- -
- 100%
- +
– А что – соседство? Нормально. Я их не трогаю, ну и они меня тоже… не трогают. Так и живем.
– За это и выпьем, – предложил Жора.
Закусив, писатель достал из пачки сигарету, прикурил от спички и со вздохом откинулся на спинку стула. – Хорошо сидим, – сказал Жора.
– Хорошо, – подтвердил Юра и снова вздохнул.
– Чего вздыхаешь, сочинитель? – проницательно глянул на друга Игнатенко. – Солнышко, лето, суббота, водочка. Закуска, опять же. Мало тебе? Девчонкам можно позвонить.
– Э, не в девчонках счастье…
– Вот чудак, – с интонациями Карлсона, который живет на крыше, сказал Жора. – А в чем же еще?
– Не в чем, а когда, – назидательно поправил его Десятник. – Когда писатель счастлив?
– Когда гонорары часто и много, – предположил Жора.
– Ну, гонорары, конечно, тоже…того… не помешают. Но не это главное. Главное, когда работа идет. Тогда точно знаешь, что и гонорары будут, и любовь читателя, и самоуважение, и все остальное.
– Кто б сомневался. А у тебя что, не идет?
– Да не то, чтобы совсем не идет, но, понимаешь, возникла одна трудность. Три дня уже бьюсь, зараза, и ничего не выходит.
– Что за трудность?
– Да, вроде бы, мелочь, ерунда. А из-за нее книга стоит.
– Тьфу, черт! Что ты ходишь вокруг да около? Я, конечно, не писатель, но, что касается преодоления разного рода трудностей, кому хочешь сто очков вперед дам. Давай, еще по одной и рассказывай.
Они выпили, и хозяин дачи поведал другу Жоре о своем творческом затыке. Как оказалось, новая книга встала из-за того, что писатель Юрий Десятник никак не мог найти для своих героев имена и фамилии.
– Понимаешь, – с жаром объяснял он, – имена персонажей – это очень важная вещь. Они должны подходить, как… ну, как хорошая обувь к ноге подходит. Чтобы нигде не жало и не терло. Чтобы ноги не парились, не мерзли и не уставали. В общем, удобно должно быть. Так же и с именами. Раньше мне удавалось подбирать героям верные имена, а сейчас что-то застопорилось. То совсем уж избитое и серое подворачивается, то, наоборот, слишком яркое, вычурное. А уж о фамилиях я вообще молчу. Совсем завал. Видно, иссяк. Весь запас приличных фамилий на других героев истратил. А новые взять негде. И придумать не могу. Какая-то сплошная пошлятина в голову лезет да несуразица.
Писатель замолчал и потянулся к бутылке.
– Тю! – засмеялся Игнетенко. – Я думал, что серьезное, а тут… Имена с фамилиями! У тебя что, мало друзей и знакомых? Бери да пользуйся.
– Дурак ты, Жора, – обиделся Десятник. – Я серьезно, а тебе все хаханьки. Ну, сам подумай. Нельзя писателю использовать имена живых людей. Особенно знакомых. Сразу все начнут сравнивать героя литературного с этим конкретным человеком. Сплетни тут же пойдут, обиды, недоразумения. Объясняй потом всем и каждому… Вот, представь, что я дам какому-то персонажу твое имя и фамилию. Хочешь, расскажу, как это воспримут? Если персонаж будет отрицательным, обидишься ты и те, кто к тебе хорошо относится. Если положительным, но не похожим на тебя, люди решат, что я или нюх потерял или подхалимничаю зачем-то. Да тебе и самому будет неловко. Если ни то, ни се, то и вовсе будет непонятно. Зачем, скажут, он это сделал? Почему? Что это за серенькая такая незаметная личность выведена под именем Жоры Игнатенко в новом романе известного писателя Юрия Десятника? И чем все кончится? Да тем, что мы с тобой насмерть рассоримся, и дружбе нашей придет конец. То же и с остальными моими друзьями и знакомыми. Понимаешь, все должно быть естественно. Когда все естественно, то даже случайное совпадение не напрягает. Ни меня, ни читателя.
– Ишь ты, сложности какие, – хмыкнул Жора. – Куда там твоей политкорректности. Но ты, наверное, прав. Извини, не подумал. Но ничего, первый раз не считается. Сейчас еще разок подумаем.
Игнатенко закурил и устремил взгляд поверх головы друга-писателя в направлении пустыря.
– Ну-ну, – сказал Десятник, берясь за бутылку, – думай. Только не очень долго, а то водка нагреется.
– Не нагреется, – рассеянно пробормотал Жора. Сейчас я… О! Есть! – его глаза весело расширились. – О-бал-ден-на-я мысль! По-моему.
– Я весь внимание, – заверил писатель.
– Ты, кажется, сказал, что нельзя брать имена живых людей. Так?
– Ну, не то, чтобы совсем нельзя… Нежелательно.
– Хорошо. Посмотри вон туда, – Жора ткнул пальцем за спину Десятнику. – Что ты видишь?
– Мне и смотреть не надо, – сказал Юра, не оборачиваясь. – Нет там ничего. Пустырь.
– А за пустырем? – не унимался Жора.
– Ну, кладбище. И что?
– Еще не догадался? Самое большое кладбище в городе. Действующее. Тысячи захоронений. И тысячи имен и фамилий. А заодно и отчеств, если понадобится. Подумай. Тебе всего-то и надо, что прийти туда с блокнотом и подобрать нужные имена. Ну, как идея, а?! С тебя бутылка, не считая этой.
И Жора с победным видом поднял рюмку и провозгласил:
– За то, чтобы мы всегда находили выход из любого положения!
Десятник машинально выпил и почесал лоб.
– Черт возьми, – неуверенно улыбнулся он. – Ты знаешь, а ведь в этом что-то есть! Определенно есть. Особенно, если брать имена со старых могил. Со старых и заброшенных, о которых уже никто не помнит. Спасибо. Голова! Завтра же и попробую.
– А что не сегодня? Солнце еще высоко.
– Сегодня я выпил, – назидательно пояснил Десятник. – И вообще, отдыхаю. Нет, только завтра. Тем более, что если и завтра, на трезвую голову, мне твоя идея покажется достойной, то, значит, она точно хороша, и ее можно смело воплощать в жизнь.
На следующий день Юрий Десятник проснулся довольно поздно и сразу же вспомнил о вчерашнем разговоре. Некоторое время он лежал, стараясь уловить теперешнее свое отношение к неожиданной идее друга.
Пока не попробуешь, не узнаешь, наконец, решил он про себя. Сейчас, вот, позавтракаю и пойду. Проверим Жоркину мысль в деле. Действительно, интересно может получиться.
Умывшись, одевшись и позавтракав чашкой кофе и двумя бутербродами с сыром, хозяин дачи прихватил с собой легкую сумку через плечо, бросил в нее блокнот для записей, шариковую ручку и сигареты, сунул босые ноги в сандалии и отправился на кладбище.
От калитки его дачи до первых могил, если идти по дороге, было около двух километров, и поэтому он пошел напрямик, через пустырь, по одной из тропинок, протоптанной к обиталищу мертвых живыми.
Десятник шел по тропинке, оглядывал просторный загородный горизонт с дальним синеватым леском и редкими клочковатыми облаками над ним и размышлял о том, почему некоторые люди столь охочи до посещения кладбищ.
И ведь не только пожилые, думал он, а и вполне себе жизнеспособные и молодые. Традиция? Любопытство? Затаенный страх перед чертой, которую рано или поздно каждому надо будет перейти? Дань уважения и памяти тем, кто уже там, а не здесь? Но ведь ритуал, не больше. Уважение и любовь нужно испытывать в сердце, а не на могиле. Впрочем, наверное, многим так легче. Своеобразный психологический костыль. Пришел на могилку, посидел, вспомнил. Выпил, наконец…
Восточная сторона городского кладбища, на которую вышел Юрий, пестрела свежими захоронениями. Их было легко узнать по грудам полуувядших цветов, венкам, а также отсутствию крестов и памятников, – родственники и друзья покойных не успели еще полностью оплатить ритуальные услуги.
Миновав по дороге несколько похоронных церемоний, Десятник пересек центральную аллею и вышел к старой, западной части кладбища. Тут его шаг как-то сам собой замедлился, и писатель внимательно огляделся по сторонам.
Он попал в тишину, покой и тень.
Тишина и покой возникали совершенно естественно из-за отсутствия здесь основных производителей шума и суеты – людей. Тень же создавали разросшиеся деревья – в основном многочисленные клены и тополя, посаженные, вероятно, не один десяток лет назад.
Уже через двадцать минут Юрий понял, что Жорина идея оказалась на редкость удачной. Какие только замечательные имена и фамилии, а также их сочетания не попадались ему здесь! Только записывай. Чем он немедленно и занялся, выудив из сумки блокнот и ручку.
Бодягин Пафнутий Ильич. Еще в девятнадцатом веке мужик родился. Надо же… Пафнутий. Так. Егонова. Наталья Павловна. Имя-отчество удачное, а вот фамилия какая-то непонятная. Егонова… Яга? Ладно, запишем на всякий случай. Может, пригодится. Клюшников. Леднев Михаил Игнатьевич. Знавал я, помнится, одного Леднева… Орлова Надежда, Лукьянова Марья Сергеевна, Сидоров. Ну, это общеизвестно. Ага. Вот интересно. Топич Ерофей Казимирович. Родился в 1914-м, умер в 75-м. Шестьдесят один год прожил дядька. Маловато. Имя по нынешним временам довольно экзотическое. И фамилия неординарная. Из западных славян, вероятно. Запишем. Черногорская. Зинаида Афанасьевна. 1912 года рождения. Хороша фамилия! И женщина была красивая, если по фото судить. Надо же, снимок-то неплохо сохранился, хоть и времени прошло черт-те сколько. Беклемишев…
Писатель увлекся. В его воображении уже мелькали обрывки сцен и картин.
Вот роковая красавица Черногорская взволнованно ходит по залу (какому, на фиг, залу? Я что, любовно-исторический роман собираюсь писать? Ладно, пусть просто по гостиной)… по гостиной в ожидании важного известия. Заламывая руки (тьфу!). А тем временем лощеный негодяй Топич… только не Ерофей, конечно, а… Нет, так не пойдет. Это меня куда-то в начало прошлого века заносить начинает. Ладно, дома разберемся. Сейчас еще пяток-другой запишем, и хватит, пожалуй, для первого раза.
Раздвигая кусты, и ныряя под низкие ветви деревьев, он пробирался к давно заброшенным могилам и заполнял уже четвертую страницу блокнота, когда сзади его окликнули:
– Мил человек!
Десятник вздрогнул, едва не выронил из пальцев ручку, и оглянулся.
Не более чем в двух метрах от него стоял, легко опираясь на потемневшую от времени палку с круто, подобно бараньему рогу, изогнутой ручкой, невысокий старик.
Был он одет в совершенно вылинявшие, но чистые джинсы, клетчатую синюю рубаху и потрепанный временем, но, опять же, чистый, темно-серый пиджак. Густые и совершенно белые прямые волосы спускались до плеч и странно гармонировали с пронзительно-синими глазами, строго и в то же время насмешливо глядящими из-под нависших бровей.
– Здравствуйте, – неуверенно сказал Юрий. – Я не слышал, как вы подошли.
– А я и не подходил вовсе, – загадочно промолвила старик. – Но здравствуй и ты. Уж что-что, а здоровье тебе, гляжу, ой как понадобится.
Вот же, черт, с неудовольствием подумал Десятник, принесла нелегкая. И чего ему надо? Терпеть не могу этих стариков и старух, вечно лезущих не в свое дело. Все бы им следить да поучать. Все им не так и неправильно. Все-то им мешают, и всем-то они недовольны. Давно уж о своей душе задуматься надо, так нет – хлебом не корми, дай чужую повоспитывать.
– В каком это смысле? – нахмурился писатель, захлопывая блокнот и, не глядя, засовывая его в сумку.
– Да в прямом, – усмехнулся в седые усы старик, не сводя с Юрия глаз. – Здоровье каждому человеку не помешает. А уж тебе – и подавно.
– Это еще почему?
Он, наконец, спрятал блокнот и ручку и решительно повернулся к собеседнику всем корпусом. Надо заметить, что габаритов писатель Юрий Десятник был весьма внушительных – при росте метр восемьдесят пять и живом весе под сотню килограммов.
Дедуля, однако, ничуть не смутился и продолжал насмешливо, но уже не строго, а, скорее, с оттенком сожаления, глядеть на Юрия.
– Да потому, что дело ты задумал для здоровья опасное, – объяснил старик. – Как бы пожалеть не пришлось. Мертвые не любят, когда их дразнят попусту.
– Ерунда какая-то, – сказал Десятник. – Дразнят… Что вам надо, дедушка? Шли бы своей дорогой. А я уж со своими делами как-нибудь сам разберусь.
– Ну, сам так сам. Мое дело предупредить, а там… Захочешь, – придешь. О, ты посмотри! Никак лиса!
Юрий обернулся.
Никакой лисы, конечно, сзади не было. А когда он повернулся обратно, то не обнаружил и старика. Странный дед исчез беззвучно и бесследно, как ниндзя, что, учитывая его возраст, было весьма удивительно.
Только настрой весь мне сбил… дедуля, подумал Юрий с досадой. Ладно, довольно на сегодня, пожалуй. И так набрал достаточно. А не хватит, можно будет еще прийти.
Работа писателя может показаться стороннему и малосведущему в писательском деле наблюдателю и не работой вовсе.
Сидит человек за компьютером, пишущей машинкой или просто держит на коленях тетрадь и что-то время от времени записывает. Потом встает, ходит по комнате, курит (если, конечно, он подвержен этой дурной привычке), пьет кофе, бессмысленно таращится в окно, ерошит волосы, чешется в разных местах, копается в каких-то книгах или интернете, выходит на прогулку, возвращается, снова садится к листу бумаги или экрану монитора… В общем, совершает массу обыденных, привычных движений.
А в результате этих, иногда малоэстетичных, действий на свет рождается несколько страниц художественного текста.
Текста, который потом заставит читателя плакать, смеяться, размышлять о жизни, или, в конце концов, просто на минутку отвлечет от тех неисчислимых и большей частью нерадостных проблем, которые давят на него в повседневности.
У всякого писателя свои методы работы.
Юрий Десятник предпочитал метод интуитивный. Он садился за компьютер без тщательно проработанного плана, имея в голове лишь приблизительную схему будущего произведения, а в душе – горячее желание родить на свет текст, который было бы не стыдно прочитать самому.
Теперь, когда, благодаря замечательной идее друга Жоры, творческий кризис был успешно преодолен, работа у Юрия пошла. Жена находилась в длительной заграничной командировке; сын после окончания второго курса института укатил с товарищами в конный поход по Алтаю; и писатель, которому никто не мешал, вошел в привычный режим и ежедневно выдавал нагора по четыре-пять страниц нового романа, отвлекаясь только на прогулки к ближайшему продуктовому магазину, приготовление нехитрой пищи и необходимую уборку своего дачного жилья.
Сведения, добытые им на кладбище, очень пригодились. Он не просто знал теперь, как ему назвать того или иного героя, а чувствовал, что с этими как бы «настоящими» фамилиями, именами и отчествами его литературные, выдуманные от начала и до конца персонажи, обретают плоть, становятся яркими и живыми.
В пятницу, после обеда, когда Десятник только-только помыл посуду и собрался немного подремать на веранде перед работой (в комнатах днем было душновато), в дом от калитки настойчиво позвонили. Недоумевая, кто бы это мог быть, Юрий пошел открывать.
За калиткой обнаружился молодой щеголеватый лейтенант милиции в летней – с короткими рукавами – рубашке навыпуск, тщательно отглаженных брюках и новенькой, лихо сдвинутой на затылок, фуражке.
Зеленоватые глаза лейтенанта смотрели доброжелательно и даже весело. Но в руках он держал папку для бумаг из коричневого кожзаменителя, а под рубашкой, справа на ремне, угадывалась пистолетная кобура, недвусмысленно подчеркивая всю серьезность визита представителя власти.
– Вы ко мне? – удивился писатель.
– В том числе и к вам, – подтвердил милиционер.
– Прошу, – Десятник провел лейтенанта на веранду и предложил стул.
– Дело в следующем, – начал милиционер. – Тут у вас позавчера ночью один чудик стрельбу из охотничьего ружья учинил. Слава Богу, никого не ранил… Надо разобраться. Вы позавчера здесь были?
– Да. И вчера, и позавчера, и неделю назад.
– Слышали что-нибудь?
– Нет, – покачал головой Юрий. – Никакой стрельбы не слышал. Я очень крепко сплю. А где стреляли-то? И кто?
– Не очень далеко от вас – на соседней улице. Хозяин одной из дач. Вы ведь писатель?
– Да, – признался Десятник. – А что?
– Я подумал, что вам, как писателю, это может быть интересно. Представляете, мужик заявил, что к нему в дом лез зомби.
– Кто?!
– Зомби, – охотно пояснил лейтенант. – Ну, оживший мертвец, значит. Тут кладбище рядом, вот мужик и… Но самое смешное, что он оказался трезвым! – Кто, зомби?!
– Чувство юмора я уважаю, – чуть улыбнувшись, сообщил представитель закона. – Особенно у писателей. Мужик был трезвый. Ладно, если вы ничего по этому поводу сообщить не можете, я пойду. Служба.
– Рад бы, но… – Юрий развел руками.
Милиционер пожелал творческих успехов, попрощался и ушел.
– Черт-те что, – пробормотал, закрывая калитку, Юрий. Спать ему совершенно расхотелось.
Юрий Десятник считал себя профессионалом. Человеком, способным качественно выполнять свою работу в любых условиях. Так оно обычно и было, но сегодняшний визит милицейского лейтенанта выбил сочинителя из привычной колеи. Промучившись за клавиатурой час, он понял, что работа окончательно застопорилась и решил съездить в город, чтобы сменить обстановку и развеяться.
Предполагая, что в городе наверняка придется с кем-нибудь выпить, за руль он садиться не стал, а отправился к ближайшей остановке автобуса, до которой было десять минут ходу.
Под навесом остановки, пустынной ввиду буднего дня, на скамейке сидели две женщины неопределенного возраста и о чем-то беседовали. На скамейке оставалось свободное место, но Десятник, чтобы не мешать, деликатно остановился в сторонке и закурил, став невольным свидетелем разговора, поскольку голоса у женщин оказались на редкость пронзительными.
– …мертвец, – сказала одна. – Самый настоящий. Представляешь?
– Не может быть, – ахнула вторая.
– Как же не может, если дочка Инны Петровны заикаться стала? До вчерашнего дня нормально говорила, а тут – на тебе. Заикается. С испугу-то.
– А нечего по ночам шляться на кладбище, с неожиданной мстительностью сказала вторая.
– Ой, Рита, ну что ты, в самом деле. Будто сама молодой не была! Где ж девчонке с парнем миловаться-то еще? Дома родители, а там, в старой части, самое то деревья, травка… Лето же сейчас, тепло… – в голосе первой прорезались мечтательные нотки.
– Не пойму я тебя, Света. Рассуждаешь, как… не знаю кто. Молодежь совсем стыд потеряла. Девки с голым пузом ходят по улицам, и хоть бы хны. Позорище сплошное.
– Мода такая.
– Мода… Не мода у них такая, а норов бесстыжий. Ни бога, ни людей не боятся. Вот мертвецов разве что…
– А то мы кого-то боялись по молодости!
– Не знаю, как ты, а я такой не была.
– Это какой же такой? – тихо, но с нажимом осведомилась первая, и Десятник понял, что сейчас начнется обычная бабья свара.
Он уже хотел отойти подальше, но тут подъехал автобус и прервал чуть было не разгоревшуюся ссору.
Город встретил писателя уже изрядно подзабытым шумом, яркими красками и бензиновой духотой. Прослонявшись минут сорок по центральным улицам и не встретив ни единого знакомого, Юра Десятник купил шесть бутылок холодного пива и зашел в редакцию городской газеты, где его все знали и любили, поскольку в городе было всего четыре настоящих писателя, но Десятник пользовался наибольшей популярностью в народе, и газета время от времени с удовольствием публиковала его материалы.
В отделе информации он обнаружил редактора Евгения Маховецкого и фотокорреспондента Николая Хомякова. Оба по случаю жары и планового пропуска номера откровенно скучали, и поэтому явление Десятника и пива было встречено с энтузиазмом.
– Ну, акулы пера, что нового? – задал провокационный вопрос Юрий, когда первая жажда была утолена.
– Смеешься? – лениво осведомился фотокор Хомяков, откидываясь на спинку стула. – Лето. Жара. Пыль. Вот и все новости.
– Ну почему же, – возразил коллеге Маховецкий. Есть одна интересная новостишка. Только не знаем еще, как ее правильно подать.
– А что так? – удивился Десятник, зная профессиональную всеядность братьев-журналистов.
– А, – махнул рукой Хомяков. – Фигня полная. Как всегда летом. Крыша у людей от жары и безделья едет, вот и плетут невесть что. Живые мертвецы им мерещатся, понимаешь.
– Как, как? – заинтересовался Юрий. – Ну-ка, расскажи.
– Облом, – сказал фотокор. – Брешут люди.
– Пива больше не дам, – пригрозил писатель. У меня в сумке еще три бутылки, между прочим.
– Это шантаж, – заявил Хомяков. – Ладно, слушай.
И он рассказал то, о чем Юрий сегодня уже слышал, но не в таких подробностях.
Якобы, позавчера ночью к некоему гражданину, проживающему в том же дачном поселке, что и Юрий, привиделось, что в его дом лезет живой мертвец. Гражданин устроил стрельбу из охотничьего ружья и насмерть перепугал соседей, которые, не долго думая, вызвали милицию.
– Ну, повязали мужика, конечно, – живо рассказывал, вошедший во вкус фотокорреспондент. – Так он трезвый оказался, представляешь? Но самое интересное, что на кустах нашли обрывки какой-то совсем ветхой одежды. Мне знакомый мент из УВД рассказывал. Но там ведь у вас бомжи шляются. Особенно летом. Так что, все объяснимо. Иного бомжа от живого мертвеца и не отличишь. И еще не известно, кто лучше выглядит. Ну вот. А вчера ночью вторая история приключилась. Девчонка с парнем решили на кладбище приятно время провести. Ну и, вроде как, в самый интересный момент на них из кустов тоже мертвец вышел. Парень, извини за неаппетитные подробности, об…рался, а девчонка заикаться стала. Такие, вот, дела. – Хомяков замолчал и выразительно покосился на сумку с пивом.
Домой на дачу писатель вернулся поздно на такси и в состоянии изрядного подпития. В редакции пивом они, разумеется, не ограничились, перебравшись с окончанием рабочего дня в ближайшее открытое кафе в парке, который находился прямо через дорогу. В кафе им попались еще несколько старых знакомых, и веселье по случаю встречи и пятничного вечера продолжилось до самого закрытия.
Позже Юрий и сам не мог понять, отчего его потянуло вернуться на дачу, хотя он вполне мог бы остаться ночевать в городе. Но то, что он поддался интуиции и вернулся, не только предопределило все последующие, происшедшие с ним события, но и ощутимо изменило мировоззрение сочинителя.
В половине первого ночи, расплатившись с таксистом, Десятник вышел из машины и нетвердой походкой направился к своей калитке. За его спиной развернулось и уехало в сторону города такси. Свет фар на секунду выхватил из темноты калитку и часть забора, метнулся по кустам и пропал. Писателя окружила ночь.
Впрочем, свет ему был и не нужен, поскольку он знал здесь наизусть буквально каждую пядь земли. Доставая на ходу из сумки ключи, Десятник приблизился к калитке, оперся на нее правой рукой… и чуть не упал, когда металлическая дверца легко распахнулась внутрь.
Ничего себе. Я что, калитку не закрыл? Да нет, вроде, закрывал. Хотя с моей рассеянностью… Или… Блин, неужто воры? Брать у меня, конечно, особо нечего, но вот компьютер… И даже не сам компьютер, а та информация, которая в нем…
Он закрыл за собой калитку и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что окно в его кабинете слабо мерцает каким-то отраженным и очень знакомым светом, как будто кто-то сидит за включенным компьютером…
Сын, что ли вернулся? Или жена? Странно. Без предупреждения… На них не похоже.
Стараясь держаться по возможности ровно, Десятник прошел по садовой дорожке и поднялся на веранду.
И тут же почуял запах.
Так пахнет разрытая земля и старые, пролежавшие невесть сколько лет в отсыревшем подвале или сарае, вещи.
Чувствуя, как стремительно выветривается из головы хмель и, одновременно с этим ощущая настоятельное желание немедленно покинуть дачу с наивозможной скоростью, Десятник, сглотнул набежавшую горькую слюну и взялся за дверную ручку.
В конце концов, это его дом, и непрошеным гостям, кем бы они ни были, с этим придется считаться.
Дверь отворилась, и писатель вступил в прихожую.
Внутри дома запах чувствовался еще сильнее и, кроме этого, привычный слух тут же уловил негромкие и очень характерные звуки, – кто-то в кабинете довольно сноровисто печатал на компьютерной клавиатуре.
Юрий Десятник, хоть и занимался сугубо мирной и малоконфликтной профессией, в молодости неоднократно попадал в весьма опасные ситуации и всегда выходил из них с честью, потому как по природе своей был человеком не робкого десятка и умел побороть страх. Вот и теперь, стараясь не обращать внимание на слабость в ногах и бешено колотящееся сердце, он в три шага пересек прихожую, рванул на себя дверь в кабинет… и прирос к порогу.
Запах плесени и сырой земли. Светящийся экран монитора. Зажженная свеча на столе.
И трое в комнате.
Двое у стола на диване и один за компьютером.
В полутьме, как следует не разглядеть, но сразу видно, что с ними что-то не так. С ними что-то совсем не так…
Лохмотья полуистлевшей одежды едва прикрывают, до костей съеденные могильным гниением, тела. Лысые, плотно обтянутые высохшей кожей черепа, с которых свисают длиннющие и редкие остатки волос, скалятся безгубыми ртами и молча таращатся на вошедшего пустыми и черными провалами глазниц.