Dabistan-I-Mazahib Дабистан: Школа верований. Том I

Я, тем не менее, буду использовать в последующем обсуждении название «Desátir», потому что оно является общепринятым. Кроме того, в махабадском тексте буква …, vau часто встречается вместо персидской …, dal, таким образом, мы находим wáden вместо dáden, «давать», и wárem вместо dárem, «я имею». Понятно, что эти две буквы, столь похожие по форме, могли быть легко перепутаны переписчиком или печатником.

Отрывки из «Десатира», содержащиеся в «Дабистане», как упоминалось ранее, сэр Уильям Джонс счел достойными самого пристального внимания; более того, они казались ему «непререкаемым авторитетом», до того, как часть самого «Десатира» была опубликована в Бомбее в 1818 году, то есть через двадцать четыре года после смерти этого выдающегося человека.

Автор «Дабистана» упоминает «Десатир» как произведение, хорошо известное среди сипасиан, то есть, приверженцев древнейшей религии Персии. Согласно его утверждению, император Акбар часто беседовал с огнепоклонниками Гуджарата; он также вызвал из Персии последователя Зардушта по имени Ардешир, пригласил к своему двору огнепоклонников из Кирмана и получил их религиозные книги из этой страны; мы можем предположить, что «Десатир» был среди этих книг. Это утверждение настолько достоверно, что его цитируют в «Sharistan chehar chemen», «Шаристан чехар чемен», труде, написанном знаменитым ученым, который жил во времена правления императоров Акбара и Джахангира и умер в 1624 году нашей эры. Составитель «Burhani Kati», «Бурхани-Кати», персидского словаря, который можно сравнить с арабским «Камузом», или «морем языка», цитирует и объясняет большое количество устаревших слов и философских терминов, опираясь на авторитет «Десатира»; это, очевидно, доказывает большое уважение, которым пользовалась эта работа. Можно считать, что словарь предназначен не для использования только сектой, а для всего народа, который говорит на этом языке, и это персидский язык, который даже арабы считают вторым языком в мире и на небесах26.

К сожалению, Мохсен Фани не рассказал, где и как он сам ознакомился с «Десатиром». Я не вижу достаточных оснований для предположения Сильвестра де Саси27 и анонимного критика28, что автор «Дабистана» никогда не видел «Десатир». Несомненно и то, что рассказ, который Мохсен Фани дает о махабадской религии, во всех существенных моментах совпадает с тем, что содержится в той части священной книги, которая была отредактирована в Бомбее муллой Фирузом Бин-и-Каусом29.

Этот редактор утверждает в своем предисловии (с. 6): «Известно, что „Десатир“ существует много лет, и на него часто ссылались персидские авторы, хотя, поскольку он считался священной книгой определенной секты, его, по-видимому, охраняли с той ревнивой заботой и тем духом изолированности, которые особенно отличают религиозные секты Востока. Поэтому мы можем справедливо ожидать, что его содержание должно быть известно только последователям секты». Мулла Фируз, очевидно, использует здесь термин «секта» для сравнения этой религии с господствующей религией мусульманских завоевателей, чья жестокая и властная нетерпимость привела к тому, что все еще верные последователи древней национальной религии подверглись участи преследуемой секты. Но мы увидим, что доктрина «Десатира» имеет право на гораздо более высокие притязания, чем учение малоизвестной секты.

Как бы то ни было, мулла Фируз обладал единственной рукописью этого произведения, известного в Бомбее. Рукопись была куплена в Исфахане его отцом Каусом около 1778 года у книготорговца, который продавал ее под названием «Книга Гебра». Привезенная в Бомбей, она привлекла особое внимание мистера Дункана, тогдашнего губернатора Бомбея, до такой степени, что он начал английский перевод этой работы, который был прерван его возвращением в Англию. Окончательная доработка перевода произошла благодаря той поддержке, которую сэр Джон Малкольм оказал мулле Фирузу вследствие высокой оценки, публично данной сэром Уильямом Джонсом «Дабистану», автор которого черпал свои сведения о древних персидских династиях и религиях главным образом из «Десатира». Между написанием «Дабистана» и удачной покупкой Каусом рукописной копии «Десатира» в Исфахане прошло сто тридцать три года30; поскольку было бы слишком самонадеянно предполагать, что эта копия «Десатира» является той же самой, из которой черпал информацию Мохсен Фани, мы можем лишь признать, что согласие обеих книг в наиболее существенных моментах дает подтверждение каждому из этих текстов.

Великий востоковед Сильвестр де Саси, рецензируя «Десатир»31, говорит: «Мы в некотором роде напуганы множеством серьезных вопросов, которые нам придется решать или, по крайней мере, обсуждать, ибо каждый предмет здесь представляет собой проблему. Каков возраст книги? Кто ее автор? Является ли она трудом нескольких авторов или различные части, из которых она состоит, написаны одним и тем же автором, хотя и приписаны разным лицам, сменявшим друг друга через большие промежутки времени? Язык, на котором она была написана, был ли в какую-либо эпоху языком жителей Персии или какой-либо из стран, входящих в Иранскую империю? Или это не что иное, как вымышленный язык, придуманный для поддержки обмана? В какую эпоху был сделан персидский перевод, сопровождающий оригинальный текст, и комментарий, присоединенный к этому переводу? Кто является автором того и другого? Не являются ли этот перевод и этот комментарий „псевдонимными и апокрифическими“ книгами, или же все это может быть произведением самозванца последних столетий? Все эти вопросы сразу возникают у меня в голове; и если на некоторые из них, по-видимому, легко ответить, то другие оказываются необычно трудными».

Возможно, что человек, даже с гораздо большими претензиями, чем у меня, может колебаться, желая обсудить тему, которая напугала прославленного Сильвестра де Саси, но поскольку «Десатир» является одним из основных источников, из которых автор «Дабистана» черпал знания о персидской религии и различных ее сектах в значительной части своей работы, я не могу обойтись без изложения этой темы в том виде, в каком её представили опубликованные до настоящего момента исследования, проведённые весьма уважаемыми критиками. Если я осмелюсь высказать несколько собственных замечаний по этому поводу, то только в надежде спровоцировать дальнейшие разъяснения филологов, которые изучат сам махабадский текст и с помощью аргументов, взятых из его основ, решат важный вопрос, появится ли у нас новый язык, чтобы причислить его к реликвиям древности?

Вместо того, чтобы следовать порядку, в котором вопросы изложены выше, я начну с того вопроса, который кажется мне наиболее важным, а именно, с вопроса о языке, на котором написан «Десатир», является ли он «не чем иным, как вымышленным языком, придуманным для того, чтобы прикрыть мошенничество?»

Подделка языка, столь дерзкий обман, сделала бы вероятным любое другое мошенничество, от ложного посредника нельзя ожидать ни истины, ни даже поиска ее. Но для того, чтобы уберечься от предубеждения, что подлог имел место, предубеждения, существование которого может иметь слишком веские основания, я сначала рассмотрю в качестве общего тезиса, является ли изобретение языка одним человеком или несколькими людьми само по себе вероятным и достоверным. Я приведу только те принципы, которые получили одобрение великих филологов, среди которых достаточно назвать барона Вильгельма Гумбольдта, и прошу читателя быть снисходительным, если, стараясь быть понятным, я не всегда избегаю банальных замечаний.

Если проследить происхождение языков от самого их начала, то окажется, что они происходят от звуков, выражающих чувства; звуки сохраняются в корнях, из которых в процессе постепенного развития способности говорить образуются глаголы, существительные и, в конечном счёте, сам язык. Во всякой речи, даже в самой простой, индивидуальное чувство имеет связь с общечеловеческой натурой; речь – это не плод размышлений, это инстинктивное творение; безошибочное нахождение нужного слова в каждом случае, разумеется, не является простым актом памяти; никакая человеческая память не была бы способна обеспечить это, если бы человек инстинктивно не обладал ключом не только к образованию слов, но и к непрерывному процессу ассоциации; на этом основана целостная система человеческого языка. Если вникнуть в саму суть существующих языков, становится очевидным, что они являются интеллектуальными творениями, которые не могут переходить от одного человека к другому, а могут возникнуть только в результате совместной деятельности всех.

«Тот, кто придумал названия вещам,

И от кого все их познание происходит,

Является мыслящим»32.

До тех пор, пока язык живет в устах народа, слова – это результат прогрессивного производства и воспроизводства способности образовывать слова. Только таким способом, не прибегая к сверхъестественным причинам, можно объяснить, как миллионы людей могут договориться использовать одни и те же слова для обозначения какого-либо предмета, одно и то же выражение для обозначения какого-либо чувства.

Язык в целом есть чувственное, внешнее одеяние мысли; это продукт разума и выражение характера группы людей; в частности, его можно рассматривать как внешнее проявление духа народа; язык народа – это его дух, а его дух – это его язык. Мы видим, какую пользу может принести изучение идиом для выявления родства наций. Историю и географию следует использовать в качестве ориентиров при изучении языков; но эти исследования были бы тщетны, если бы языки были неполноценным продуктом случайности. Нет, глубокое чувство и мгновенная ясность живой интуиции действуют с удивительной регулярностью и следуют безошибочной аналогии. Происхождение языков можно уподобить происхождению гениальных произведений, я имею в виду ту творческую способность, которая задает правила искусству. Таким образом, именно язык диктует грамматику. Более того, наивысшее совершенство, которому подвластен идиом, – это линия, подобная границе красоты, которая, однажды достигнутая, и в дальнейшем уже не может быть превзойдена. Так было с некоторыми древними языками. С тех пор человечество, по-видимому, утратило некую способность или талант, поскольку им больше не движет та настойчивость острого чувства, которая была самим принципом высокого совершенства этих языков.

Сравнительная филология, новая наука, возникшая в течение последних тридцати лет, но уже достигшая невиданного совершенства, установила принципы, по которым может быть изучено родство языков, даже среди кажущихся неправильными несоответствий, вызванных различными обстоятельствами и изменениями в мире, которые создавали разные народы. Это было бы невозможно, если бы не существовало фундаментальной философии языка, пусть и скрытой, и определенной последовательности даже, казалось бы, в самых неправильных модификациях диалекта, например, в модификации произношения. Но даже перестановка букв в различных и самых простых диалектах имеет свои правила и следует, в пределах своей сферы, спонтанной аналогии, необходимой для обычной практики более или менее многочисленного сообщества. Таким образом, звуки, грамматические формы и даже графические знаки языка были подвергнуты анализу и сравнению; значимые корневые буквы были отделены от просто случайных букв, и было установлено различие между тем, что является фундаментальным, и тем, что является просто исторически приобретенным и случайным.

Из этих соображений я делаю следующие выводы:

Во-первых, что подделка языка сама по себе крайне маловероятна.

Во-вторых, если бы такая попытка была предпринята, сравнительная филология вполне способна это обнаружить.

Рассматривая эту тему в широком историческом контексте, мы не можем удержаться от следующих размышлений: если даже самые строгие хронологи признают, что возникновение могущественных цивилизованных государств произошло, по меньшей мере, за двадцать пять веков до нашей эры, то даже с учетом больших изменений может показаться необычным, что от столь многих и великих дней до нас дошли столь скудные документы. Но, как ни странно, всякий раз, когда к нам приходит какое-либо свидетельство, избежавшее уничтожения временем, вместо того, чтобы быть встреченным с благожелательным, хотя и проницательным любопытством, к неожиданному незнакомцу подходят с недоверчивым вниманием, его голос заглушается суровыми упреками, его верительные грамоты отвергаются с презрением и упорным осуждением, и предопределенная к возрождению древность отбрасывается в могилу забвения.

Я отдаю себе отчет в том, что все диалектические аргументы, которые выдвигались или могут выдвигаться против вероятности подделки языка, были бы бесполезны против хорошо доказанных фактов, что языки подделывались и что произведения, написанные на таких языках, существуют. Мы можем вспомнить приведенный Ричардсоном33 пример языка, который, по его словам, достаточно «оригинален, богат и правилен, чтобы внушать доверие людям очень обширных познаний», языка, созданного Псалманазаром. Это вымышленное имя человека, которого выдающийся востоковед называет евреем, но родившийся в 1679 году в Лангедоке или Провансе у родителей-христиан, получил христианское, а точнее богословское образование, настолько хорошее, насколько могли дать ему его наставники, францисканцы, иезуиты и доминиканцы. Этот незаурядный человек в очень раннем возрасте встал на путь авантюризма, и в возрасте семнадцати лет ему пришла в голову безумная идея назвать себя уроженцем острова Формоза; сначала он выдавал себя за обращенного в Христианство, а затем, все еще оставаясь нехристианином, он позволил крестить себя шотландскому священнику, который рекомендовал его английскому епископу; тот, пребывая в благочестивой иллюзии, одновременно защищал интересы мнимого новообращённого и обманывал самого неофита34. Этот авантюрист, который был достаточно дерзок, находясь на континенте, чтобы приступить к созданию новых букв и языка, грамматики и деления года на двадцать месяцев, опубликовал в Лондоне, хотя ему не было и двадцати лет, перевод катехизиса на придуманный им язык Формозы, и историю острова с собственным алфавитным письмом, которое читалось справа налево; это была грубая выдумка, временный успех которой лишь свидетельствовал о преобладавшем тогда невежестве в истории, географии и филологии. Но благочестивое рвение и фанатизм превратили научную дискуссию в религиозную ссору и слишком долгое время делали напрасными возражения нескольких действительно ученых и знающих людей; пока самозванец, либо неспособный далее поддерживать свои притязания, либо побуждаемый совестью, не признался в обмане и, наконец, не стал по-настоящему знающим, хорошим и уважаемым человеком35. Мы видим, что этот пример плохо подтверждает идею о поддельных языках.

В 1805 г. г-н Руссо, будучи генеральным консулом Франции в Алеппо, нашел в частной библиотеке в Багдаде словарь языка, который назывался в этом словаре балайбалан, что переводится как «тот, который оживляет», и обозначается арабскими буквами, называемыми нешки; это было объяснено в словаре на арабском, персидском и турецком языках. Неизвестный автор словаря составил его для изучения эзотерических и оккультных наук на этом языке. Высокообразованный Сильвестр де Саси, как только он был проинформирован об этом открытии, разыскал в Королевской библиотеке в Париже тот же самый словарь и со своим обычным усердием и проницательностью опубликовал короткое, но ясное примечание к нему36. Того, что он написал, было достаточно, чтобы получить представление о том, какое отношение этот язык имеет к грамматическим формам арабского, персидского и турецкого языков.

Сильвестр де Саси, как и г-н Руссо, оставил неясным вопрос, мертв этот язык или нет; кем и в какой период он был создан, и какие авторы его использовали. Первый добавляет, что некоторые произведения, написанные на балайбаланском языке, скорее всего, находятся в руках персидских суфиев.

Этот язык заслуживает, пожалуй, более подробного рассмотрения. Все, что есть положительного в только что приведенных высказываниях двух великих востоковедов, можно сказать и о любом другом языке, который не является оригинальным, но включает, как, например, английский или голландский, более чем один идиом. Мы можем только признать, что во все времена объединение людей для определенной цели, ради искусства, науки и по профессии может иметь, имеет и даже должно иметь определенную фразеологию. Любая модификация старых идей или создание новых создаст измененный или новый язык; любое сильное влияние конкретных обстоятельств произведет аналогичный эффект; это спонтанная репродукция, а не преднамеренная подделка языка.

Такая подделка, даже если бы она могла остаться незамеченной, что невозможно в наше время, стала бы лишь любопытным доказательством человеческой изобретательности, которой не может быть установлено никаких границ; но истинная и единственная цель языка никогда не могла быть достигнута с ее помощью, потому что никогда большое количество независимых людей не будет расположено, да и не может быть принуждено, перенять лексику, грамматику и выражения одного человека, и присвоить их себе для индивидуального выражения своего сокровенного разума, а также для обмена взаимными чувствами и идеями37. Осуществление подобного – чудо, приписываемое только Божеству, и это справедливо; это очевидный результат дарованной Небом способности к речи, одного из вечных чудес мира.

Этим должен воспользоваться пророк, возвещающий миру важное известие небесного откровения. Великая цель его священной миссии подразумевает как можно более широкое провозглашение его учения на общепонятном языке, каким никогда не может быть поддельный язык. Если, как предполагалось38, «Десатир» будет рассматриваться как соперник Корана, то он должен быть написан на национальном языке для определенного народа; персы считали своей религией махабадскую религию, ту самую, которую история, хотя и не под тем же названием, приписывает им в отдаленные века, что явствует из изучения самой доктрины.

Принимая во внимание требуемые знания и трудности, которые необходимо преодолеть, чтобы подделать язык таким образом, чтобы хотя бы на время обмануть доверчивость других, мы придем к заключению, что для признания такой подделки реальным фактом требуется не что иное, как прямое доказательство. Итак, какие аргументы были выдвинуты для того, чтобы объявить язык «Десатира» не чем иным, как «искусственным идиомом», изобретенным ради обмана?

Сильвестр де Саси говорит39: «В самом деле, трудно не заметить, что множественные отношения, существующие между асмани, „небесным“ и персидским языками, являются результатом систематической работы, а не следствием времени или случайностей, которые с меньшей регулярностью приводят к изменениям, которым подвергается язык».

Я должен извиниться за то, что прерываю здесь этого знаменитого автора, чтобы указать на то, что никто лучше него самого не установил в качестве главного условия существования любого языка, и чего этот автор, конечно, никогда не собирался отрицать, но, возможно, здесь предполагается, что он забыл, а именно, что язык – это «не результат случайности», и хотя он и «не результат систематической комбинации», тем не менее, как инстинктивное творение, язык демонстрирует удивительную регулярность, и что в изменениях, которые время производит в языках, преобладает очевидное правило.

Сильвестр де Саси продолжает: «Грамматика махабадского языка, очевидно, во всей этимологической части и даже (что особенно поразительно) в том, что касается неправильных глаголов, „срисована“ (calquée sur) с персидской грамматики, а что касается основных слов, то если среди них есть много таких, происхождение которых неизвестно, есть также большое количество таких, в которых персидский корень, более или менее измененный, может быть распознан без каких-либо усилий».

Эрскин исследовал, не имея ни малейшего контакта с французским критиком, махабадский язык и утверждает40: «По своей грамматике он очень близок к современному персидскому, как по склонению существительных и глаголов, так и по синтаксису». Норрис41 придерживается того же мнения.

Эти весьма уважаемые критики опубликовали свои суждения о махабадском языке до того, как сравнение нескольких языков с санскритом и между собой было проведено компетентными филологами, создателями новой науки сравнительной филологии. Согласно последней, доказательства действительного родства языков, т. е. доказательства того, что два языка принадлежат к одной и той же семье, должны быть и могут быть должным образом выведены из их грамматической системы. Так, например, формы греческого и латинского языков в некоторых частях почти идентичны санскритским, причем первый имеет большее сходство в одном отношении, второй – в другом; греческие глаголы в mi, латинское склонение некоторых существительных кажутся, по выражению прославленного автора, «срисованными друг с друга (calqués l’un sur l’autre)». Эти два языка, по-видимому, разделили между собой всю систему древней грамматики, которая наиболее полно сохранилась в санскрите. Сам этот язык, вероятно, вместе с двумя упомянутыми, произошел от более древнего языка; мы встречаем в них трех братьев, узнаваемых по их поразительному сходству. Это сходство, хотя и более или менее ослабленное и даже стертое в некоторых чертах, в целом остается все еще ощутимым в длинном ряду их отношений. Я имею в виду все те языки, которые выделяются под названием индогерманских, к которым принадлежит и персидский.

Но при решении вопроса о родстве языков необходимо рассматривать не только их грамматические формы, но и систему звуков, а также слова в их корнях и производных. Три упомянутых критика сходятся во мнении, что язык «Десатира» очень похож на персидский, или на язык Darī, не только из-за грамматики, но и из-за этимологии; большое количество глагольных и именных корней одинаковы в обоих языках. Это сходство, согласно сравнительной филологии, привело бы к выводу, что либо один язык произошел от другого, либо оба произошли от общего родителя; но ничто из того, что утверждалось до сих пор, не оправдывает предположения об изобретении, подделке или фальсификации так называемого махабадского языка.

Мы продолжаем цитировать критику Сильвестра де Саси: «Есть, однако, еще более веское доказательство систематической работы, которая привела к созданию „фактического идиома“. Это доказательство я вывожу из совершенной и неизменной идентичности персидской фразеологии и махабадского идиома. Они всякий раз, когда перевод не вырождается в пересказ или комментарий, что часто случается, прослеживаются друг от друга (calqués l’un sur l’autre) таким образом, что в обоих случаях состоит из одинакового количества слов, и эти слова всегда расположены в одном и том же порядке. Из-за получения такого результата мы должны признать два идиома, грамматика которых должна быть совершенно одинаковой, как в отношении этимологической части, так и синтаксиса, а их соответствующие словари должны предлагать точно такое же количество слов, будь то существительные, глаголы или частицы, что предполагало бы два народа, имеющих в точности одинаковое количество идей, абсолютных или относительных, но одного и того же вида и с одинаковым количеством отношений».

Если то, что мы уже сказали, не лишено оснований, то следует признать, что последний процитированный абзац, который автор называет «еще более веским доказательством систематических операций, породивших фактический идиом», не имеет того веса, который он ему приписывает. Если махабадский и персидский языки родственны друг другу, то «совершенная и неизменная идентичность фразеологии между ними обоими», если даже она настолько велика, как об этом говорится, не только возможна, но и вполне ожидаема в заявленном переводе «Десатира» на персидский. Такая идентичность особенно характерна для переводов священных текстов. Нужно ли приводить современные примеры переводов, которые по фразеологической схожести с оригиналом могут соперничать с персидской версией махабадского текста? Предположение, что два народа имеют одинаковое количество идей, абсолютных или относительных, далеко не абсурдно, это действительно факт для всех народов, находящихся на одном уровне цивилизованности; но в данном случае речь идет о писаниях одного и того же народа, который, имея во все времена одно и то же правительство и одну и ту же религию, может легко причислить устаревший собственный язык к памятникам своей древности.

В связи с этим мы не видим, что прежние аргументы критика имеют силу благодаря добавлению: «совершенное тождество концепций относится в значительной степени к абстрактным и метафизическим идеям, в которых такое совпадение бесконечно труднее, чем когда речь идет только об объектах и отношениях, воспринимаемых чувствами». Большое сходство отмечается во всех формах мышления. Мало шансов быть опровергнутым, если сказать, что фундаментальные метафизические идеи являются общими для всего человечества и присущи человеческому разуму. Энциклопедическое содержание «Дабистана», отражающее мнения стольких народов, могло бы служить новым доказательством этого, если бы общепризнанный факт нуждался в подтверждении.