Украинско-российские взаимоотношения в 1917–1924 гг. Обрушение старого и обретение нового. Том 1
- -
- 100%
- +
Означенное не позволяет солидаризироваться с точкой зрения тех российских исследователей, которые считают акции против украинского языка лишь «ситуативными» приемами, а в некоторых эпатирующих и труднообъяснимых высказываниях высоких правительственных чиновников усматривают лишь излишние эмоции[50]. Весьма противоречивым и неубедительным выглядит стремление доказать, будто бы «жесткого русификаторства в Российской империи практически не было, несмотря на известного рода указы и циркуляры». «Сами пространства связали унификаторское рвение. К тому же вошедшее в традицию головотяпство заметно смягчало политику такого рода. Все зависело от конкретного чиновника: один блюдет инструкцию слишком рьяно; другой, наоборот, взирает на мир философски. В итоге от первоначальных предписаний мало что остается»[51].
Очевидно, ближе к истине позиция тех историков, которые квалифицируют культурно-языковую ассимиляцию в контексте мер по административному и правовому объединению и упрочению централизованного государства, «направленных на обновление России, включавших и продвижение русского языка как государственного и linqua franca (языка общения. – В. С.)»[52].
Более того, настойчиво и подчеркнуто именуемых «малороссами» украинцев вполне официально (в том числе и на основе достаточно распространенных, широко популяризируемых исторических концепций) считали лишь ветвью российского народа, а еще точнее – русской нации. Практически единственное отличие этой «этнографической ветви единого русского племени» от цельного, «основного» национального массива усматривалось разве что в обиходном диалекте. Последний часто трактовался только ухудшенным польскими влияниями и наслоениями русским языком.
Как пытались убедить себя и украинцев (а может быть – только последних) идеологи централизма, ассимиляторства, великодержавничества (последнего термина по большинству в упомянутых и иных публикациях всячески стараются избегать, концентрируя внимание лишь на проявлениях местного национализма, в очередной раз прибегая к давно разоблаченным Н. Скрыпником приемам «двойной бухгалтерии» в национальном вопросе[53]), не будь упомянутого, в общем-то, совсем несущественного различия, не было бы проблем украинско-российских взаимоотношений, тем более – противоречий. А случись, что последние почему-то все же возникли бы, их можно без особого труда преодолеть – настолько сильны, глубинны, фундаментальны исторические корни естественного единства непосредственных наследников Киевской Руси. Однако при этом ощущалась (отчасти интуитивно угадывалась) потребность в специальной, неусыпной заботе об обеспечении любыми средствами нерасторжимого, единокровного родства волевых методов этнонациональной интеграции. Потому-то апологеты великодержавничества и централизма стремились в тесных «братских» объятиях всячески «выдавить» любые намеки на отличия украинцев от русских, вытравить из них самобытный этнический дух.
Такая линия стала реальным воплощением процесса, наименованного историком А. Н. Сахаровым «складыванием русской самодержавной националистической идеологии», когда «верхи российского общества» обратились к «рычагам национализма как к панацее против поднимающих голову национальных движений народов страны»[54]. Причем, речь может идти не только о подобном производном от сложившихся уже ситуаций феномене, но и об его упреждающей функции, что опять-таки естественно для сложных механизмов зарождения и применения полиэтнических идеологических конструкций.
Чем дальше, тем, наверное, больше начало осознаваться, что дело совсем не в самоценности языка как такового, когда, казалось бы, можно было проявить определенную, пусть небольшую благосклонность к региональной «экзотике» (ее внешними символами стал подчеркнутый интерес к народному, особенно песенному творчеству, к произведениям Н. Гоголя и т. п.). Именно сохранение собственного языка, как естественного водораздела между близкими нациями, которые все же не были этническим монолитом, служило той неустранимой базой, которая с неизбежностью продуцировала бы «особность» (обособленность), отдельность многомиллионного народа с обширнейшей территорией, богатейшими природными ресурсами, развитыми продуктивными силами, детерминировала у него ту неотвратимую потребность самоидентификации и самореализации, на которую по праву претендует и которую рано или поздно осуществляет любая, тем более – мало-мальски зрелая, потенциально предрасположенная к самосовершенствованию этническая общность. Безусловно, в своем высшем проявлении речь идет о естественном праве нации самой определять свою судьбу, при желании – создавать свою собственную государственность, выбирать вектор движения в мировом пространстве со всеми вытекающими для соседей – пусть самых близких и даже родных – вероятными последствиями. Не стоит и говорить о перспективе прямой утраты значительной части того, что беспрекословно именовалось «исконно русским» (не в прямой ли «генетической», а может лучше сказать – идейной связи с отрицанием такого природного права находятся утверждения о том, что и к 1917 г. «в России до нации объективно не мог «дозреть» ни один народ (за исключением жителей Финляндии и частично Царства Польского)»[55]?).
Непрекращающиеся, порой усиливающиеся попытки возвести на пути естественного развития, функционирования национального организма ограничения и преграды вызывали понятную, вполне объяснимую реакцию неприятия, сопротивления, порождали потребность поиска изменения ситуации[56].
Таким образом, в украинско-российских отношениях исторически вызрели противоречия, основой которых стал национальный (украинский) вопрос, неразрешимость, неуклонная усугубляемость которого была узлом напряженности, с неизбежностью порождающим очень непростые коллизии.
4. Пролог к переменам
К началу XIX в. все украинские земли оказались разделенными между двумя империями – Российской и Австрийской. Преобладающая часть – 12 млн человек (80 %) – были сосредоточены в России. Совершившиеся три раздела Польши (1772, 1793 и 1795 гг.) привели к прекращению существования Речи Посполитой, а также к объединению Левобережной и Правобережной Украины. Правобережье было административно разделено на три губернии – Киевскую, Подольскую и Волынскую.
Одновременно очень сложные процессы происходили на Левобережье и Юге. С освоением Россией территорий Северного Причерноморья была создана Новороссийская губерния с центром в Кременчуге. В нее вошли три провинции – Елизаветинская (Елизаветградская), Екатеринославская и Бахмутская. После русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и ликвидации Запорожской Сечи в 1775 г. из Новороссийской губернии (ее центр со временем был перенесен в Екатеринослав) была выделена Азовская губерния с центром в г. Азов. На землях бывшего Крымского ханства была образована Таврическая область с центром в Симферополе.
Административная реформа продолжилась и в начале ХIX в. Существовавшую до того Малороссийскую губернию преобразовали в одноименное генерал-губернаторство с двумя губерниями – Полтавской и Черниговской, а Новороссийскую губернию разделили на три новых: Екатеринославскую, Таврическую и Николаевскую (вскоре – Херсонскую). Между тем, первичное название Новороссия оказалось устойчивым, которым по традиции и неофициально пользовались вплоть до Октябрьской революции. После вхождения в состав России Бессарабии (1812 г.) было образовано Новороссийско-Бессарабское генерал-губернаторство, куда, кроме Бессарабии, были включены Екатеринославская, Херсонская и Таврическая губернии.
После польского восстания 1830–1831 гг. царское правительство в 1832 г. создало на Правобережной Украине Киевское генерал-губернаторство, куда вошли Волынская, Подольская и Киевская губернии с центром в Киеве. В 1835 г. Слободско-Украинская губерния была переименована в Харьковскую.
Происходившие перемены не были простыми терминологическими или бюрократическими играми. Они были в значительной мере обусловлены масштабными миграционными подвижками, динамично влиявшими на этническую картину всей Украины, но в кардинальном измерении больше всего коснувшихся Левобережья и Юга Украины. Тут количество выходцев преимущественно из центральных (т. е. великороссийских) губерний, а также и из других регионов, резко возросло, а земли на левом берегу Днепра вообще именовали Малороссией. Правобережные губернии, которых гораздо меньше коснулись этнические изменения, именовали Юго-Западным краем.
В целом же Украина (если иметь в виду ее в осязаемых для современников границах на начало ХХI в.) превратилась в громадное поле довольно интенсивных ассимиляционных процессов. Так, Причерноморье и Приазовье заселяли колонисты неславянского происхождения – молдаване, греки, армяне, гагаузы и др.; в южные и западные регионы на постоянное жительство направлялись южные и западные славяне – сербы, болгары, чехи, словаки. Немало было выходцев и из западноевропейских стран – немцы, швейцарцы, французы, голландцы и др. Однако основную роль в заселении и хозяйственном освоении районов, на которые расширилась Российская империя, играли украинцы и русские. В сельской местности большое преобладание оставалось за украинцами, в то время как в городах довольно уверенно первенство получали русские, значительным был и удельный вес евреев.
Именно к данному времени – то есть к началу XIX в. многие ученые относят завершение в основном (естественно, за исключением западных земель – Восточной Галиции, Северной Буковины и Закарпатья) формирования украинской этнической территории.
Уже с начала XIX в. Русскую (Российскую, ее именовали еще Подроссийской, Великой, Материнской, Надднепрянской) Украину характеризует формирование новых производственных отношений, сущностных структурных изменений, быстрый рост экономики, довольно интенсивно интегрируемой в общероссийский хозяйственный комплекс. Параллельно значительными достижениями ознаменовалось развитие украинской национальной культуры. Новые явления привели к активизации идеологических усилий с обеих сторон – и российской, и украинской, призванных по-своему, в собственную пользу объяснить новые реалии и обозначить перспективу дальнейших отношений. Развитие Украины, ее общества чем дальше, тем больше характеризовались повышением уровня духовно-культурной жизни, ростом национального сознания.
Первые осязаемые признаки процесса, получившего наименование «национального возрождения», проявились на Слобожанщине, где центром притяжения интеллектуальных, прогрессивных, творческих сил стал Харьковский университет, открытый в 1805 г. Усилившийся интерес к народным традициям, национальной истории, фольклору, собираемый и облекаемый в печатную форму и распространяемый среди населения, вызывал массовый спрос, повсеместную поддержку.
Скоро различные ростки тяготения к национальным корням, культурным достижениям были подхвачены во всех регионах. Наблюдался буквальный всплеск исторических исследований и публикаций. Украинские интеллигенты, ученые, писатели, художники, демократически настроенные образованные личности проявили стремление к культурно-просветительной деятельности, пытаясь разъяснить, идейно вооружить украинские массы видением перспективы. Сами они свято верили в украинскую идею, вдохновлялись любовью к родной земле и народу, гордостью за национальные достижения, уверенностью в том, что для дальнейшей, прогрессивной поступи нации необходимо устранение национального гнета и неравенства. Интеллектуальная, общественная мысль вращалась в основном вокруг двух возможных вариантов разрешения проблемы: воссоздания утраченной государственности в той сущностной форме, которая позволяла бы иметь самостоятельное влияние на свою судьбу (определенный «заразительный» пример тут подавали бескомпромиссной борьбой за отделение от России соседи-поляки) и превращения централизованной великодержавной, полицейской России в федерацию свободных народов. Конечно, речь идет о весьма нешироком круге национальной элиты – просвещенных кругах интеллигенции, увлеченных гуманистическими освободительными идеалами.
После декабристов, тайные общества которых, как известно, активно работали в украинских губерниях и которые, возможно, поэтому уделяли проблеме славянского единения повышенное внимание, особое значение поиску модели межнациональных государственных отношений придавали участники Кирилло-Мефодиевского братства: Т. Шевченко, Н. Костомаров, П. Кулиш, А. Гулак, В. Белозерский и др.
Квалифицируя царизм как оплот и социального, и национального гнета, братчики считали его низвержение исторически назревшей задачей, разрешение которой позволяло совершенно по-новому, на принципах справедливости перестроить и социальную жизнь, и национальные отношения. Лучшие умы нации считали, что республиканский строй открывает путь к демократическому объединению русского, украинского и белорусского народов как ядра общеславянской семьи, а затем – в перспективе – создания европейской и даже всемирной федерации.
В этом пункте, очевидно, уместно вести речь о совпадении исторической национальной традиции, восходящей к демократическим принципам организации и функционирования Запорожской Сечи и Гетманщины, и прогнозирования неотвратимости торжества прогрессивных политических начал будущей полиэтнической государственности. Взгляды кирилло-мефодиевцев были подхвачены М. Драгомановым, стали основоположными в документах, созданных повсеместно под его влиянием «Громад».
Когда в конце XIX – начале XX веков рельефнее обозначилась более радикальная тенденция – «самостийническая» («Братство тарасовцев», М. Михновский, программа Революционной украинской партии «Самостийна Украина»), она недолго смогла конкурировать с имевшей более глубокие идейные корни, ставшей по существу уже традиционной и представлявшейся более реалистичной концепцией автономистско-федералистского переустройства России. Она нашла свое воплощение в программах большинства (почти всех) политических партий украинства начала ХХ века (Украинская социал-демократическая партия, Украинский социал-демократический союз «Спилка», Украинская радикально-демократическая партия, Товарищество украинских постепеновцев и др.), конкретизировалась и пропагандировалась украинской политической элитой (М. Грушевский, В. Винниченко, Н. Порш, С. Ефремов, Б. Гринченко, Е. Чикаленко и др.). Фактический отказ от лозунга «самостийной Украины» объясняется отсутствием сколько-нибудь широкой его поддержки, желанием преодолеть опасения раскола лагеря антимонархических сил по национальному признаку. Ставшее программным требование «широкой территориальной автономии в федеративной демократической республике Россия», напротив, приближалось к доминирующим призывам «Прочь царя!», весьма органично дополняя и умножая его социальное содержание национальным компонентом[57].
В чем украинская элита была практически едина, это в понимании того, что достичь прогресса своей нации, обеспечения ее равноправного положения среди других социумов невозможно без устранения самодержавия, вполне обоснованно квалифицировавшегося оплотом социального и национального гнета. Естественно, антицаристские, республиканские настроения и лозунги вызывали резкое недовольство и жестокое противодействие в стане сторонников абсолютизма, российских великодержавников, шовинистов различного толка, в частности, сплачивавшихся на уваровской (ставшей официальной) формуле «православие, самодержавие, народность». Однако, круг тех, кто с российской стороны не воспринимал позиций и забот украинской элиты, не исчерпывался ее откровенными противниками. Так, в научной среде, совсем не обязательно или однозначно сориентированной на власть предержащих, было немало и таких, кто из желания услужить последним, не исключая и вознаграждений, занимал иные позиции, объективно подпитывая идеологию национального первенства и господства. Речь, в первую очередь, об историках, для которых наступил подлинно «золотой век». Достаточно вспомнить о многотомных изданиях В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, В. И. Ключевского о русской истории, которыми «повально» было увлечено все просвещенное общество, которыми восхищенно зачитывались, на которых воспитывались целые поколения. Очень эффективно и притягательно этот процесс поддержали и эмоционально усилили мастера «красной письменности» – А. Н. Радищев, К. Ф. Рылеев, А. С. Пушкин, М. Н. Загоскин, Н. В. Кукольник, Ф. В. Булгарин, Я. Б. Княжнин и др.[58] А постепенно «пробивавший себе дорогу» наратив привел во второй половине XIX в. к своеобразному эффекту «парадигмы единства». Практически доминирующим (во всяком случае, есть достаточно оснований для подобных представлений) стало убеждение, что российская власть, общественная мысль под влиянием ученых воспринимали украинскую историю интегральной частью своей собственной, а украинцев («малороссов») обоснованно (и без тени пренебрежения) считали органичной составной частью своей народности, единого русского народа[59]. Идея такого подхода нашла свое монументальное воплощение в возведенном в 1862 г. в Великом Новгороде памятнике Тысячелетию Государства Российского (скульптор М. О. Микешин). Согласно замыслу, в общем ансамбле представлены изваяния 109 выдающихся исторических личностей: просветителей, государственных и военных деятелей, писателей и художников. 21 скульптурный портрет принадлежит тем, кто происходил из Украины или прославил себя делами именно в этом регионе. Кроме киевских князей (Ольга, Владимир Великий, Ярослав Мудрый, Святослав Игоревич, Владимир Мономах) это король Данило Галицкий, духовные лица – Антоний и Феодосий Печерские, Нестор Летописец, Петр Могила, Константин Острожский, Феофан Прокопович, высокие государственные сановники Александр Безбородько и Виктор Кочубей, писатель Николай Гоголь, композитор Дмитрий Бортнянский и др.[60]
Таким образом истоки своей народности в Петербурге и Москве усматривали в Киевской Руси, в русских княжениях, походах на Константинополь, в крещении Руси, во взлетах культуры. А дальше «маршрут истории» пролегал на север, во Владимиро-Суздальскую, ордынскую Русь, Москву.
Эту фабулу частично воспринимали и в украинской просвещенной среде, хотя большинство критически мыслящих личностей, задаваясь вопросами о своем прошлом, в рассуждениях и выводах приходили к иным результатам. В частности, согласно элементарной логике и пополняемым данным из местных древностей, местной истории, фольклора, все более явственно вырисовывалось, что украинцы («малороссы») чем дальше, тем больше ощущали себя прямыми наследниками и всей киево-русской территории и естественными продолжателями ее истории.
К кристаллизации подобных убеждений побуждали и публичные выступления, вроде получившей широкую известность статьи профессора Московского университета М. П. Погодина.
Теоретические рассуждения ученого начинались с того, что в киевские времена Южная Русь предположительно (и наиболее вероятно) была заселена великороссами, создавшими тут государственность, памятники культуры, литературу, непосредственным продолжением чего стало перемещение народности со всеми ее традициями (институциональными и духовно-культурными) во Владимиро-Суздальскую землю и далее – в Московию. Подобный «сдвиг» стал следствием монгольского нашествия в XIII в. Учиненный татарами тотальный разгром южной Руси, разрушение городов, физическое уничтожение или пленение огромного количества населения, установление жесточайшего режима вынудили уцелевших жителей юга переселиться в более безопасные районы северной Руси.
Опустошенные территории, по мысли М. П. Погодина, в послемонгольское время были заселены новыми жителями – выходцами из менее пострадавших от кочевников западных земель. Заняв некогда бывшие территории великороссов, они и стали началом нового этноса, не имеющего прямого отношения к киево-русской истории. Нарисованная московским профессором картина в главном сводилась к следующему: «Малороссияне, живущие теперь в стороне Днепровской и окружной, пришли сюда после татар от Карпатских гор, где они жили, как в своей колыбели, и заняли опустошенные татарами места киевских великороссиян, которые отодвинулись на север. Малороссиянами могли быть заселены искони: Галиция, Подолия, Волынь; из Волыни малороссияне, может быть перешли к торкам, берсидеям, остаткам печенегов, черным клобукам и составили там новое племя казацкое»[61].
Чувствуя явную гипотетичность своего построения – умозрительной реконструкции, М. П. Погодин делал общий вывод: «Конечно, здесь есть много еще темного сомнительного, неопределенного: предоставим объяснение времени; а теперь удовольствуемся положениями для меня достоверными: 1. Великороссияне древнейшие поселенцы, по крайней мере в Киеве и окрестностях; 2. Малороссияне пришли в эту сторону после татар; 3. Великороссийское наречие есть или само церковное наречие, или ближайшее к нему, то есть родное, органическое чадо»[62].
Игнорируя академические оговорки автора, указания на субъективность предлагаемых выводов (что понимали его коллеги, усматривая в «длинной» украинской истории киево-русскую предысторию), концепция М. П. Погодина безапелляционно бралась на вооружение идеологами великодержавничества.
Украинские интеллектуалы оценивали это как очередное (после языково-лингвистического) покушение на уяснение корней своего происхождения, по существу наглое публичное обворовывание своей естественной истории, переприсвоение ее иному – великорусскому этносу. А если к этому присовокупить и ликвидацию казацкой государственности – о какой полноценной этнической общности – нации можно было вести речь? Жалкий удел – быть чьей-то небольшой частью, смиренным бесправным придатком, недостойным лучшей судьбы, не заслуживающим встать вровень с другими общностями и даже не способными надеяться на это.
Иногда смущаясь, дабы нечаянно не обидеть собратьев по ученому цеху, проявляя интеллигентскую щепетильность, деликатность, иногда, наоборот, допуская излишнюю эмоциональную горячность, несдержанность, идеологи украинства – Д. Н. Бантыш-Каменский, М. А. Максимович, М. И. Костомаров, В. Б. Антонович, М. П. Драгоманов все же шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком выстраивали концепцию истории Украины – Руси, находившей наиболее выразительные и убедительные очертания у М. С. Грушевского.
Правда, недостаточно подкрепляя эту концепцию увязкой украинского фольклора, исторической памяти с киево-русскими временами, творчество упомянутых, как и других, местных историков, основывалось в значительной мере на «казацком мифе», его расширенной трактовке, склонности к гиперболизации реальной роли в судьбе нации, ее поступательном развитии. И если для научной украинско-русской полемики это имело определенное значение, то для развития с помощью распространения печатных изданий массового самосознания, пожалуй, оказалось даже выигрышным. Тем более, что подобные акценты в значительной мере характеризовали и сущность художественной литературы, вызвавшей огромнейшую тягу, повальный спрос общества после появления «Кобзаря» Т. Г. Шевченко, других его произведений.
Все вместе, дополняемое и отчасти оплодотворяемое проникаемой из Европы модой на романтический национализм, ставший всеобщим характерным явлением во второй половине XIХ в., это послужило мощным стимулом к росту интереса к национальной жизни во всех ее слагаемых вообще, благодатной почвой для появления течений и организаций с четко выраженной украинской направленностью действий, в частности. Их участников и сторонников наименовали украинофилами, а общество и группы, среди которых быструю популярность получили «Громады», в российских официальных кругах сразу же стали воспринимать как сепаратистов, латентно вредных единству империи.
Хотя украинское национальное движение длительное время не выходило за пределы культурнической фазы, оно встречало не только настороженность российской имперской бюрократической верхушки, но и враждебность тех интеллектуальных кругов, которые все более «заболевали» собственными национальными (националистическими) идеями формирования мессианской «великой российской нации», которая бы объединила все славянские народы империи. Подобные настроения подпитывали охранительную государственную политику, выливавшуюся в перманентные репрессивные акции, наиболее известными из которых явились упомянутые выше Валуевский циркуляр (1863 г.) и Эмский царский указ (1876 г.).
Несмотря ни на что, погасить разгоравшееся пламя национально-освободительных идей не удавалось, а противоукраинские меры только стимулировали его неуклонное саморазвитие и упрочение.
5. Украинский вопрос в России в начале ХХ в.: перспективы разрешения
Довольно распространенной не только в прошлом, но и сегодня, является точка зрения об искусственности зарождения, развития, обострения украинской проблемы. Дескать, никаких, или, во всяком случае, веских оснований для ее возникновения не было, а проявление и нарастание антироссийских настроений украинцев происходило, главным образом, по заразительному примеру и под провокационные призывы, действия поляков. В дальнейшем же обострение украинского вопроса связывается с австрийской, германской интригами, попытками натравить «малосмышленных» украинцев на стратегического противника – Россию и попытаться тем самым подорвать, ослабить ее мощь[63].