- -
- 100%
- +
Глава
3: Правда
и
скандалы
В тринадцать лет я поступил в шестой класс колледжа в 16-м округе Парижа. Это было небольшое частное католическое учебное заведение в районе
Трокадеро.
Вход был через высокие зелёные ворота во внутренний двор. Главное здание в глубине имело четыре этажа. Здесь учились дети из разных социальных слоёв мне это нравилось больше, чем окружение детей дипломатов. Я стал реже видеться с Адель, поскольку после уроков возвращался с
одноклассниками.
В середине года одна ученица из моего класса украла мой кошелёк из раздевалки, забрав несколько евро. Хотя она сама признала это в кабинете директора, мать почему-то решила, что кража дело рук другой девочки, Люси.
Она так поверила в свою выдумку, что пришла после уроков, чтобы ей указали на эту девочку. Увидев Люси, мать устроила ей скандал. Я наблюдал за этим с отвращением. Мне было невыносимо стыдно за эту сцену у колледжа, да ещё в мой первый год обучения.
Через несколько месяцев отец вызвался сопровождать школьную экскурсию. Я представил ему ту самую Люси. Она взглянула на нас и пробормотала:
«Кажется, мне не стоило сегодня приходить» — боялась новых нападок со стороны моего второго родителя. Позже она призналась, что даже не рассказала семье о произошедшем.
Я посещал уроки катехизиса и по собственному желанию принял первое причастие в конце года.
С этого момента скандалы с матерью участились, становясь ежедневными. Поводом для конфликта могло стать что угодно: громкий звук телевизора, неприготовленный вовремя ужин. Споры длились часами, перескакивая на темы домашних занятий, отца, моих книг или мест отдыха с ним.
Неделя делилась между уроками в колледже и домашними занятиями у
матери. Каждый вечер два, а потом и четыре часа дополнительных уроков. В среду утром колледж, после обеда ещё два часа занятий у неё.
В выходные: два часа уроков утром в субботу и воскресенье. В субботу днём я навещал тётку, а вечером она с мужем приходили к нам они боялись, что, если мы останемся с матерью одни, вечер закончится ссорой. В воскресенье после занятий мы шли в ресторан на обед, а затем я снова проводил день с матерью.
Все было устроено так, чтобы сократить время наедине с ней и избежать
прямых конфликтов. Заодно её сестра демонстрировала: «благодаря ей» мать может спокойно общаться с сыном. Тётка вновь примеряла роль
«спасительницы».
Ссоры чаще вспыхивали по будням, вечером после домашних уроков, когда мы оставались одни. Нередко я оказывался в пижаме на лестничной
площадке после особенно жарких разборок.
По субботам мы иногда всё же ходили с матерью Элен в кино в аквабульварском кинотеатре в 15-м округе. Скандалы начинались, когда мы ждали такси обратно.
Помню, как она, увидев у меня в ухе наушник, набросилась на улице с криком: «Опять твой отец на телефоне?!» Я рассмеялся и показал ей MP3-плеер я просто слушал музыну в ожидании такси, а не звонил отцу. На это ей уже нечего было ответить.
В тот период мать снова стала твердить, что отец её очерняет во время моих выходных у него. На деле же она обвиняла его в том, что делала сама — классический пример психологического «эффекта зеркала» или инверсии ролей. К тому же она никогда не присутствовала при наших встречах с отцом, так что её домыслы были чистой ложью.
Места поездок с матерью или тёткой от меня намеренно скрывали лишь бы отец не узнал. Я узнавал о направлении отпуска только в день вылета, да и то по табло в аэропорту.
Из-за этого случались курьёзы с одеждой. Как-то на Антильских островах при +32°C у меня не оказалось шорт, а в Норвегии при +12°C пришлось срочно покупать тёплую куртку. Раз не знал маршрута не мог собрать чемодан.
Годы спустя за ресторанным ужином тётка Жизель открыто признала: это делалось специально, чтобы отец не знал, куда я лечу, хоть я и был несовершеннолетним. Её ничуть не смущало, что он так и не узнал моих отпускных маршрутов. Мать, сидевшая рядом, даже после её признания продолжала всё отрицать.
Новшеством того года стали визиты к психологам. Каждые два месяца меня водили к новому я объездил пол-Парижа (16-й, 15-й, 17-й, 8-й, 7-й округа), встречая одинаковое количество мужчин и женщин. Как мать их находила загадка.
Сеансы были по средам после домашних уроков. Я ходил один и по дороге звонил отцу. На приёмах мне никогда не о чем было говорить.
Однажды я попросил мать сопроводить меня. Ответ был категоричным: «Я не пойду, я же не сумасшедшая». Приятно, конечно, в четырнадцать лет слышать от матери, что ты псих.
Иногда сеансы отменялись. Мать просила репетиторов занять меня чем-нибудь мы готовили или гуляли. Это проходило без эксцессов.
А вот выходные у отца всегда были прекрасны. В тот год отец помог мне подготовить доклад о Древнем Египте.
Летние каникулы я провёл с матерью в круизе из Венеции. Зайдя в каюту, я тут же схватил телефон, чтобы сообщить отцу о прибытии. Разразился
скандал она запрещала этот звонок. Попыталась вырвать аппарат, но я выскользнул в коридор.
Мать бросилась вдогонку, затем резко замерла. Обернувшись, я
расхохотался: в пылу борьбы она выскочила босиком, забыв ключ от каюты. Дверь захлопнулась, и ей пришлось в таком виде идти на ресепшен за дубликатом.
В пятом классе атмосфера не изменилась. Но теперь мобильник мне вовсе запретили боялись общения с отцом.
После уроков я искал телефон-автомат, звонил ему и диктовал номер будки, чтобы он перезванивал так экономнее. Та же история повторялась утром,
когда тётка подвозила меня к школе. Домашний телефон тоже не был выходом: мать всегда находила способ сорвать разговор.
В том году в школе начали факультатив по латыни. Мать наложила вето, объявив предмет бесполезным. Почему осталось загадкой. Да и мне самому язык не был интересен.
С датами встреч с отцом мать теперь не путалась. Время его приезда соблюдалось, правда, с переменными опозданиями.
На том Рождестве я не видел бабушку по матери. Отец удивился: хоть мы редко встречались в году, праздник традиционно отмечали у неё, хотя она, как я позже понял, терпеть не могла христиан. Оказалось, она уже умерла.
Как-то тётка попросила помочь разобрать бабушкиной кабинет он находился напротив её клиники на первом этаже жилого дома близ авеню Мазар.
Объяснила, что бабушка «больше не вернётся», и теперь она «в доме отдыха». Мы готовили мебель для вывоза коммунальными службами, за что мне заплатили сорок евро. Правду, как всегда, скрыли.
Через несколько дней к нам переехал бабушкин старый пудель, вскоре скончавшийся от старости. Пёс не ужился с нашим спаниелем и котом. Мне сказали, что его некому держать ведь бабушка «в доме отдыха». Про себя я гадал: долго ещё меня будут считать дураком?
Позже объявили о поездке на юг Франции на Троицу мы с матерью, тёткой и бабушкиным псом должны были разобрать её загородный дом под Каннами, куда она «тоже не вернётся».
Вылет назначили на вечер пятницы. В аэропорту нас провожал сожитель матери. В аэропорту Шарль де Голль тётка обнаружила, что мать перепутала
аэропорты мы должны были вылетать из Орли. Самолёт мы уже не успевали. Между сёстрами вспыхнула ссора, и мать в сердцах отказалась лететь.
Мы с тёткой и собакой на аэропортовом шаттле добрались до нужного терминала, купили новые билеты на последний рейс в 23:30. Но тут выяснилось, что нет переноски для пса. Пришлось срочно покупать.
В Ницце взяли машину напрокат. Подъехав к бабушкиному дому глубокой ночью, с удивлением обнаружили, что код домофона сменили. Нового тётка, конечно, не знала.
В два часа ночи начались поиски отеля, где пускают с собаками. К счастью, свободные номера нашлись сразу. Гостиница оказалась комфортной, и мы мгновенно заснули.
Утром с помощью соседа попали в подъезд и узнали новый код. Приступили к разбору гардеробов на очистку квартиры отдавалось три дня. Работы
хватало: куча старых вещей, мебель, требующая разборки.
Не прошло и часа, как тётка позвала меня: её мобильник не включался. В одиннадцать утра мы отправились искать салон SFR. В итоге она купила новый телефон и дозвонилась матери.
Та, мучимая чувством вины, хотела срочно вылететь к нам, сожалея о вчерашнем капризе. Тётка её отговорила. Днём она решила сводить меня в музей развеяться перед вечерним штурмом мебели, чтобы успеть к концу выходных.
Мать в это время начала встречаться с неким Пьером-Андре высоким седеющим мужчиной с худым лицом. Он работал возле Елисейских Полей, имел двух тридцатилетних детей. Мы сталкивались пару раз, но взаимной симпатии не возникло.
Как-то, шаля, я залез в её телефон и обнаружил, что номер отца сохранён под именем «Сатана». Это меня глубоко шокировало.
Ссоры с матерью возникали где угодно дома, на улице. Уличные спектакли были особенно эффектны: она переходила на другую сторону и продолжала орать мне свои претензии через дорогу, гордо удаляясь. Мне казалось, она сама выставляет себя на посмешище в своём 16-м округе ведь моим районом был 13-й.
В тот год психологи менялись часто. Я ходил на сеансы, как на скучные дополнительные занятия, без интереса.
Однажды мать сказала, что мы зайдём в Fnac за компьютерными играми, а потом к её подруге на аперитив. После магазина мы вошли в роскошный дом.
Нас встретила женщина, показала комнату для ожидания. Я понял, что это не подруга, а какой-то специалист, но кто именно было неясно. Мать уткнулась в бумаги, что-то писала, не глядя на меня. Через момент нас пригласили в
кабинет. Она представилась психологом и спросила о цели нашей сегодняшней встречи.
Мать молча протянула ей стопку только что исписанных листов, заявив, что там всё объяснено. Психолог посмотрела на нас и ответила, что устное
объяснение было бы проще.
Я взял слово, заявив, что не подозревал о визите к психологу мать говорила о бокале вина у подруги. И добавил, что, если бокала не будет, я уйду.
Психолог удивлённо подняла брови: «Никакого бокала сегодня не планировалось». Я натянул куртку, поднялся и вышел. Не знаю, что она
сказала матери, которая позже спустилась ко мне вниз, чтобы ехать домой. Больше я эту женщину не видел.
Вскоре я начал посещать другого психолога у Трокадеро опять-таки без всякого желания.
В конце концов я перестал ходить на сеансы. Психолог звонил матери, сообщая о моих прогулах. Та заявила: если не хочешь посещать объяснись с ним сам по телефону. Я отказался начисто зачем оправдываться за навязанные встречи? Когда мать набрала номер и сунула мне трубку, я перерезал шнур ножницами. Точка. Мать смотрела на меня ошарашенно, но разговор не состоялся.
Летние каникулы: неделя у подруги на юге Франции, затем неделя в Турции с матерью. Последняя прошла в жуткой атмосфере она не прекращала поливать отца грязью. Скандалы вспыхивали ежедневно.
В восьмом классе у меня появился мобильник, и телефонные будки для звонков отцу стали не нужны. Почему мать вернула мне телефон осталось загадкой.
Домашние скандалы усиливались. Несколько раз я приходил в колледж без голоса сорвал его в ночных криках. В другие дни являлся измотанным: мать, не в силах остановиться, отправляла меня ночевать к своим друзьям. Там мне приходилось спать на полу «чтобы не испортить диван». Ни мать, ни тётка не видели в этом ничего предосудительного.
Глава
4:
Переезд
к
отцу
После пятнадцатилетия я написал письмо в суд по семейным делам с просьбой разрешить мне жить с отцом.
В конце учебного года мне назначили встречу с судьёй. Мать забрала меня с уроков в пятницу, и мы поехали в суд с её сожителем.
Судья дородный мужчина с круглым лицом при моём входе сказал: «Твоя мать нарисовала тебя исчадием ада. Хочу составить собственное мнение». Мнение сложилось быстро: через сорок пять минут я выходил из кабинета, получив указание «подождать три недели перед переездом к отцу».
В тот вечер мать сохраняла спокойствие, но на следующий день всё взорвалось. После обычного дня с тёткой я вернулся домой и скандал начался под предлогом, что я «не успел накрыть на стол».
Она не пережила моего решения. Оскорбления лились рекой. Она кричала:
«Будь ты моей подругой, я бы плюнула тебе в лицо!», «Ты предал меня, донёс судье, ты второй отец!» и заодно «второй Гитлер». Раз уж пошла такая пьянка, мелочиться не стоило.
Я парировал каждое обвинение. В конце концов она схватила телефон, позвонила своему другу Пьеру-Александру и потребовала, чтобы тот пришёл
«проучить» меня, а то и дать пощёчину.
Я решил уйти. Если бы сожитель матери попытался применить силу, это неминуемо привело бы к драке.
На улице я тут же позвонил отцу, подробно всё рассказал. Он велел не оставаться одному и дожидаться его у кого-то из одноклассников. Первая подруга, жившая в двух кварталах, не ответила я оставил сообщение на автоответчик. Вторая, в четырёх станциях метро, пригласила зайти, предупредив, что родителей нет дома.
В её квартире меня встретили ещё трое наших одноклассниц успокоили, поддержали. Вскоре вернулись родители хозяйки и разрешили ждать отца.
Каково же было наше удивление, когда, открыв дверь, отец узнал в хозяине старого друга, не видевшегося с ним двадцать лет. Случай привёл меня в дом его приятеля.
Перед возвращением к матери отец настаивал на заявлении в полицию. Около одиннадцати вечера мы пришли в участок 16-го округа на авеню Мозар. Пока один офицер записывал наши объяснения, второй вдруг спросил моё имя и сообщил, что мать находится в другом отделении в управлении судебной полиции того же округа. Оказывается, она заявила, будто отец похитил меня прямо на улице. Нас попросили пройти туда для совместного разбирательства.
Полночь. Комиссариат на улице Фезандери, у Порт-Дофин. Нас оставили ждать на лестничной площадке. Полицейская разъяснила: поскольку я несовершеннолетний, допрашивать меня должны в присутствии родителя.
Я согласился и пошёл за ней. В коридоре мельком увидел Пьера-Александра тот сидел один в соседнем кабинете. В качестве сопровождающего полицейская выбрала мать.
Войдя в крохотный кабинет, я застал её уже там. «Ты рассказываешь друзьям, что я психичка!» завопила она. Я сел, совершенно растерянный. Полицейская объяснила: мать дала им номер одной из сегодняшних подруг, та подтвердила, что я сам направляюсь в полицию, но добавила: «С его
матерью явно что-то не так».
Допрос начался. Я отвечал на бесконечные вопросы, игнорируя провокации матери, сидевшей в тридцати сантиметрах. Услышав про угрозу избиения, офицер заподозрил меня во лжи особенно когда я упомянул, что едва не пырнул сожителя матери. Тогда я вынул нож и положил на стол.
Ошарашенная женщина спросила, где я хочу провести остаток выходных у отца или у матери. «У отца», ответил я.
Она взглянула на мою мать и сказала: «Либо он идёт к отцу, либо сегодня же ночью отправляется в приют». Мать согласилась, чтобы я пошёл к отцу.
Тот ждал меня в коридоре. Полиция велела ему привести меня обратно к матери в понедельник к девяти утра. Мы покинули участок в три часа ночи.
Воскресенье прошло в отдыхе. В понедельник утром, к назначенному сроку, я вернулся к матери начинались школьные каникулы. На неделю я уехал с
тётей в гостевой дом.
Атмосфера была спокойной, пока она не застала меня за телефонным разговором с одноклассником. «Тебе нравится поливать грязью собственную мать?» бросила она. Тётка решила, что я говорю с отцом.
В день, когда отец должен был забрать меня к себе, всё пошло наперекосяк. Мать устроила настоящий спектакль.
До последней минуты она отказывалась отдать мою медицинскую карту. В тот день ближе к вечеру я был у тёти. Её сожитель подвёз меня к матери на машине. По дороге он спросил: «Ну чего она пристаёт с этой картой?» Тётя промолчала. Тогда я подумал, что этот мужчина не лишён здравого смысла. Позже мне предстояло узнать, что он всего лишь безвольный подкаблучник.
После долгих препирательств с нами и с сестрой мать согласилась отдать карту при условии: я должен подписать расписку о получении документа. Той ночью я ушёл только после этого.
С паспортом вышло иначе мать заявила, что не может его найти. Через несколько месяцев я заявил о пропаже и получил новый. В тот вечер она также запретила взять одежду и личные вещи, которые я хотел забрать к отцу.
Сборы заняли пять минут. В рюкзаке оказались только учебники и стопка журналов «RAIDS» про спецназ. Я ушёл в том, что было на мне, бросил сумку в багажник отцовской машины. Мать посмотрела на него и сказала:
«Доволен? Вот тебе и месть».
Несмотря на обстоятельства, я чувствовал себя свободным. Теперь всё должно было измениться. Для меня свобода тогда, да и сейчас это осознанный шаг в неизвестность. После жизни под контролем я жаждал её как воздуха.
График посещений изменился: теперь я виделся с матерью через выходные.
По пятницам утром я уходил от отца с собранным рюкзаком, оставлял его в дальнем углу класса. Вечером приходил к матери до воскресенья.
Занятия шли по субботам и воскресеньям утром. В субботу днём полагался поход в кино.
В конце учебного года наш класс поехал на экскурсию в уголовный суд Парижа в рамках уроков гражданского права мы должны были посетить открытые заседания. Отец был одним из сопровождающих. В тот день я радовался двум вещам: провести время с ним и оказаться в суде не из-за матери. Всё прошло хорошо класс разделили на группы, которые распределили по разным залам.
Следующей осенью я перешёл в девятый класс.
Видеться с матерью я теперь должен был раз в две недели и половину
каникул. Я перестал ходить к психологам. Прекратил все дополнительные занятия у матери, кроме уроков математики. Единственным плюсом этих занятий было знакомство с преподавателями хотя их задача, конечно, заключалась не в том, чтобы становиться моими друзьями.
В том году мне предстояло пройти обряд конфирмации, но у матери были другие планы. Она настояла, чтобы я записался на курс «религиозной культуры» вместо школьных занятий по катехизису. В результате я не смог ни подготовиться, ни принять конфирмацию. На этих уроках я сидел рядом с подругой Люси убеждённой атеисткой. Меня это не интересовало и ничему не научило.
Ежегодные родительские собрания в колледже мать использовала для новых нападок на отца. Мои плохие оценки она объясняла тем, что я якобы не занимался у него. Сам я присутствовал на собраниях в шестом, седьмом и девятом классах.
На встрече в девятом классе мне особенно запомнилось, как учительница английского поставила мать на место. Педагог рассказала, что три выходных подряд я приходил по понедельникам с невыполненными заданиями. Мать тут же обрадовалась: «Не удивительно у отца он никогда не учится!» На что преподавательница парировала: я сам подошёл к ней в понедельник утром, чтобы объяснить ситуацию. И добавила: «Кстати, ваш сын specifically mentioned, что все эти три уик-энда провёл с вами или тётей на юге Франции».
Спустя несколько месяцев я снова спросил мать, когда увидим бабушку. Однажды за обедом в ресторане «Le Stella» в 16-м округе мы сидели на втором этаже она сообщила о смерти своей матери. По словам матери,
бабушка скончалась полтора года назад.
Я спросил, почему она так долго скрывала это. «Не хотела расстраивать ты был ещё маленький», единственное, что она ответила. Отец же, для сравнения, сразу сообщил о смерти деда, и мы вместе поехали на кладбище.
Настоящая причина была в другом. Мать исходила из того, что я всё
рассказываю отцу. Значит, узнай я о смерти бабушки, он тоже бы узнал. И что в этом плохого? Но нужно понимать, чего она боялась. Её терзал страх, что размер алиментов уменьшат отец мог подать на пересмотр выплат после наследства, которое она получила после смерти матери. Эту идею ей подбросила сестра. Так что скрыла она смерть бабушки по просьбе тёти.
Осознав весь цинизм ситуации, я был потрясён. С молчаливого согласия сестры мать лишила меня возможности проститься с бабушкой. На мой
взгляд, они обе проявили неуважение и к покойной, и ко мне. Всё из-за денег. Внук не смог отдать дань памяти родной бабушке из-за алиментов.
Через несколько месяцев мы с матерью ехали в машине тёти, когда та завела разговор о новом ухажёре ником Жильбере, которого я ещё не знал. Мать
стала отговаривать сестру от этих отношений.
Тётя потребовала объяснений. Между ними вспыхнула ссора. Мать парировала: «Он хищник и собирается присвоить всё наследство твоей матери». Я рассмеялся про себя: «Наконец-то речь не об отце».
Тётя разозлилась и пригрозила бросить машину посреди Булонского леса. Я сказал: «Если бросать машину я тоже выхожу». В последующие годы мать будет презирать нового спутника тёти, считая, что тот отнял у неё сестру.
В конце года я не получил аттестат об окончании колледжа.
Мать записала меня в корсиканский Яхт-клуб Гленан на летние каникулы. Я по-прежнему не любил этот вид спорта. Там я познакомился с симпатичным парнем из Тулузы, двумя миловидными голландками и совершенно двуязычным немцем.
После лета мать рассталась с Пьером-Андре из-за каламбура, который ей не понравился во время поездки на машине!
Глава
5:
Возобновление
вражды
Последующие два года я готовился к получению профессионального
аттестата (BEP) в профессиональном лицее 14-го округа. Учёба шла неплохо, но не увлекала. Специализацию по BEP порекомендовала директриса колледжа. Этот выбор не понравился матери, и вскоре она решила, что инициатива исходила от отца.
В первый год ничего примечательного не случилось. Я сохранил график: через выходные у матери и половина каникул. В пятницу я уходил из лицея с рюкзаком прямо к ней. По субботам и воскресеньям утром по-прежнему шли пресловутые домашние уроки.
Атмосфера в лицее была неоднозначной. Я не ладил с большинством одноклассников, но неожиданно встретил девушку из моего девятого класса.
Также я подружился со старшеклассником по имени Дени. У нас оказалось много общего. Спустя годы после лицея он остаётся одним из моих друзей.
Мне повезло друзей у меня мало, но все проверенные и надёжные. Мы можем не видеться годами, но связь остаётся прежней.
Адвокат, ведущий дело о врачебной халатности при моих родах, вызвала нас на встречу. Она предупредила, что после моего восемнадцатилетия назначена экспертиза, чтобы оценить стабилизацию эпилепсии.
Адвокат попросила меня весь год посещать психолога, чтобы снизить накал с матерью. Я согласился и каждую среду ходил к психологу в центре Парижа. Эти визиты были пустой тратой времени и денег: специалист молчала, и я тоже. Так прошёл целый год.
В начале второго года в лицее мне исполнилось восемнадцать. Я сказал отцу, что больше не хочу ездить к матери по выходным. Он посоветовал не рвать контакты окончательно, считая важным поддерживать связь. Я продолжил видеться с ней через выходные.
После совершеннолетия мы вечером встретились с адвокатом для подготовки к медицинской экспертизе. Её офис располагался на первом этаже буржуазного дома у площади Бастилии. На этой встрече присутствовали мать, отец и я.
Адвокат объяснила, что после экспертизы она представит суду заключение с требованием финансовой компенсации за причинённый ущерб. Она задумалась, не стоит ли для убедительности ходатайствовать о моём
помещении под попечительство меру, применяемую к юридически недееспособным совершеннолетним.
Тогда я не до конца понимал суть этой процедуры, но сама идея прослыть
«недееспособным» возмущала меня принципиально.
Я решительно возразил. Отец молчал, а мать тут же ухватилась за предложение. Мы вышли оттуда в состоянии скандала.
Через несколько месяцев экспертиза состоялась в больнице 12-го округа возле станции Пикпюс. Присутствовали несколько врачей-экспертов,
представители противоположной стороны с адвокатами, мои родители, наша адвокат и я. Двухчасовая процедура включала череду вопросов. Стратегия оппонентов не изменилась: все мои проблемы, по их мнению, проистекали из семейных конфликтов.
После заседания, когда мы с матерью начали перепалку в больничном коридоре, адвокат поспешно увела нас, чтобы противная сторона этого не заметила.