Сражение Цветов (реальная история)

Х Х Х

Я покупаю у доньи Роситы растительное масло:

– Асьетэ, – прошу я подать масло и указываю пальцем на бутыль.

– Нет, сеньора, – возражает хозяйка тиенды, – по семь сукрес вы нигде не купите масло, оно стоит сорок сукрес.

– Хорошо, мне асьетэ, – я согласно киваю головой.

– Нет, по семь я не продам, сколько бы бутылей вы не брали! – почему-то возражает мне хозяйка – масло стоит сорок сукрес!

– Хорошо, хорошо, дайте мне, пожалуйста асьетэ!

– Нет!

– Мне нужно асьетэ и пусть стоит, сколько стоит! – пытаюсь объясниться я.

Тут донью Роситу осеняет:

– Не «а сьетэ», сеньора! «А сьетэ» значит « по семь», – она на пальцах показывает число. – Вам нужно асэйтэ, сеньора! А-сэй-тэ! Асэйтэ!

– Да-да, – обрадовано киваю головой, видя, как рука доньи Роситы тянется, наконец, к вожделенной бутыли. – Я и говорю, асьетэ!

Донья Росита вздыхает и подает масло.

– Сорок.

– И еще мне кахон спичек, пожалуйста!

– Сколько? Кахон? – удивляется хозяйка.

– Один кахон! – подтверждаю я.

Донья Росита тащит ящик со спичечными коробками и подает мне.

– Нет-нет, – отказываюсь я. – Мне один кахон!

– Одну каху, а не кахон, наверное, сеньора! – еще раз вздыхает донья Росита и вынимает из ящика одну коробочку спичек.

Слава богу, кроме меня покупателей в магазинчике нет.

Х Х Х

Воскресный день. Марта везет всех на Черную реку!

Приезжает с женой и детьми Мигель, грузный, голубоглазый. Приезжает на такси, но это такси – его собственность. Днем Мигель сдает машину в аренду, и водитель платит Мигелю почти половину выручаемых денег, а ночью в ранние утренние часы Мигель разъезжает на своем такси по городу сам, а сейчас это такси – личный транспорт.

Смугловатая жена Мигеля Росио, гладкокожая и грудастая – седьмой номер, никак не меньше – беременна третьим ребенком. Мигель надеется, будет мальчик. Две девочки у них с Росио уже есть. Мигель очень хочет мальчика, но если уж снова родится девочка, так пусть будет темноволосой и зеленоглазой! Мигель хочет темноволосую зеленоглазую дочку.

Такой была дочь Тельма от первого брака, сестра Мигеля по отцу. Она стала королевой конкурса красоты Эсмеральдаса, затем вышла замуж за генерала и живет сейчас припеваючи в столице, ни в чем не испытывая нужды, в том числе и в общении с родственниками.

Может быть, Мигель хочет похожую девочку, чтобы она тоже вышла замуж за генерала?

Впрочем, если родится мальчик, еще лучше, считает Мигель. Хоть бы родился мальчик! Мальчик! Мигель хочет мальчика! Да здравствует мальчик! ;Viva el varón!

Кортеж из двух машин – впереди Марта на красной «Ладе», позади Мигель на желтом такси – мчится к Черной реке.

Х Х Х

Мост. Машины останутся здесь. Крутая тропинка к широкой ленте реки лежит среди высоких зарослей. Я интересуюсь: крокодилы, ядовитые рыбы, змеи?.. Мой вопрос встречают дружным смехом.

Купаться! Купаться! Все в воду! Вода в реке черная от черного песка дна. Сеньора Мария входит в реку прямо в платье, не раздеваясь. Его за минуту высушит потом солнце.

Река оказывается мелкой, плавать невозможно, нужно просто коснуться руками дна, и течение само омоет тело. Но мы с детьми придумываем другое развлечение: подымаемся вверх по реке, ложимся на спины, и течение проносит нас мимо приветственно машущей нам компании все дальше и дальше, за один поворот реки, за другой…

В воде – блаженство, но выходить на берег – мучение, солнце тотчас же прикладывает к телу свои раскаленные добела куски. Кажется, еще мгновение и обуглится кожа.

Экватор. Эквадор. Полдень.

Х Х Х

Я шла по городу одна, когда услышала себе вслед:

– ¡Qué linda suca!

«Qué linda» значит «какая красивая», но слово «suca» озадачивает меня. «Suca» звучит «ссука». Международное слово?

Мне неудобно, но я решаюсь спросить у Марты. Марта смеется: «suca», оказывается, переводится как блондинка.

Я блондинка? Я не блондинка! Просто не темноволосая, как большинство местных женщин, а русоволосая, светловолосая, но блондинкой меня не назовешь!

– ¿Soy suca? – удивленно спрашиваю я Марту. – Я блондинка?

– Suca, – подтверждает Марта.

Я вспоминаю, что одну знакомую Марты мне довелось видеть дважды, и при нашей второй встрече Марта негодовала: зачем свои прекрасные каштановые волосы ее подруга перекрасила в черный цвет!

– Скажи, ей было лучше, когда ты видела ее в прошлый раз?

А я, признаться, вовсе не заметила разницы.

Х Х Х

За титул королевы красоты, рассказывает Марта, однажды боролись две прекрасные претендентки: одна темноволосая, смуглая, кареглазая, другая голубоглазая, белокожая, светловолосая, красивая не менее, но другой, не латиноамериканской красотой. Корону королевы надели на голову светловолосой, а народ неистовствовал: всем хотелось, чтоб королевой красоты была названа la morena .

– Почему? Если обе были красивы? – обижаюсь я за светловолосую.

Х Х Х

На два дня приехал Бертран. Он повел меня знакомиться в семью однофамильцев. Санчесов в Латинской Америке больше, чем в России Ивановых.

Бертран практически вырос в семье своих однофамильцев. Он дружил с детьми этого семейства, бегал с ними на пляж, делал уроки, обедал, ужинал, оставался ночевать… Сеньора Ребекка, мать семьи, преподавала в колехио «Святое сердце», лучшим учеником которого был Бертран. Все говорили ей: «Какой у вас прилежный сын!» А она никого не разуверяла. Бертран считает ее своей второй матерью.

У Ольги Марии, дочери этого семейства, были к Бертрану особые чувства. Она писала ему письма в Союз несколько лет после его отъезда. Бертран перестал ей отвечать на письма, когда познакомился со мной.

За Ольгой Марией долго ухаживал юноша, чье предложение о замужестве она отвергала до тех пор, пока не узнала, что Бертран женился. Тогда было объявлено о помолвке, но со свадьбой Ольга Мария тянула и перед возвращением Бертрана поссорилась с женихом. Она вышла замуж спустя две недели после моего приезда в Эквадор.

Бертран любит, когда приезжает, подолгу болтать по телефону с Ольгой Марией, и смеется, смеется в трубку. Даже сеньора Мария не выдерживает, машет ему рукой:

– Хватит! Хватит!

И я не выдерживаю, ухожу к Марте и говорю:

– Марта, мне кажется, я заняла место, предназначенное не мне, а Ольге Марии. Может, было бы лучше, если б Бертран женился на ней.

Марта отвечает совсем не так, как мне хотелось бы! Я ведь спрашивала для того, чтобы услышать:

– Что ты! Он любит тебя! С ней они просто друзья!

Но Марта не поняла, для чего я спрашиваю.

– Что же теперь говорить об этом? – сказала Марта. – Поздно! У вас сын, и Ольга Мария замужем!

А Бертран смеется и смеется в телефонную трубку. Он никогда так не смеется, разговаривая со мной.

Семье Санчесов принадлежит самая популярная в Эсмеральдасе книжная лавка. Ручки и тетради жители города предпочитают покупать у Санчесов. Глава семейства, сеньор Набор, платит дочери Ольге Марии деньги за работу в лавке продавщицей.

Живут Санчесы в лучшем районе города, Лас Пальмас, что раскинулся на берегу океана.

Роскошный дом! Огромный паркетный зал с тяжелой добротной мебелью темного дерева, фонтан в одном из холлов, не имеющем потолка – небо! – на второй этаж ведет мраморная лестница с витыми, под бронзу, перилами…

Холодный дом! Меня встречают вежливо и отчужденно. Теперь я в полной мере могу оценить гостеприимство простого дома матери Бертрана.

Я дарю, как просил муж, Ольге Марии пластинку русских песен. Она тотчас ставит ее прослушать, а я ошарашено украдкой разглядываю ее. Не то, чтобы я ожидала увидеть красавицу… но не подобное же уродство! Невозможно тонкие с костистыми утолщениями в запястьях и локтях руки, худые плечи, выпирающие ключицы, абсолютно плоская, низкая, отвисшая грудь, узкие, уже чем у подростка, бедра, высушенные ноги… Но сколь уверенно себя держит! С каким достоинством! Как мило и дружелюбно улыбается! Одета просто и со вкусом… Как случилось, что у нее, такой безобразной, нет ни озлобленности, ни неуверенности в себе? Что дает ей ту внутреннюю силу, которая чувствуется при первом же взгляде?.. На нее страшно смотреть, так она уродлива! На нее тянет смотреть, столь обаятелен в ней сплав воспитания, скромности и еще чего-то необъяснимого, тонкого, едва уловимого – чего?..

Сеньора Ребекка дарит мне фольклорное платье, но ее взгляд, когда она мне его вручает, отрешен и холоден.

За обедом Малыш отказывается кушать, пачкает скатерть, роняет пищу на пол, вертится, отворачивается…

Я тогда не сообразила, что не надо настаивать, не та обстановка, это выглядит некрасиво… Мне казалось, важнее, чтобы ребенок вовремя поел… А зачем? Мне так и не удалось его накормить!

После обеда все садятся в кресла за журнальный столик. Разговор не клеится. Я постоянно оттаскиваю ребенка от фарфоровых безделушек и ваз.

Томас, десятилетний негритенок (служанка, работавшая в семье, скрылась, бросив ребенка, когда он был совсем маленький, и сеньора Ребекка усыновила его), вызывается покататься с Малышом на качелях во дворе, но сынишка жмется ко мне, испугавшись чернокожего мальчика. Всем неловко. Сеньор Набор отважно решается вести беседу…

Лет десять назад сгорел прежний дом Санчесов. Они остались без крова. Но в банке им удалось получить ссуду на строительство нынешнего дома под небольшие проценты и на длительный срок. И все это – чудо Господнее, награда им за веру, им помогает Господь! Кто же еще, если не Господь, даровал им такой счастливый выход из несчастья? Поэтому они верили и будут верить, верить и благодарить Господа за его благодеяния для их семьи!..

Оказывается, они верят из страха перед несчастиями! Мне скучно. Спросить, что ли, а кто же, если не Господь, наслал на них беду, почему не помиловал их за веру?.. Не стоит!.. Как намекнуть мужу, что неплохо бы уйти? Я устала и не хочу ничего больше слышать о чудесах Господних…

Малыш бросается на пол, на спину и, стуча ногами, требует – на русском языке, слава богу! – покинуть этот дом. Мы поспешно прощаемся.

– Знаешь, – говорю мужу, когда мы выходим, – мне понравилась Ольга Мария, в ней что-то есть.

– Ты это заметила? Правда? Мне тоже так кажется! – радуется муж.

– Конечно, «нет красоты такой, которая б в себе уродство не таила, нет безобразия без доли красоты», – цитирую я Рабиндраната Тагора и добавляю, не сумев удержаться от ложки дегтя: – Все-таки, мало кто еще, кроме восточного мудреца, согласился бы с нами!

Х Х Х

Больше всего простого советского человека периода застоя, мне кажется, должны были зарубежом поражать туалеты. Наши, крохотные, с вывернутыми наружу и уродливо соединенными трубами, грубо окрашенными масляной краской, отдавали должное человеческой природе – уродливому уродливое, не более.

Меня поразила выложенная сверху донизу прозрачным и светящимся черным кафелем просторная туалетная комната, в которой чистоплотно сияли розовые унитаз и умывальник изящнейших, удлиненных, вытянутых, форм. Два розовых пятна в прозрачно-черном пространстве… При нажатии кнопки унитаз низвергал поток розовой воды.