Верный поклонник

На стене висели мертвецы…

Нет, какое-то не такое начало. Лучше так: на стене висели мертвые музыканты…

Нет, снова не то.

На стене висели плакаты с изображением музыкантов.

В углу стояла старенькая гитара, а у стены – синтезатор.

Парень проснулся. Первое, что он увидел при пробуждении – те самые плакаты. Эти живые лица мертвецов всегда придавали ему сил. Он дотянулся до проигрывателя и поставил пластинку. Затем хлебнул воды из бутылки, стоящей у кровати.

Он – это Фанат.

Парня прозвали так его друзья за фанатичную преданность рок-музыке и за любовь к фильмам о карате.

Он собирался на учебу, а после учебы планировался небольшой концерт шапочных знакомых. Фанат, как будто машинально включив любимое рок-радио, услышал неутешительную новость: Скотт Вейланд, его кумир, его вдохновитель, из песен которого парень черпал энергию, скончался.

– А ведь только недавно мы с друзьями слушали его песни, – подумал парень, – По такому случаю можно выпить.

Парень надел смешные тапочки-котики, которые примерно через час предстояло сменить на фиолетовые казаки, сменил черную пижаму на футболку с принтом Stone temple pilots и черные джинсы, начал заваривать кофе на кухне.

После учебы Фанат пошел в любимый магазин на поиски привычной псевдосангрии. Не нашел, но его внимание привлекла экзотичного вида белая бутылка в форме мешочка и с изображением гранатов. Это вино любила пить подруга Черепа, постоянно наряженная в стиле «готическая Лолита».

– Забавно, – произнес Фанат, ни к кому не обращаясь, – Из бутылки с иероглифами я еще не пил. Надо попробовать это «гранатовое» вино. Захвачу для ребят, а потом домой – переодеваться на концерт.

Фанат издалека заметил знакомые силуэты однокурсников у входа в клуб. Череп, как всегда, возвышался над толпой – бледный и тощий, в кожаном пальто, как настоящий гот или охотник на вампиров. Рыжий как Кевин Кей в юности. Но с голубыми глазами как кинозлодей. Рядом переминался с ноги на ногу Костя, которого все давно звали просто Кость – невысокий, коренастый, в потертой косухе. Шатен (был когда-то). Иногда Фанат называл их Пат и Паташон, они не обижались: прозвище на двоих было метким. Но они «платили» ему шуткой «Майк Паттон для бедных» – за внешнее сходство с ним в юности и манеру своеобразно одеваться. Но для новых знакомых троица друзей была Фанат, Череп и Кость.

– Ахой! – Фанат протиснулся сквозь толпу к друзьям и помахал черной шляпой, которую носил почти не снимая, вдохновленный образами The Sisters of Mercy и Fields of the Nephilim. Череп молча кивнул, а Кость расплылся в улыбке:

– Сам ахой, – весело сверкнул он зелеными глазами, – Ну че, готов оторваться сегодня?

– Слышали про… – начал было Фанат, но Череп перебил его:

– Про Вейланда? Да. Но знаешь, когда звезда гаснет, она не исчезает. Она эволюционирует. В черную дыру, например.

– Кумиры уходят. Эпоха уходит, – монотонно произнес Кость, – А мы остаемся непонятно зачем. «А ты остался таким же как был…» так, кажется, поется?

– Остался ли? – спросил Череп, нажимая на «ли» в своей излюбленной манере, голосом еще выше своего обычного.

– Еще одну группу начнут слушать с вином и сыром, – иронично заметил Фанат.

– И так каждый раз. Мистика какая-то, – сказал Череп.

– Нет никакой мистики. Есть реальность за пределами той, что мы привыкли таковой считать, – возразил Кость. И хмыкнул, – Вечно ты со своей философией. Даже астрономию приплел.

– А что, разве нет? Смотри – его музыка теперь будет затягивать еще сильнее. Как черная дыра. И мы все здесь – доказательство этому.

Фанат задумался. В словах Черепа что-то было. Что-то важное.

– Кстати, о черных дырах, – Кость достал мятый флаер, – через месяц джем. Все местные банды соберутся.

Череп взял листовку, всмотрелся в неё своими вечно уставшими глазами: «Интересно, кто-нибудь сможет хотя бы близко подойти к оригиналам?»

– А может… – Фанат замолчал на полуслове.

– Что? – Кость толкнул его плечом.

– Да так, глупая идея, – прогудел Фанат.

– Ну-ка, ну-ка, – Череп склонился к нему, – у тебя тот взгляд, когда в башке зреет что-то безумное.

Фанат как бы отмахнулся: «Да ну, бред. Просто подумал: а что если нам самим сыграть на этом джеме?»

Кость расхохотался: «Ты серьезно? Мы же даже толком вместе не играли!»

– Ну и что? Зато у нас есть огонь в глазах и на сцене, – Фанат усмехнулся, – и желание почтить память великих. Мы же все по отдельности играли в разных группах, надо просто сыграться.

– И у нас четыре недели на это, – добавил Череп с вызовом в голосе.

Кость посмотрел на него, потом на Черепа. В его глазах загорелся азарт: «А знаешь… а почему бы и нет?»

Друзья выпили «за успех безнадежного предприятия» бутылку того самого гранатового вина, после чего поспешили быстро избавиться от улик перед тем, как начнут пускать на концерт.

Людей начинают запускать в клуб, вокруг толпа таких же, как Фанат, – в косухах, с длинными волосами, таких же фанатов, предвкушающих мощный звук. Он еще раз перекидывается парой слов с друзьями, но в голове уже звучат риффы любимых песен.

И вот двери открываются, и их затягивает внутрь. Фанат собирает свои черные волосы в хвост – на всякий случай – и кидает шляпу в рюкзак (благо кожа не так сильно мнется, в отличие от фетра). Темнота, липкий от пролитого пива пол, запах пота и железа. Но это их стихия. Фанат протискивается ближе к сцене, чувствуя, как нарастает гул толпы.

И вдруг – взрыв! Свет бьет в глаза, и со сцены обрушивается стена звука. Гитары ревут, барабаны бьют в самое сердце. Фанат закрывает глаза и растворяется в этой атмосфере. Он чувствует, как энергия толпы пронизывает его, как пот течет по лицу, как крик вырывается из груди. Фанат поет, срывая голос, но он счастлив.

В этот момент он забывает обо всем – о смерти кумира, о своих проблемах, о серой реальности и зимнем холоде за стенами клуба. Он – часть чего-то большего, часть единого организма, живущего в ритме метала. И в этом единстве он находит утешение, силу и надежду. Они обязаны сыграть все вместе, излучать такую же бешеную энергию.

Друзья втроем стояли перед обшарпанными воротами полузаброшенного завода. Колючая проволока, облупившаяся краска, старая табличка «Опасно для ж…» – все говорило о том, что в большинстве корпусов давно нет этой самой «ж», хотя многие шутили, что опасность на этой территории строго для определенной части тела. Но Кость уверенно пошел дальше: туда, где была калитка. Череп представил, как бы Кость попытался протиснуться сквозь узкую щель в заборе и улыбнулся.

– Эй, вы чего? – Фанат замялся.

– Не дрейфь, – Кость махнул рукой, – там дальше реп-база, мы договорились.

Они прошли на территорию завода через небольшой КПП. Зловещая тишина, разбитые стекла, ржавые остовы машин соседствовали с какими-то новыми корпусами. Фанат поежился.

– Здесь жутковато, – пробормотал он.

– Самое то, – мечтательно произнес Череп.

– Зато дешево, – Кость пожал плечами.

Фанат огляделся. Этот завод. Он помнил его совсем другим. Когда-то он приезжал сюда с родителями, которые здесь работали. Тогда это место казалось ему огромным и полным чудес. Он бегал между станками, играл в прятки в цехах, а родители всегда были рядом. Несмотря на слои пыли толщиной с детский палец, ему было весело. Только рисовать на пыли не разрешали. Сейчас от той беззаботной поры не осталось и следа. Время не пощадило ни завод, ни его детство.

Внутри одного из бывших цехов расположилась репетиционная база. Тусклый свет, старые колонки, инструменты. Теперь это был храм музыки. Умер пилот каменного храма, а они – пилоты пыльного храма.

– Ну что, парни, какую песню сыграем для тренировки? – спросил Кость, настраивая гитару.

– Давайте «Smoke on the water», – в шутку предложил Фанат.

– Слишком банально, – Череп поморщился, – надо что-то поинтереснее.

– Я, вообще-то, пошутил, – Фанат почесал затылок, чуть не сбив с головы шляпу, но реакция не подвела, – а что если… – Он замялся, – а что если мы сыграем все наши любимые хиты в индастриал-стиле? У нас даже образы сформировались. Хоть сейчас на сцену: я – «гот-н-ролльщик» в стиле «69 eyes», Череп а-ля Ван Хельсинг или Fields of the Nephilim, Кость а-ля байкер из фильмов. О сценических образах вообще можно не переживать. Из трех разных групп, но гармоничны. Помните, что писали иностранцы об «Альянсе»? «Чуваки словно из четырех разных групп, но парадоксально сочетаются».

Кость и Череп удивленно переглянулись.

– В смысле? – спросил Кость, – зачем в индастриал-стиле?

– Добавить жесткости, мрачности, электронных семплов. Сделать из веселых гимнов апокалиптический саундтрек.

– Типа, показать, что прошлого не вернуть? – уточнил Кость.

– Или передать настроение времени? – уточнил Череп.

– Именно, – Фанат кивнул, – время диктует новые формы. А эти песни… они, конечно, крутые, но сейчас они звучат как-то наивно. Надо вдохнуть в них новую жизнь, показать, что происходит вокруг.

После трех часов репетиций они вывалились из цеха, оглушенные и уставшие. Ноги гудели, в ушах звенело, но в душе было какое-то странное удовлетворение.

– Ну и местечко ты нашел, Кость, – пробормотал Фанат, оглядывая руины завода.

– Зато вдохновляет… – Череп ухмыльнулся, – пропитываешься духом упадка. Гений места…

Они брели по территории, пока не наткнулись на открытую дверь в одном из относительно новых зданий. Оттуда доносилась музыка – не метал, а что-то электронное и психоделическое.

– Че за хрень? – Череп нахмурился.

Они заглянули внутрь. В полумраке танцевали странные люди в кислотных одеждах, а за вертушками стоял диджей с безумным взглядом.

– Рейв-пати? – удивился Фанат.

– Похоже на то, – Кость пожал плечами.

Они пошли дальше и увидели еще несколько открытых дверей. Из одной доносились звуки джаза, из другой – рэп, из третьей – шум перфоратора.

– Че тут вообще происходит? – спросил Фанат.

– Да тут теперь арт-кластер, – ответил Череп оглядываясь, – репетиционная база, студии, мастерские… все дела.

Фанат задумался. Получалось, что умирающий завод не совсем умер. Он просто переродился во что-то другое. Что-то новое и странное. Но в этом новом была жизнь. И надежда.

– Слушай, – Фанат вдруг остановился, – а что если…

– Опять? – усмехнулся Кость, – у тебя снова тот самый взгляд.

– Помните Prodigy? Как они объединили электронику и тяжеляк? Всех объединили – и рейверов, и рокеров с рэперами. Помните тот легендарный концерт? Что уж говорить о гениях Kraftwerk, которые были краутом, а теперь боги электроники.

Череп медленно кивнул: «И этот диджей… он неплохо играет звуком».

– Может позовем его к нам? – выпалил Фанат, – добавим электроники, семплов и сделаем что-то реально необычное?

– Ты хочешь притащить рейвера в наш проект? – Кость расхохотался, – это же…

– Идеально… стопроцентно подходит под наш замысел, – закончил за него Череп, – время новых форм, помнишь?

– Супер! Давай познакомимся с диджеем, – Кость решительно направился к вертушкам, – Эй, чувак!

Диджей поднял голову. Худой парень с кислотными дредами, собранными в небрежный пучок, и кучей фенечек на руках. На черной футболке – принт с белыми буквами SP, S-образную змею ни с чем не перепутать.

– Я Макс, – он снял наушники, – но все зовут Глюк. А вас как зовут?

– Давай сыграем в игру «назови свое имя, не называя его», – предложил Кость, – я Билли Бонс, но без Билли.

– Кость… а, понял! – хлопнул в ладоши Глюк, – Костя?

– Точно! – кивнул Кость.

– А я – как Элдрич, не апостол, – произнес Череп, как ему показалось, загадочно.

– Андрей?

– Верно!

Фанат дождался окончания этого цирка и просто произнес своим обычным низким голосом: «Будем знакомы, а я – Петр. Не Мерфи и не апостол. И не Стил. Не докачался я до Стила».

– А голос похож, – уже без тени юмора отметил новый знакомый.

Фанат благодарно улыбнулся.

Череп хмыкнул, глядя на футболку Глюка: «Skinny Puppy любишь?»

– Огр – бог, – кивнул Глюк, – а Дуэйн? Как он лепил эти аудиоскульптуры из семплов! А эксперименты Кея? И Kraftwerk. И Ministry. Все, что ломает границы между электроникой и роком. Вообще между жанрами. Истинное искусство не подчиняется рамкам!

Фанат многозначительно посмотрел на друзей: «Мы тут как раз собираемся кое-что сломать и смешать, не ассимилируясь».

– А ты похож на Огра! – отметил Глюк.

– Слава Богу! – шуточно всплеснул руками Фанат, – впервые мне говорят, что на него, а не на Паттона…

– У Паттона карие глаза, как у меня, – засмеялся Глюк, – а у тебя зеленые, как у Огра. И в целом на него ты больше похож.

– Подожди. Глюк? – переспросил Фанат.

– Кристоф Виллибальд Глюк – слышали о таком? – диджей улыбнулся, заметив их удивление, – Композитор XVIII века. Считал, что музыка должна служить поэзии и усиливать эмоциональное воздействие текста. Реформатор оперы, вломившийся в музыку с топором дровосека… – Макс заметил недоуменные взгляды, – это была шутка про то, что Глюк – сын лесничего.