнурки основной обшивки сгнили и рассыпались, кожа внутри, соприкасавшаяся с шеей коня, сгнила и шелушилась, приклеенный войлок отслоился. Словом, внутреннюю половину хомута надо делать заново. Катерина вернулась быстро привезла три яловых голенища от сапог и разрезанные голяшки от валенок.

– А нитки чуть позже привезет Петька. – сказала она.

– Екатерина теперь не достает только резинового клея! – посетовал я.

– Боря, я сейчас съезжу в одно место! Да Петька сказал, что ты ему нужен! – сказала она и умчалась, а минут через пятнадцать вернулась по-бойцовски, спрыгнув с коня держа в руке поллитровку и маленький пакетик. Оказывается, она у завгара в исполкомовском гараже добыла бутылку бензина А-70 и американского каучука, которым водители пользовались для разведения резинового клея, латая камеры шин.

– Ну, что вот вам новые шлеи, трудитесь, а у меня срочные дела! – сказала Екатерина и, куда-то умчалась на коне. Показав конюху, как вырезать из шлеи шнурки сам стал нарезать мелкими кубиками каучук, нарезав половину из добытого. Отлив в пустую чекушку насыпал каучук залил бензином поставил его растворяться. Затем принялся из голяшек валенок по размерам, снятым со старых выкроек делать новые.

Подъехал Петька. Встретились, как старые давно, не видевшиеся друзья. Вручив мне нитки, Петька попросил, посмотреть машину.

– Последнее время стала беспричинно греться и еле тянет! – пожаловался Петька. – Вы к карбюратору лазили? – спросил я.

– Нет, я в нем, как свинья в апельсинах! Как тогда Алексей Леонтьевич отрегулировал и наказал его не трогать, я и не трогаю! – из опыта с директорской Эмкой эту болячку я знал, у неё постоянно отпускалась гайка с крепления трамблёра и его корпус постоянно и незаметно поворачивался по ходу его вала, зажигание получалось поздним, а отсюда и остальные беды.

– Дайте ключ на двенадцать! – попросил я. С радостью Петька подал мне ключ. Я попробовал им гайку, всё подтвердилось, гайка оказалась слегка отпущенной. Я установил по новой зажигание, проверил его при запуске на малых и больших оборотах. Проверил работу на ходу, двигатель, как зверь, на спидометре только пятая тысяча километров, машина, что называется в полном соку. Можно было бы поездить с Петькой, а тут злосчастный хомут, шлеи и чересседельник, которые хоть умри, а сегодня надо сделать… а вот появится ли возможность еще, когда-либо порулить Эмкой, рисовалось туманно. Чтобы хоть на немного продлить возможность порулить, я предложил Петру съездить к нам посмотреть, какую рыбу мы ловим благодаря его ниткам со стропы, и за одно угостится печеной рыбой. Петька согласился, и я порулил с ним к нашему дому. В духовке было два противня запечённых величиной более ладони карасей, лещей и таких же щучек.

– Где же вы ловите столько много и таких крупных? – удивился Петька.

– Так это у нас мелкие! Идем я покажу, мы там засолили на сушку покрупней со вчерашнего улова! – я повел Петьку в дровяник, где во флягах и миске засаливалась рыба. На все, что я показал, он смотрел расширенными глазами. Его удивлению и восхищению не было предала. Я понял, что он такой же любитель рыбалки, как и я. Целый противень, вывалив на три сложенные развернутые газеты, свернув в большой пакет, я вручил Петру, он вначале отказывался, но убедив его, что к вечеру ребята принесут ещё, согласился.

– Угощу военкома! – пообещал он. К месту своей работы опять рулил я, думая ну почему тут так близко от дома? – так хотелось рулить долго и далеко. Но работа, есть работа и её надо выполнять. Попрощались с Петром и договорились встретиться при первой возможности. К этому времени каучук в чекушке растворился, намазав им деревянное ярмо хомута и обратную сторону вырезанного войлока, дав им немного подсохнуть, стал приклеивать, бралось намертво, очищенный натуральный каучук знал свое дело, таким же образом выкроил из голяшек сапог обшивку хомута, пристегнул их петлями ниток, хотел приступить шить, но, посмотрев на резанные конюхом шнурки и его изрезанные кровоточащие пальцы понял, нарезать надо самому, а помощь от него будет только подать, придержать или натянуть… и на том слава Богу. Быстро нарезав шнурки, и удивившись, как при этом так порезать пальцы? Приступил к шитью, но кожа по войлоку скользила, а прибить её было нечем, маленькие, да и большие гвозди были в большом дефиците. В голову пришла мысль: а если кожу приклеить резиновым клеем ведь он, высыхая все равно остается эластичным. Недолго, раздумывая приклеил обшивку к войлоку. Дело сразу пошло на лад, я сверлил в коже новые отверстия напротив старых, конюх втягивал и затягивал кожаные шнурки. Гужи заменили на новые, отрезав по размеру от новой постромки, хомут получился как новый. Ремонт чересседельника ни каких трудностей не составил и к вечеру работа была окончена. Появилась на коне Екатерина, увидев изрезанные пальцы конюха по-мужски, но без злобно обматерила его, открыла аптечку, намазала ему пальцы йодом и сказала:

– Завязывать не будем быстрее заживет! – осмотрев наши отремонтированные изделия заявила:

– Давай, Боря, откроем шорницкую мастерскую, отбоя не будет!

– Я мал еще, мне только двенадцатый год! – уныло сказал я. Она ухмыльнулась:

– Мал да удал! Вон чего умеешь и с машинами и лошадьми и так по дому и за рыболовными крючками все взрослые и пацаны бегают! Ты цену себе знай! – поучала она меня. При уходе домой, она вручила мне большую, наверное, полутора литровую бутылку, на которой красовался еще царский двуглавый орел, отлитый, как раз посредине. В бутылке была какая-то маслянистая жидкость, я подумал патока.

– Боря, это масло из конопли, отец мой на пробу отжал, оно хорошее, только вид пугающий, для жарки рыбы, как раз пойдет, понравится приходи налью ещё. А вот, если бы поехали к отцу, он там пресс мастерит для конопли, но что-то у него не получается, поэтому и масло такое мутное, он говорит, что винт там какой-то срывается. Ты бы посмотрел, может чего подскажешь, он в Петровке, езды на конях верхом от силы час и за полчаса доберемся. На неделе освобожусь малость, дам тебе знать, одно седло есть, второе у военкома попрошу. А еще у него своя большая пасека, он уже в этом году сдал для фронта одну тонну меда. Гарантирую меда там наешься до схочу! – от этих слов почему-то запахло медом, и слюна заполнила рот так, что я побоялся открыть его, чтобы слюна не потекла. Придя домой застал рабочую картину, все ребята чистили и потрошили рыбу, её было около мешка. Разложенная, очищенная на три кучки: мелкая, средняя и крупная. Мелкая рыба шла на уху, средняя на запекание, крупную решили засолить пока солью, а после завтра соль смыть и положить в тузлук, в освободившиеся фляги и миску. Решили попробовать жарить на конопляном масле, принесенным мной. Запах жареной рыбы щекотал ноздри и пять, изголодавшихся по такой пище ртов, поглощали её не останавливаясь, а дежурным поваром сегодня был Шурка, не успевал её жарить. Ели, несмотря на то, что она не обваленная в муке подгорала. Наконец, насытившись стали обдумывать, как пожарить рыбу к приходу матерей, чтобы она выглядела, как сейчас говорят, презентабельной или имела товарный вид. Понимали, что её надо обвалять в муке, но уже, как таковую не видели из зерна и круп у нас было немного чечевицы, гороха и овса. Порешили, смолоть овес, потом просеять и в нем обвалять, но достав его поняли мало, всего полтора стакана, значит муки меньше чем стакан. Выход нашел Володька… мы же вчера вместо хлеба получили сухари, молотком поколем их мелко, на мельничке перекрутим чем не мука? Сказано сделано… Мишаня с упоением крутил мельницу, Шурка обваливал в молотых сухарях рыбу и жарил. Пришедшие матери дивились нашему кулинарному искусству. А наши сетования по поводу отсутствия муки, просветили нас оказывается рыбу жарят, обваливая её именно в сухарях, правда только из белого хлеба. Жареная рыба на конопляном масле им понравилась. Рыбы было нажарено столько, что хватило и на завтра. Самую большую рыбину, разрезав пополам потому, что не вмещалась на сковородке, зажарил я сам, чтобы угостить завтра деда Ануфрия и ясное дело похвалиться, что мы не такие уж хилые рыбаки с самодельными удочками… утром, как условились прибыл к деду. Дед посмотрел на часы и сказал:

– Молодец, Борис, как раз вовремя! – я отдал ему сверток. Он спросил:

– Что здесь?