- -
- 100%
- +
Полумрак. Запах краски. Низкие потолки. Клонит в сон.
И тут приходит осознание, что это вовсе не бомбоубежище. Оно даже и близко не тянет и на подвал, по правде говоря: обшарпанные стены, грязные потолки, мало света. В тот момент мой мозг рисовал тысячи картинок, как вражеский беспилотник врезается в наш подвал. Самый лучший вариант для меня - если мою голову моментально придавит плитой и я не буду мучиться. Но, конечно, именно вариант, в котором моя нога перебита и истекает кровью, в котором бетонная крошка запала мне в самую глубину моих лёгких, в котором орущий от испуга и раненый товарищ орет без остановки, рисовался в моей голове. В тот момент я молился Богу, я жалел, что не звонил родителям, младшему брату, родственникам, даже по такой глупости, как еда…
Только не подумайте: я не психопат и паникер! И руки у меня не тряслись от страха, паническая папка не началась. Наоборот, мои глаза уставились куда-то в одну точку и замерли.
Замерли все. Кто-то спал, кто-то болтал, кто-то смеялся - да, каждый из нас по разному воспринимает угрозу и стресс (а, может, они уже когда-то пережили на гражданке?). Больше всего безразлично было старшим товарищам: полугодичникам и дембелям.
Все закончилось так же резко, как и началось. Мы вернулись спать и на утро узнали, что это просто фермер запустил дрона и поднял шумиху. Ну, так нам сказали…
Событие третье - гибель вертолетчиков
Не секрет, что в нашем обществе тема смерти табуирована. Как будто бы мы, не обсуждая ее, отдаляем свою кончину, отдаляем неизбежное, что с каждым из нас рано или поздно случится. Но это обман.
Случай с вертолетчиками наглядно мне это показал.
Новость пришла с утра, после завтрака. Нас построили и объявили, что мы будем участвовать в похоронах. Вчера днём погибли два офицера при подлете к Крымскому мосту. Кто их сбил? Неясно. Но не в этом и суть дела.
Весь вертолетный полк был построен на плацу и это было удивительно - сколько мы там не маршировали, он мне всегда казался маленьким и неуклюжим.
Впервые за свою жизнь я присутствовал на похоронах. И заодно на панихиде.
Священник кадил и пел нараспев молитвы. Его фигура величественно и плавно передвигалась между двух гробов черного цвета. Солнце светило так ярко в тот момент, что мне, хоть и в четвертом ряду, было отчётливо видно всю сцену: подразделения, построенные в одну линию по рангу: штаб, летчики, вертолетчики, рота охраны, аэр, бато ну и мы, молодняк, замыкающие.
Я не живу речами. Я не запомнил слов полковника (командира части). Уверен, они были полны скорби, боли и сожаления…Но разве есть что сказать павшим? Они и так уже увидели конец войны.
Говорить надо. Живым. Например, матери и сыну.
Они сидели напротив гроба. Мать была чуть сгорбленной, волосы покрыты черным платком, одета скромно, без каких-либо излишеств или приметных деталей: джинсы, сумка, платок. Также и ребенок - мальчик лет семи или восьми, находившийся в том самом возрасте, когда формируется детское самосознание. Когда его «Я» начинает понимать, что оно самостоятельно и не связано с матерью. И больше не связано с отцом.
Они обнимались. Мать то прижимала ребенка, то отпускала его, не в силах сдержать слез. Ее рука механически трогала лицо супруга, поправляла его, поправляла венки, поправляла цветы, поглаживая и лаская, словно надеясь поправить этот мир. Эту несправедливость, которая случилась с ней . Теплые ее дрожащие губы касались уже холодного тела. К сожалению, тепло ни физическое ни человеческого сердца не может вернуть к жизни человека. Не может повернуть время спать.
А мальчик стоял. Он ещё маленький, чтобы осознать всю полноту трагедии. Он ещё не понимает, что теперь на всю его оставшуюся жизнь ему не сыскать мужской поддержки, ему неоткуда будет брать пример, не с кем будет съездить на рыбалку, некому будет показать внуков. Не с кем будет обсудить, какой лучше подарок подарить симпатичной ему однокласснице.
Но он достаточно взрослый, чтобы понять, что что-то навсегда пропало из его жизни. Кто-то (да-да, именно кто-то! довольно все свалить на абстрактную войну, вам самим не надоело?) взял и оторвал от его маленького беззащитного сердца половину этого мира, лишил его красок, плевал на его пусть и маленькое, но достоинство…
Зато теперь его отец, офицер, герой! Г-Е-Р-О-Й! Вы что не понимаете? Им будет гордиться вся страна! Все ради единой Россия сегодня и ее великого будущего навсегда!..
Как же хорошо эти лозунги звучат из кабинетов министров и политиков, вдали от конкретных личностей, вдали от реальности. Окутанные красивыми фразами и речами, политики нагло обманывают нас ради своих мелочных и жадных целей. А мы молча все это терпим и ничего не хотим менять, потому что боимся жить по-настоящему. Жить по любви к ближнему.
А мертвый герой уже никогда не расскажет, как оно было на самом деле. Мертвый герой не сможет возмутиться. Мертвый никогда не скажет против. А семья, оставленная без кормильца, теперь находится в зависимости (не на попечении) от государства, а конкретно от тех лиц, которые будут выдавать пособия по безработице и потери кормильца…
Но это все лирика. Конечно, тогда таких мыслей у меня не возникало. Это все сейчас, смотря в ретроспективе.
Тогда я испытал шок. И не только я один: прибывшая вторая семья была явно растеряна. Членов семьи второго мертвого героя была куда больше: и мать, и сын, и отец, и, видимо, сестры или братья. У всех них - потерянный взгляд. Уставленный в одну точку. Слово они спрашивают: «Что теперь? Как же ты, сынок, мог нас так рано оставить? Господи, за что?..»
Каждый подходил к могиле и выполнял воинское приветствие. Каждый из нас равен перед смертью. Я посмотрел в зашитые и распухшие лица офицеров (их доставали из-под воды) и стало не по себе. Я увидел поближе лицо вдовы и сына. Я отвернулся. Я ушел и крепко отпечатал в своей памяти образ матери и сына.
Почему я поехал в Ростов-на-Дону
На следующий день часть жила по прежнему. Один из наших ответственных, капитан М, рассказал, что на похороны «скидывались» всей частью. Интересно, почему?..
После завтрака мы отправились писать тесты: на экстремизм, на пригодность к службе, на тип реакции - в общем, довольно нужно, но есть место для фантазии. В личном деле, в автобиографии, в строке «Кем я хочу быть после службы?» я гордо написал «Президентом». Попросили переписать.
Переписывай не переписывай, а к службе моя психика была не готова. Я обводил эти кружки и порисовать галочек таким чудесным образом, что умудрился в четвертую группу. В четвертую группу попадают ребята, которым нельзя доверять ни оружие, ни технику, да даже швабру!
Таким оказался не я один. Все мои соседи, жители севера Москвы - Саня и Гусь - отправились переписывать тест вместе со мной.
Ребята умудрились написать так, что мы попали в одну группу. И переписывали вместе (и переписал на годную хоть для чего-то группу я только в третий раз, когда ходил уже в одиночестве к психологу).
Несложно догадаться, какие перспективы меня ждали в этой части - весь год или ходить копать или заступать в наряды в казарме.
Поэтому без лишних раздумий я согласился добровольно отправиться в ростовскую учебку.
Переезд
А дело было так.
Майор К, командир нашей роты, после ужина, построил нас перед входом в санчасть и объявил следующее: двое из нас отправятся в Ростов-на-Дону по обмену, а сюда пришлют двух молодых контрактников. Так что надо было выбирать, кто отправиться. Решить между нами или выберут по списку.
Я вызвался добровольцем.
И меня называли дураком.
Особенно те, кто оттуда был распределен сюда.
Чем меня только не пугали! но жребий был брошен, соответственно и изменить я ничего не мог.
Нужно же повидать мир, верно?
Больше всего этой новости расстроился Саня, и немудрено - за время, проведенное в Будённовске, мы с ним крепко подружились и сблизились. Были как два сапога пара. Но поехать со мной он не захотел, то ли родственники уже купили билеты в Будённовск на присягу, и поэтому было накладно перебронировать, то ли звезды не сходились. Видимо, слабоумие и отвага ярко выражены только у меня.
Был тут и мой корыстный интерес: я думал, что в учебке получу классную специальность (так называемый вус) и смогу оставшиеся полгода после распределения, вернувшись, поработать в Будённовске, но не срослось. Ни со специальностью (я ни разу по ней не работал и не буду работать, видимо, уже) ни с Буденновском (о той детской паре у меня остались только строчки в военнике).
Судьба распорядилась так, что в Ростов я отправился вместе с Пашей Д. Крепкий, высокий парень, логист. Пьет, курит, но а с кем не бывает? Прямо скажем, он был не в духе, когда узнал, что едет со мной. Почему выбрали его? Никто не знает, самая верная догадка звучала у нас так: перед Е в алфавите идёт Д, а фамилий на Ё и Ж не было, поэтому и отправился Паша Д вместе со мной.
Мы забрали парадную форму (я взял не свою - в каптерке все было перепутано и наобум), нам выдали по два сухпайка и вместе с молодым контрактником Н отправились в путь.
Изначально нам купили билеты на автобус. Но, поскольку в штабе все долго подписывают, и особенно списки о выбытии личного состава из части, все автобусы уехали без нас и в обход устава молодой контрактник Н повез на своем личном автомобиле - то ли «приора» то ли «двенашка», но не суть.
Было туманно и как-то не радостно. И ещё холодно. Ветер поднялся страшной силы. По пути и вовсе мы застали снег (на календаре 25 ноября). Любой римский император, посовещавшись со своими гадателями и разбросанными кишками, повернул бы немедленно свое войско вспять. Но только не мы.
Мы ехали и вели непринужденную беседу. Ну, как мы. Паша разговаривал и курил, а я на заднем сиденье ел жадно сухпаек, заедая тревогу и неопределенность. И до январских праздников это стала моя последняя нормальная еда.
Вот что меня поразило из всего разговора - молодой контрактник Н добровольно пошел на службу по контракту, променяв стабильную работу строителем. Из «высоких моральных побуждений и чувства долга».
Спору нет: защищать Отечество, когда оно в опасности, спасать свой дом, своих детей, семью - это священный долг каждого мужчины. Это заложено в наших паттернах и спорить с этим бесполезно. «Смерть за Родину - славная смерть».
Но только когда это вынуждено, когда нет шанса повернуть обратно. Другая ситуация, когда ты подписываешь бумажки ради денег. И при этом осознаешь, что готов убивать людей ради них.
Молодой контрактник Н не особо задумывался над этим. Подписал и подписал, что такого? Работает на аэродроме, заступает в наряды, всегда на связи с любимой - что ещё надо для счастья? Он был адекватен, прилежен, грамотен, явно не из тех, кто подписал ради денег. И это и страшно…
Тем временем мы добрались до Ростова-на-Дону.
Ростовское училище: первые часы
Ростов-на-Дону!
Как же мне жаль, что я приехал тебе в гости в первый раз жизни именно так: будучи несвободным, без денег, без смысла, а ещё и самое мрачное время года - конец осени.
Периода, когда лето уже давно ушло, не обернувшись на прощание. Осень все чего-то ждёт и не хочет уходить, а зима теснит осень. В таких пейзажах город стал грязным, не обутым, немытым, неотесанным. Все здесь было серым.
Как тут можно ожидать хорошего?
Это ощущение усилилось еще до подхода ко входу в часть.
Н бросил свою машину так, что мы шли вдоль всей части: огромные серые здания бывшего артиллерийского училища давили на нас со всех сторон, со всей своей силой, снег крупными хлопьями бил в лицо и пальцы в тонких парадных перчатках мерзли. Мы явно ошиблись шкафами: вместо Нарнии мы двигались к Анти-Нарнию, где нам явно не будет хорошо.
Масло в огонь подлили ребята, которые стояли в бронежилетах на КПП и вроде как ежеминутно должны быть готовы броситься защищать родную часть и умереть за неё.
Да, готовы.
Без огонька в глазах.
Без смысла и боли.
Все, что можно уничтожить в человеке и подавить - уничтожено и подавлено.
- Что, ребят, сколько служите?
- Две недели.
- И уже стоите в наряде?
- Ну, мы присягу на второй приняли, так и стою тут, на 1-ом КПП…
Это был удивительный. Нет, разительный контраст. Взрыв башки. Отвал мозга.
В семи часах езды отсюда на машине к срочника относятся как к детям: берегут, жалеют, рассказывают четыре часа про то почему быть дамским угодником плохо.
Здесь - два дня и ты уже солдат.
Причем полноценный.
Мне нечего было спросить и сказать. Настала гробовая тишина.
Она повисла над нами и в тот момент я задумался над тем, где все таки в жизни ошибся.
Тем временем молодой контрактник Н мило беседовал с бабушкой (да, хочется назвать ее старой каргой, но не будем делать лишние акценты), которая сидела за стеклом.
- Здравствуйте, я вот тут привез по прика…
- Слушайте, вы чего хотите? Вот телефон, вот номер, звоните дежурному по части
Пока молодой контрактник Н звонил дежурному по части, прибыли наши товарищи по несчастью. Еще двое срочников из другой части, которых обменяли на контрактников.
Знаете, иногда не обязательно и говорить, чтобы понять человека. Беседа с ними была непродолжительной, буквально две строчки, но в тех словах было столько надежд и боли, столько переживаний за свое будущее, что не написать их здесь я не могу:
- Добрый вечер! Младший сержант Н привез двух по приказу… - бабушка молча и с ненавистью в жесте показывает на молодого контрактника Н, а молодой контрактник Н повис на телефоне и ждёт ответа.
- О, вы тоже по обмену?
- Ну, да…Мы из Таганрога, а вы?
- Из Будённовска.
- Из боевухи?
- Ну, да…
- Ну, понятно…
Так и стояли в одном маленьком тамбуре шесть срочников, два контрактника и одна сидящая бабушка.
Пришел офицер. С красной повязкой на руке - «Помощник командира части».
Взял нас, мы распрощались с контрактником и пошли.
Меня перекашивал в сторону мой здоровенный баул. Шли молча.
Все вокруг было неприветливым. Мрачным. Я ещё много не знал об этой части, но уже чувствовал, что здесь будет непросто, нездоров.
Первое, что бросилось в глаза - плац. Как говорится, плац - это лицо части. Видимо, эту часть или кто-то хорошо побил, причем не так давно, буквально перед нашим приездом, или лицо давно так не чистили, что от однажды прикоснувшись пальцем к носу на осмотре у невролога вместе с грязью упал и нос и сам палец: вокруг нас были выбоины, ямы, кривая разметка, местами пропавшая; замёрзшие большие лужи, на которых то и дело спотыкались проходящие туда или сюда люди; стенды и плакаты с цитатами из уставая, которым давно было пора уйти на покой. Все здесь отдавало настроением потерянного наследства. Действительно: раньше на месте этой вкусной учебки базировалось РАУ - Ростовское артиллерийское училище, прославленное своими молодыми выпускниками, в годы Великой Отечественной войны совершившие немало подвигов.
Плац закончился.
Мы стали подниматься и наконец-то поднялись на четвертый этаж.
Гам, шум, суета - все были чем-то заняты.
Я посмотрел в самый дальний коридор роты. Этой роте не было предела. Это натуральный человеческий муравейник.
Из этого муравейника нам на встречу вышел местный коптер. Забрал наши сумки.
Оказался гнидой - когда я забрал баул обратно, фломастера в боковом кармане уже не оказалось. Сухпаек тоже обобрали. Из него самым ценным (и не зря!) считали вишневый сухой концентрат: его слабый и сладкий вкус гасил привкус хлорки в кипяченой воде.
К нам относились по особенному. Мы - прикомандированные.
На вечернем построении стояли в конце строя, отдельно, по синьке (парадная форма вкс). Пересчитали нас так же отдельно. В отличие от всех мы могли спокойно пользоваться кнопочными телефонами и не скрывать это.
Нас поместили у самого окна. Чуть правее и выше окна был повешен фонарь. Он старался светить очень ярко, но все равно пропадал в снегопаде, и все это было так вовремя, так по нашему: мы с товарищем, оторванные от родной части, от привычных нам мест, вдали от дома, тоже все равно светили и надеялись на лучшее…
Я заснул и думал хорошенько отдохнуть после долгой дороги.
Ростовская учебка: первая ночь
Я проснулся.
Было около двух часов ночи.
Я не понял, что конкретно случилось, но по хаотичным движениям прыгающих с кроватей парней меня осенило, что наступила тревога.
Для меня это не было шоком: после той ночи в Будённовске к нам ещё пару раз залетали беспилотники. Уже стало привычно, уже мысли были направлены не на то, как выжить, а на то, как заснуть и отдохнуть.
Так и тут: многие из тех, кто уже подольше находился здесь, при крике дежурного по роте или дневального, медленно и не спеша вставали. Они глубоко внутри понимали, что ничего не случится. Ничего не будет. Что теперь задача не выжить, а просто уснуть и выспаться.
Мы спустились вниз с четвертого этажа, каждый со своей табуреткой.
Пробежали чуть по улице и оказались в подвале.
Огромный, необъятный.
Только представьте: помещение, в котором на табуретках рядами усеяно двести или триста человек с одной и другой стороны.
Не удивительно, почему здесь было жарко и душно.
Из удобств - балки из дерева, которые подпирали потолок и видимо служили гарантией нашей выживаемости при прямом попадании чего угодно. Спи как хочешь.
Пацаны были уставшие, забитые. Тут сидела не только 2.3, в которой я был на птичьих правах, но и другие подразделения со второго и третьего этажа.
Уставшие, но тем не менее приветливые. Удивительная способность человека даже в самых жутких и нестандартных условиях сохранять чувство юмора и сознания.
Я не смог заснуть на табуретке. Тогда жажда исследовать и познать поглотила меня, и я стал бродить по подвалу. Оказалось, помимо основного помещения было ещё три: сломанный туалет, ведущий на поверхность; коридор, усыпанный побитой и списанный мебелью; и темное помещение, в котором люди спали и действительно отсыпались. Я долго думал, куда мне лечь. Здесь было важно соблюсти два фактора: не потерять из виду подразделение и при этом не получить выговор или что-нибудь такое от проверяющего.
Выбор (я) лег на стол. И это было восхитительно. Заснул, лишь затем чтобы проснуться через два часа - какой-то комод разбудил меня и сказал про отбой тревоги. Пора подниматься наверх.
Прощание с 2.3
Мы поднялись наверх и стали наводить порядок.
Заправляли кровати, ставили тумбы на место - в общем, стандартная процедура.
После мы снова спустились, построились и побежали…
Да, местная забава была такая: любое передвижение вне казармы - бегом. И до столовой, и со столовой.
Мы зашли внутрь и повесили всю свою одежду на вешалки. Один остался охранять. Я пошел мыть руки, но оказалось, что мыла тут нет и не было.
Просто сполоснуть тоже было неплохо.
С тех самых пор у меня появились привычка - я держал хлеб концами пальцев левой руки за корочку и ел все, кроме этой корочки. Сработало: ни разу за все мое пребывание в учебке я не отправился и не блевал.
Чем же здесь кормили?
Еда была не очень, прямо скажем. Хлеб твердый, печенье выдавалось строго по одному на солдата и чуть что поварихи грозились лишить всех этим угощением. Вилок не было - только ложки. И ох уж эти пельмени! Маленькие резиновые соевые штучки. Под конец учебки я их обожал, ненавидел и видел во снах одновременно. Наесться можно только хлебом. От мяса - только привкус. Хорошо, что за полгода мне ни разу не попались тараканы или прочая тварь, как об этом рассказывали сбежавшие отсюда в Будённовск дембеля и полугодичники.
А ещё мне было плохо - от сала из сухпайка тошнило. Все что я мог это только пить чай с привкусом хлорки. Был там бром или нет - мне неведомо.
После завтрака отправились обратно в подразделение. Бегом.
Поднялись.
В роту прибывали новые люди: команды из Волгограда, Калмыкии и других городов. Все парни были растеряны, напуганы. Хотели позвонить родным.
Я поступил как нувориш.
Я чувствовал, что могу так поступить: я служил уже месяц, а он только приехал; я обладал властью, а он нет; я уже разбирался, а он нет; как там говорится, кто владеет информацией - тот владеет ситуацией? То тоже.
Я потребовал бритвы в обмен на звонок. Всего один звонок. Нервный и изученный парень согласился. И я получил свои бритвы. Все три. А парень созвонился и недолго общался, спрятавшись в углу, с мамой.
Внешнему наблюдателю все кажется честным, но я затребовал весь комплект - все три станка. Но бритва - стратегический запас в армии. Без бритвы тебе долго не знать покоя - чуть отрастет борода и ты уже под угрозой улететь в наряд вне очереди. Но не думай пользоваться уставной! Мне хватило лезвий парня буквально на два-три раза, затем я выбросил. При первой же посылке попросил маму мне купить качественные бритвы.
Этого же парня мы спасли от контракта.
Дело было так: один раз роту построили перед неким полковником или подполом из ракетной части. Началась агитация, и при таком такая, что соблазниться было невозможно - и отпуск тебе дадут, и зарплата достойная будет, и на передок тебя не отправим, ну и конечно телефон нормальный дадим созвониться.
Несложно догадаться, что парень, который буквально три дня назад был дома, кушал вкусно, обнимался с мамой, папой, девушкой - в общем, был в максимальном комфорте, а теперь находится в критическом стрессе, не просто вешал эту лапшу, он ел, её и при том просил добавки!
Через пару минут он уже сидел и писал рапорт на контракт.
Мы с Пашей не удержались и начали ему объяснять, что да как тут проходит в этой армии. Что не станет тебе хорошо или проще от контракта, это не выход, мужчина, не бежит от обстоятельств, настоящий мужчина При нас он разорвал рапорт и бросил его в мусорку.
Спустя пару месяцев, уже в апреле, я заметил этого паренька в столовой, он стоял сбоку от очереди и то и дело усмирял наиболее крикливых. Стал командиром, значит, выбился в люди, что уж сказать. Моя совесть чиста.
Пока команды совсем зелёных уходили по врачам (мы этот этап уже проходили в Будённовске), я лазил по полкам в поисках интересного. Ничего, кроме уставного полотенца, мне не приглянулось. Небольшое, белое, сворачивается. С пупырками. Мне такое действительно не дали в Москве в распределке. Как покажет время, присвоение чужого сэкономит мои скромно заработанные деньги. В свое оправдание скажу: парень ушел и свое полотенце бросил (оставил? потерял? а по армейски очень коротко и ясно) аж под тумбочкой. Видимо, в спешке.
Было скучно, а точнее томительно долго ждать, что с тобой будет дальше. Коротали время за игрой в шахматы и шашки, я даже успел прочитать первую часть какой-то мотивационной и очень известной книги. Хотел почитать и Пелевина, но руки не дошли.
В Будённовске нас с Пашей научили каждый раз вставать, когда входит в кабинет старший по званию. Ну мы и вставали. А здесь, как оказалось, такое не практиковалось и это нас очень удивило.
В скором времени прибыли на этаж Костя и Владик - оба точно так же, как и мы были, прикомандированы из боевух, а Владик и так вовсе из гвардейской части (сколько зависти же у меня тогда было ему красному значку! повезло так повезло). Костя, мой тезка, оказался моим соседом в Москве (буквально перейти железку) и мы с ним стали приятелями, часто здоровались и перекидывались фразами. Влад в итоге попал к нам в роту, в 2.4. Я был рад этому, но крепкой дружбы завязать не удалось.
Конец ознакомительного фрагмента.