Страшилки

Лестница на чердак была узкой и скрипучей. Каспар поднимался по ней медленно, держась за перила, которые шатались под его рукой. Наверху было темно, и ему пришлось нащупать выключатель. Лампочка загорелась, заливая чердак тусклым жёлтым светом. Каспар огляделся.

Чердак был большим, с покатой крышей, и в нём пахло пылью, деревом и чем-то ещё — чем-то старым и забытым, словно время здесь остановилось много лет назад. Вдоль стен стояли коробки, сундуки, старые стулья с отломанными ножками, чемоданы, обвязанные верёвками, и множество других вещей, назначение которых Каспар не мог определить с первого взгляда. В углу стояла старая швейная машинка, покрытая паутиной. На балках висели связки сушёных трав и старые лампы. Всё было покрыто толстым слоем пыли, и когда Каспар шагнул вперёд, пыль поднялась в воздух, заставив его чихнуть.

Он начал исследовать. В первой коробке оказались старые книги — потрёпанные, с пожелтевшими страницами, некоторые без обложек. Каспар перелистал несколько, но они были слишком скучными — какие-то справочники и учебники, которые его не заинтересовали. Во второй коробке были ёлочные украшения — стеклянные шары, фигурки животных, гирлянды, которые уже не горели. В третьей коробке лежала одежда — старая, вышедшая из моды, с запахом нафталина.

Каспар уже начал думать, что мама была права и на чердаке действительно нет ничего интересного, когда его взгляд упал на маленький сундук в самом дальнем углу. Он был не таким, как остальные — не картонный, а деревянный, обитый металлическими полосками, с замысловатым замком. Каспар подошёл к нему и попробовал открыть. Замок поддался не сразу, но после нескольких попыток крышка откинулась с тихим скрипом.

Внутри лежала шкатулка. Она была небольшой, размером с ладонь взрослого человека, и сделана из тёмного дерева, покрытого резьбой. На крышке был вырезан узор — странный, замысловатый, похожий на спираль или лабиринт. Каспар провёл пальцем по резьбе и почувствовал, что дерево тёплое, словно шкатулка только что лежала в чьих-то руках.

Он открыл её. Внутри, в бархатном углублении, лежали пуговицы. Много пуговиц — разных размеров, форм и цветов. Были среди них круглые и квадратные, большие и маленькие, металлические и пластмассовые, стеклянные и деревянные. Были пуговицы с двумя отверстиями, с четырьмя, с одним и даже совсем без отверстий — с ушком на обратной стороне. Они переливались всеми цветами радуги, и когда Каспар пошевелил их пальцем, они зазвенели, словно маленькие колокольчики.

Мальчик начал перебирать их. Он выкладывал пуговицы на ладонь, рассматривал каждую, пытался представить, откуда она взялась. Вот пуговица из перламутра, переливающаяся нежно-розовым и голубым. Вот пуговица из тёмного металла, тяжёлая и холодная, с выгравированным на ней цветком. Вот пуговица из дерева, покрытая лаком, с двумя дырочками, похожими на глаза. Вот маленькая пуговица из синего стекла, прозрачная, как капля воды.

И вдруг его взгляд упал на одну пуговицу, которая отличалась от всех остальных. Она была сделана из чёрного стекла — гладкого, блестящего, такого тёмного, что казалось, будто она поглощает свет. Она была круглой, с четырьмя отверстиями, расположенными квадратом. Но самое странное было в том, что она выглядела как глаз. Каспар не мог объяснить почему, но когда он смотрел на неё, ему казалось, что она смотрит в ответ. В ней было что-то живое, что-то внимательное, что-то... голодное.

Он взял её в руки. Пуговица была холодной, словно её только что вынули из морозилки. Каспар поднёс её к свету, пытаясь разглядеть, что внутри, но чёрное стекло было непроницаемым. Он видел только своё отражение — искажённое, странное, словно он смотрел на себя из глубины колодца.

Мальчик положил пуговицу обратно в шкатулку и закрыл крышку. Ему вдруг стало не по себе. Чердак, который только что казался интересным и загадочным, теперь казался тёмным и зловещим. Тени в углах словно шевелились, и Каспару показалось, что он слышит тихий шёпот — но, обернувшись, увидел только старые коробки и пыль.

Он взял шкатулку с собой. Не потому, что хотел, а потому, что чувствовал, что не может её оставить. Словно она ждала его, словно она хотела, чтобы он её нашёл.

Вечером Каспар сидел в своей комнате и снова перебирал пуговицы. Он выложил их на стол, разложил по цветам и размерам, пытаясь найти среди них какую-то систему. Но система не находилась. Пуговицы были случайным набором — словно кто-то собирал их много лет, беря отовсюду, где мог найти. Каспар попытался представить, кто мог быть этим коллекционером. Может быть, его прабабушка? Или кто-то ещё, кто жил в этом доме до них? Он спросил у мамы, но она только пожала плечами и сказала, что не помнит никакой шкатулки с пуговицами.

Когда пришло время ложиться спать, Каспар убрал пуговицы обратно в шкатулку и поставил её на полку. Он надел пижаму — синюю, в мелкий белый горошек, с пуговицами на рубашке. Пуговицы были обычные, пластмассовые, белые. Он застегнул их все, забрался в кровать и выключил свет.

Ночью он проснулся от странного ощущения. Сначала он не понял, что его разбудило. В комнате было темно, только луна светила в окно, отбрасывая на пол серебристые полосы. Было тихо — так тихо, что Каспар слышал, как стучит его собственное сердце. Он лежал неподвижно, пытаясь понять, что не так.

И тут он почувствовал это. Что-то шевельнулось на его груди. Он опустил глаза и в лунном свете увидел, что верхняя пуговица на его пижаме... расстегнулась. Сама. Он не трогал её. Он был уверен, что застегнул все пуговицы перед сном. Но теперь она была расстёгнута, и ткань пижамы слегка разошлась, открывая кожу.

Каспар замер. Он хотел протянуть руку и застегнуть пуговицу, но что-то его остановило. Может быть, страх. Может быть, любопытство. Он лежал неподвижно и смотрел на пуговицу, словно ожидая, что она сделает что-то ещё.

И она сделала. Вторая пуговица — та, что была ниже — тоже расстегнулась. Медленно, словно невидимые пальцы потянули за край ткани. Каспар слышал тихий звук — словно кто-то очень осторожно вытягивал нитку из ткани.

А потом он услышал смех. Тихий, едва уловимый, словно доносившийся из другой комнаты или из другого мира. Смех был детским — высоким, звонким, но в нём было что-то неправильное. Что-то холодное. Что-то, от чего у Каспара по спине побежали мурашки.

Он резко сел в кровати и включил свет. Комната была пуста. Никого не было — ни под кроватью, ни в шкафу, ни за шторой. Пуговицы на пижаме были расстёгнуты — две верхние, — но больше ничего не произошло. Каспар застегнул их дрожащими пальцами и сидел в кровати, прислушиваясь. Смех больше не повторялся. Было тихо.

Он не спал всю ночь. Сидел, прижавшись спиной к подушке, натянув одеяло до подбородка, и смотрел на дверь. Ему казалось, что кто-то стоит за ней, что кто-то ждёт, когда он заснёт, чтобы снова приняться за своё дело. Но дверь не открывалась, и никто не входил. Только луна медленно двигалась по небу, и тени на стенах меняли форму.

Утром Каспар встал разбитым и уставшим. Он подошёл к полке, где стояла шкатулка, и открыл её. Пуговицы были на месте — все, кроме одной. Чёрная стеклянная пуговица, похожая на глаз, исчезла. Каспар перерыл всю шкатулку, высыпал пуговицы на стол, проверил каждую — но чёрной пуговицы нигде не было.

Он обыскал всю комнату. Заглянул под кровать, в шкаф, в ящики стола. Пуговицы нигде не было. Она просто исчезла — словно её никогда и не было.

Каспар спустился вниз, в кухню, где мама готовила завтрак. Он хотел рассказать ей о том, что случилось ночью, но не знал, как начать. «Мама, моя пуговица расстегнулась сама»? «Мама, я слышал смех»? Это звучало бы глупо. Мама решила бы, что он слишком много фантазирует или что ему приснился кошмар.

Но когда он сел за стол, он заметил что-то странное. На маминой блузке не было пуговиц. Вместо них были дырочки — маленькие, аккуратные, словно пуговицы были не оторваны, а... исчезли. Каспар посмотрел на папу, который читал газету за столом. На его рубашке тоже не было пуговиц. И на куртке, которая висела на крючке у двери. И на пальто в прихожей.

Он встал и пошёл по дому, заглядывая во все комнаты. Везде было одно и то же: пуговицы исчезли. С подушек, с наволочек, с чехлов на мебели, с одежды в шкафах. Даже с пульта от телевизора — маленькие кнопки-пуговицы, которые были там, куда-то делись. Мама заметила это только через час, когда начала одеваться на работу.

— Странно, — сказала она, вертя в руках блузку. — Куда все пуговицы подевались? Я же только вчера их пришивала.

— Может, ты забыла? — предположил папа, но и он выглядел озадаченным, обнаружив, что его любимая рубашка осталась без единой пуговицы.

Каспар молчал. Он знал, что это не совпадение. Пуговицы исчезли по всему дому — и это началось после того, как он принёс шкатулку с чердака. После того, как он нашёл чёрную пуговицу, похожую на глаз. После того, как она исчезла из шкатулки.

Он вернулся в свою комнату и снова открыл шкатулку. Пуговицы лежали там, как и раньше — разноцветные, разные, но теперь их было на одну больше. Каспар пересчитал. Да, на одну больше. Он высыпал их на стол и начал перебирать, пытаясь найти ту, которой раньше не было.

И нашёл. В самом низу, среди крупных металлических пуговиц, лежала маленькая белая пуговица. Каспар взял её в руки. Она была пластмассовой, с четырьмя отверстиями, точно такая же, как пуговицы на его пижаме. Но маленькая. Очень маленькая — размером с горошину.

Он посмотрел на свою пижаму, которая лежала на стуле. Верхняя пуговица была на месте, но... Каспар поднёс к ней маленькую пуговицу из шкатулки. Они были одинаковыми. Не просто похожими — идентичными. Словно маленькая пуговица была копией той, что была на его пижаме. Уменьшенной копией.

И тут Каспар понял. Пуговицы не просто исчезли. Они были собраны. Кем-то — или чем-то — что коллекционировало пуговицы. И теперь в шкатулке появилась новая — копия его собственной пуговицы. Словно кто-то отметил её. Словно кто-то сказал: «Эта пуговица — следующая».

Каспар похолодел. Он вспомнил чёрную пуговицу, похожую на глаз. Она исчезла из шкатулки — и появилась на его пижаме? Нет, на его пижаме были обычные пуговицы. Но чёрная пуговица... может быть, она была не просто пуговицей. Может быть, она была... наблюдателем. Соглядатаем. Тем, кто смотрел за ним, кто выбрал его, кто решил, что его пуговицы — следующие.

Он закрыл шкатулку и засунул её в ящик стола, подальше. Потом оделся — в футболку и джинсы, без пуговиц, насколько это было возможно. Молния на джинсах была металлической, но это была не пуговица. Каспар надеялся, что молнии не считаются.

Весь день он был сам не свой. В школе он то и дело проверял, на месте ли пуговицы на его одежде — но он специально надел вещи без пуговиц. Дома он ходил за мамой по пятам, словно надеясь, что она защитит его от чего-то, чего он сам не мог назвать. Мама решила, что он заболевает, и измерила ему температуру. Температуры не было.

Ночью Каспар лёг в кровать, натянув одеяло до самого подбородка. Он не стал надевать пижаму — вместо неё он надел старую футболку без пуговиц и спортивные штаны на резинке. Он лежал в темноте, прислушиваясь к каждому звуку, и ждал.

Сначала было тихо. Потом он услышал тихий шорох — словно что-то маленькое и лёгкое двигалось по полу. Он замер, боясь даже дышать. Шорох приблизился к кровати. Каспар почувствовал, как что-то коснулось края одеяла — легонько, словно пальцем. Он зажмурился и натянул одеяло ещё выше, закрывая голову.

Шорох продолжался. Что-то кружило вокруг кровати, словно искало вход. Каспар слышал тихое постукивание — словно маленькие ноготки стучали по полу. Потом раздался тихий смех — тот же самый, что он слышал прошлой ночью. Детский, звонкий, но холодный.

Он лежал под одеялом, свернувшись в клубок, и ждал. Смех стих. Шорох прекратился. Каспар не знал, сколько прошло времени — может быть, минуты, может быть, часы. Но в какой-то момент он понял, что всё стихло. Он осторожно высунул голову из-под одеяла.

В комнате было темно, но лунный свет проникал через окно. Каспар осмотрелся. Всё было на месте. Дверь закрыта, шкаф закрыт, окно закрыто. И тут он увидел это.

На полу, у самой кровати, лежала пуговица. Маленькая, белая, пластмассовая — точно такая же, как те, что были на его пижаме. Но не его. Она была слишком маленькой. Размером с горошину. Такая же, как та, что появилась в шкатулке.

Каспар смотрел на неё, не смея пошевелиться. Пуговица лежала неподвижно, но ему казалось, что она смотрит на него. Что она ждёт. Что она говорит ему: «Мы ещё не закончили».

Утром он первым делом бросился к шкатулке. Он открыл ящик стола, достал её, открыл крышку. Пуговицы были на месте — все, кроме одной. Маленькая белая пуговица, которая появилась вчера, исчезла. Вместо неё в шкатулке лежала новая — чёрная, стеклянная, с четырьмя отверстиями. Та самая пуговица, похожая на глаз. Она вернулась.

Каспар захлопнул шкатулку и отбросил её от себя. Она упала на пол, крышка открылась, и пуговицы рассыпались по полу — десятки, сотни маленьких кружочков, переливающихся в утреннем свете. Но Каспар не стал их собирать. Он выбежал из комнаты и спустился вниз, к родителям.

Он рассказал им всё. Про чердак, про шкатулку, про чёрную пуговицу, про то, как пуговицы расстёгивались сами, про смех, про исчезнувшие пуговицы по всему дому, про новую пуговицу в шкатулке. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, боясь, что они не поверят, боясь, что они решат, что он сошёл с ума.

Мама и папа слушали молча. Когда он закончил, они переглянулись. Мама присела рядом с ним и обняла его.

— Каспар, — сказала она мягко. — Ты, наверное, перенервничал. Все эти пуговицы... может быть, ты сам их куда-то переложил и забыл? А ночью тебе просто приснился плохой сон.

— Но пуговицы по всему дому! — воскликнул Каспар. — Они же исчезли! Ты сама видела!

— Да, — согласилась мама. — Но, может быть, это я их куда-то убрала и забыла. Или папа. Взрослые тоже иногда забывают вещи.

Папа кивнул.

— А шкатулка... — продолжила мама. — Может быть, её кто-то оставил на чердаке много лет назад. Может быть, это чья-то коллекция. Но она не может быть... живой. Пуговицы не могут расстёгиваться сами. И смех... это, наверное, был скрип дома. Старые дома всегда скрипят.

Каспар слушал их и понимал, что они не верят. Они хотели верить, что всё в порядке, что это просто детские страхи, что нет ничего сверхъестественного. Но он знал, что они ошибаются. Он знал, что видел и слышал.

Он вернулся в свою комнату и собрал пуговицы с пола. Он сложил их обратно в шкатулку — все, кроме чёрной. Чёрную пуговицу он взял в руки и долго смотрел на неё. Она была холодной и гладкой, и ему казалось, что она пульсирует — едва заметно, словно сердце.

Он отнёс шкатулку обратно на чердак. Он поставил её в тот самый сундук, где нашёл, и закрыл крышку. Потом спустился вниз и плотно закрыл дверь на чердак. Он надеялся, что если вернуть шкатулку туда, откуда она пришла, всё закончится. Что пуговицы перестанут исчезать. Что смех прекратится.

Но он ошибался.

Этой ночью он снова проснулся от того, что пуговица на его пижаме — он всё-таки надел пижаму, потому что не мог найти футболку без пуговиц — расстегнулась сама. Он лежал неподвижно, чувствуя, как вторая пуговица расстёгивается следом. И снова услышал смех — тихий, звонкий, издевательский.

Он не стал включать свет. Он просто натянул одеяло на голову и лежал так до утра, дрожа от страха. Он знал, что шкатулка на чердаке, что он вернул её, но пуговицы всё равно исчезали. Значит, дело было не в шкатулке. Дело было в чём-то другом.

Может быть, в чёрной пуговице. Он оставил её у себя — в кармане пижамы. Может быть, именно она была ключом. Может быть, она была тем, что связывало шкатулку с ним. И пока она у него, пуговицы будут исчезать. Пока она у него, кто-то будет приходить ночью.

Утром он достал чёрную пуговицу из кармана. Она была там — холодная, гладкая, похожая на глаз. Каспар смотрел на неё и думал: что делать? Выбросить? Но куда? Если он выбросит её, может быть, кто-то другой найдёт её. Может быть, кто-то другой начнёт терять пуговицы. А может быть, она вернётся к нему — как вернулась в шкатулку.

Он решил закопать её. В саду, глубоко в земле, где никто не найдёт. Он взял лопатку и вышел в сад. Выкопал ямку под старым деревом, положил туда чёрную пуговицу, засыпал землёй и притоптал ногами. Потом вернулся в дом и попытался забыть обо всём.

Несколько дней ничего не происходило. Пуговицы на его одежде оставались на месте. По ночам он спал спокойно — или почти спокойно, потому что всё равно натягивал одеяло до подбородка и прислушивался к каждому звуку. Но смех не повторялся. Пуговицы не расстёгивались. Каспар начал думать, что всё закончилось.

Но потом, на пятый день, он нашёл на подоконнике в своей комнате маленькую белую пуговицу. Она лежала на самом видном месте — словно кто-то положил её туда специально, чтобы он увидел. Каспар взял её в руки. Она была точно такой же, как пуговицы на его пижаме. Но маленькой. Очень маленькой.

Он выбросил её в окно. Она упала в траву и исчезла из виду. Но на следующий день он нашёл ещё одну — на своей подушке. И ещё одну — в кармане куртки. И ещё одну — в школьном рюкзаке. Маленькие белые пуговицы появлялись повсюду, словно кто-то играл с ним, словно кто-то напоминал ему: «Я здесь. Я не ушёл. Я жду».

Каспар перестал спать без одеяла. Он натягивал его до самого носа, заворачивался в него, словно в кокон, и лежал так всю ночь, боясь пошевелиться. Он знал, что где-то там, в темноте, кто-то ждёт. Кто-то, кто коллекционирует пуговицы. Кто-то, кто уже забрал все пуговицы в доме. Кто-то, кто теперь ждёт его единственную пуговицу — ту, что осталась на его пижаме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.