- -
- 100%
- +
– Что? – спрашивает Пиннеберг.
Ягненок повязывает фартук и начинает помогать матери на кухне.
Фрау Мюршель сердито говорит:
– Где опять пропадает этот негодник? Все оладьи остынут.
– Сверхурочные, – лаконично отвечает господин Мюршель. И подмигивает Пиннебергу. – Вы тоже иногда работаете сверхурочно, не правда ли?
– Да, – отвечает Пиннеберг. – Довольно часто.
– Но без оплаты?
– К сожалению. Шеф говорит…
Господина Мюршеля не интересует, что говорит его шеф.
– Видите ли, поэтому мне рабочий для моей дочери был бы предпочтительнее: когда мой Карл работает сверхурочно, ему за это платят.
– Господин Кляйнхольц говорит… – вновь пытается Пиннеберг.
– Что говорят работодатели, молодой человек, – объясняет господин Мюршель, – мы давно знаем. Это нас не интересует. Нас интересует то, что они делают. У вас же есть коллективный договор, а?
– Уверен, что есть… – говорит Пиннеберг.
– Вера – это дело религии, с этим рабочему не по пути. Разумеется, есть. И там написано, что сверхурочные должны оплачиваться. Зачем же мне зять, которому их не платят?
Пиннеберг пожимает плечами.
– Потому что вы не организованы, вы, служащие, – объясняет ему господин Мюршель. – Потому что у вас нет единства, никакой солидарности. Поэтому с вами делают что хотят.
– Я организован, – говорит Пиннеберг угрюмо. – Я в профсоюзе.
– Эмма! Мама! Наш молодой человек в профсоюзе? Кто бы мог подумать! Такой модный – и в профсоюзе! – Господин Мюршель наклонил голову и рассматривает своего будущего зятя, прищурившись. – Как называется ваш профсоюз, юноша? Давайте выкладывайте!
– Германский профсоюз служащих, – говорит Пиннеберг и все больше раздражается.
Долговязый господин чуть ли не съеживается от смеха.
– ГэПэЭс! Мама, Эмма, держите меня, наш юноша Глупец Первого Сорта, он называет это профсоюзом! Они же желтые, на двух стульях усидеть хотят! О боже, дети, смех же, да и только…
– Ну, позвольте, – говорит Пиннеберг сердито. – Мы не желтая организация! Мы не финансируемся работодателями. Мы сами платим свои взносы.
– Большим шишкам! Желтым бонзам! Что ж, Эмма, жениха ты выбрала подходящего. Настоящий гэпээсовец! Настоящий глупец! Крахмальный воротничок!
Пиннеберг с надеждой смотрит на Ягненка, но она не обращает на него внимания. Возможно, она к этому привыкла – если она не обращает внимания на такое, ему только хуже.
– Служащий, когда я слышу нечто подобное, – говорит Мюршель, – думаю, что вы считаете себя лучше нас, рабочих.
– Я так не думаю.
– Нет, вы именно так думаете. И знаете, почему вы так думаете? Потому что вы позволяете своему работодателю задерживать зарплату не на неделю, а на целый месяц. Потому что вы делаете сверхурочную работу бесплатно, потому что вы соглашаетесь на зарплату ниже тарифной, потому что вы никогда не устраиваете забастовки, потому что вы настоящие штрейкбрехеры…[1]
– Дело не только в деньгах, – говорит Пиннеберг. – Мы ведь думаем иначе, чем большинство рабочих, у нас другие потребности…
– Думаете иначе, – усмехается господин Мюршель, – думаете иначе… Но вы думаете точно так же, как пролетарий…
– Это не так, – говорит Пиннеберг, – я, например…
– Вы, например, – господин Мюршель насмешливо прищуривается, – вы, например, получили аванс?
– Как так? – спрашивает Пиннеберг, смущаясь. – Аванс?
– Ну да, аванс, – еще больше усмехается отец Мюршель. – Аванс, у Эммы. Не очень-то прилично, господин служащий. Весьма пролетарская привычка…
– Я… – лепечет Пиннеберг и краснеет, ему хочется громко хлопнуть дверью и закричать: «О, да пошли вы к черту!»
Но фрау Мюршель резко говорит:
– Замолчи, отец, надоел ты со своей болтовней! Это дело уже решено, и тебя оно не касается.
– Вот и Карл пришел, – восклицает Ягненок, услышав, как захлопнулась входная дверь.
– Так подавай еду, женщина, – говорит господин Мюршель. – И все-таки я прав, зять, спросите у своего пастора – это неприлично…
В кухню заходит молодой человек, но молодость – это лишь обозначение возраста, он выглядит совершенно не молодым, еще более желтым и желчным, чем отец Мюршель. Он буркнул:
– Добрый вечер. – Не обращая никакого внимания на гостя, снял куртку и жилет, затем рубашку.
Пиннеберг смотрит на него с нарастающим изумлением.
– Сверхурочно работал? – спрашивает старик.
Карл Мюршель лишь что-то бурчит в ответ.
– Хватит уже валять дурака, Карл, – говорит госпожа Мюршель. – Садись есть.
Но Карл уже включил воду в кране и начинает очень тщательно мыть руки. Он голый по пояс, Пиннеберг немного смущается из-за Ягненка, но ей это кажется совершенно нормальным.
Для Пиннеберга здесь многое кажется ненормальным. Уродливые глиняные тарелки с черными пятнами, полусырые картофельные оладьи с привкусом лука, кислые огурцы, теплое бутылочное пиво, приготовленное только для мужчин, плюс эта безрадостная кухня и моющийся в раковине Карл…
Карл садится за стол и угрюмо говорит:
– Неужто пиво?
– Это жених Эммы, – объясняет госпожа Мюршель. – Они скоро поженятся.
– Захомутала все-таки, – говорит Карл. – Ну да, буржуй. Пролетарий для нее недостаточно хорош.
– Вот видишь, – довольно улыбается отец Мюршель.
– Ты бы лучше деньги зарабатывал, а не рот открывал, – шипит фрау Мюршель.
– Что значит «видишь»? – говорит Карл с желчью своему отцу. – Настоящий буржуй мне всегда милее ваших социал-фашистов.
– Социал-фашисты, – сердито отвечает старик. – И кто же из нас фашист, ты, советский мальчишка?!
– Ну конечно, – говорит Карл, – вы, герои броненосных крейсеров…
Пиннеберг слушает их ругань с определенным удовлетворением. То, чем старик попрекал его, вернулось к нему же с процентами. Только картофельные оладьи от этого не становились лучше.
Да, не самое приятное знакомство. Совсем не так он представлял себе свою помолвку.
Ночной разговор о любви и деньгах.Пиннеберг пропустил свой поезд, решив, что он может уехать и в четыре утра. Даже в этом случае он успеет на работу.
Они с Ягненком сидели в темной кухне. В чулане спал отец, в другой комнате – фрау Мюршель. Карл ушел на собрание КПГ.
Они придвинули два кухонных стула друг к другу и уселись спиной к остывшей плите. Дверь на маленький кухонный балкон открыта, ветер тихо колышет занавеску над дверью.
На улице – над жарким двором, где звучит радио, – ночное небо, темное, с очень бледными звездами.
– Я бы хотел, – говорит Пиннеберг тихо и сжимает руку Ягненка, – чтобы у нас было немного красивее. Знаешь… – он пытается описать это, – у нас должно быть светло и белые занавески, и все всегда до ужаса чисто.
– Я понимаю, – говорит Ягненок, – тебе, наверное, тяжело у нас, к этому ты не привык.
– Но я не это имел в виду, Ягненочек.
– Да. Да. Почему ты не можешь это сказать? Это ведь действительно тяжело. То, что Карл с отцом постоянно ссорятся, – это плохо. И то, что отец с матерью всегда ругаются, тоже плохо. И то, что они всегда пытаются обмануть мать с деньгами на продукты и что мать обманывает их с едой… все это плохо.
– Но почему они такие? У вас в семье три человека зарабатывают, должно же все быть хорошо.
Ягненок не отвечает ему.
– Мне ведь здесь не место, – говорит она вместо этого. – Я всегда была Золушкой. Когда отец и Карл приходят домой, у них рабочий день заканчивается. А я начинаю мыть посуду, гладить, шить и штопать носки. Ах, дело не в этом, – восклицает она, – это можно было бы делать с удовольствием. Но то, что все это воспринимается как должное и что за это меня толкают и щиплют… я никогда не слышу ни одного доброго слова, и Карл делает вид, будто это он меня кормит, потому что платит больше за еду, чем я… Я ведь не зарабатываю много – сколько сейчас зарабатывает продавщица?
– Скоро все это закончится, – говорит Пиннеберг. – Совсем скоро.
– Дело не в этом, – стонет она в отчаянии, – дело не в этом. Но, знаешь, мальчик мой, они всегда по-настоящему презирали меня, «ты глупая», говорили они мне. Да, я не так умна. Я многого не понимаю. И притом я некрасивая…
– Но ты красивая!
– Ты ведь первый, кто мне это говорит. Когда мы ходили на танцы, я всегда оставалась сидеть за столиком одна. А когда мама говорила Карлу, чтобы он позвал своих друзей, он отвечал: кто будет танцевать с такой козой? Правда, ты первый…
Необычное чувство охватывает Пиннеберга. «Правда, – думает он, – ей не стоит так говорить. Я всегда думал, что она красивая. А может быть, она вовсе и не красивая…»
Но Ягненок продолжает:
– Слушай, мальчик мой, я совсем не хочу тебе жаловаться. Я просто хочу сказать тебе один-единственный раз, чтобы ты знал: я им не принадлежу, я принадлежу только тебе. Только тебе одному. И что я тебе ужасно благодарна, не только за Малыша, но и за то, что ты женишься на Золушке.
– Милая, – прошептал он. – Милая ты моя…
– Нет, не сейчас. И раз ты говоришь, что хочешь, чтобы у нас всегда было светло и чисто, ты должен понимать, что я никогда толком не училась готовить. И если я что-то буду делать неправильно, ты должен мне об этом сказать… И я никогда, никогда не буду тебя обманывать…
– Не переживай, Ягненок, все в порядке…
– И мы никогда-никогда не будем ссориться. О боже, мальчик мой, как счастливы мы будем вдвоем, я и ты. А потом втроем, с Малышом.
– А если это будет девочка?
– Это будет мальчик, говорю тебе, маленький сладкий Малыш.
Через некоторое время они вышли на балкон. Да, небо над крышами, в котором тонут яркие звезды, прекрасно. Они стоят некоторое время молча, обнимаясь, положив друг другу головы на плечи. После они возвращаются на эту бренную землю с тесным двором, множеством ярких оконных квадратов и квакающим джазом.
– Мы тоже купим радио? – спрашивает он вдруг.
– Да, конечно. Знаешь, мне не будет так одиноко, когда ты будешь на работе. Но это потом. Нам еще нужно много всего купить!
– Точно, – отвечает он.
Тишина.
– Мальчик мой, – тихо начинает Ягненок. – Мне нужно тебя кое о чем спросить.
– Ну? – говорит он неуверенно.
– Только не сердись!
– Хорошо, – отвечает он.
– Тебе удалось что-то накопить?
Пауза.
– Немного, – отвечает он, колеблясь. – А тебе?
– Тоже немного. – И совсем быстро: – Но только совсем-совсем-совсем чуть-чуть.
– Скажи сколько, – говорит он.
– Нет, скажи ты сначала, – отвечает она.
– Я… – начинает он и замолкает.
– Ну, скажи уже! – просит она.
– Это действительно совсем немного, может быть, даже меньше, чем у тебя.
– Наверняка нет.
– Да. Наверняка.
Пауза. Долгая пауза.
– Спроси меня, – просит он.
– Итак, – говорит она и глубоко вдыхает. – Это больше, чем…
Она резко замолкает.
– Больше, чем что? – спрашивает он.
– Ой! – хихикает Ягненок. – Мне стыдно! У меня сто тридцать марок.
Он гордо и медленно говорит:
– Четыреста семьдесят.
– О, отлично! – говорит Ягненок. – Это как раз шестьсот марок. Мальчик мой, это же целая куча денег!
– Ну… – бормочет он. – Я не считаю, что это много. Но холостяцкая жизнь ужасно дорога.
– А я из своих ста двадцати марок зарплаты должна была отдать семьдесят марок за еду и жилье.
– Долго же ты копила, – говорит он.
– Ужасно долго, – отвечает она. – Все никак не получалось.
Пауза.
– Не думаю, что мы сразу найдем квартиру в Духерове, – говорит он.
– Тогда нам придется снять комнату, желательно с какой-никакой мебелью.
– Тогда мы сможем больше сэкономить на нашей мебели.
– Но я думаю, что комната с мебелью выйдет дороже.
– Ну, давай посчитаем, – предлагает он.
– Да. Мы должны рассчитать, как мы будем справляться. Мы будем считать, как будто ничего не скопили.
– Да, мы не должны трогать эти деньги, пусть копятся дальше. Итак, сто восемьдесят марок зарплаты…
– Женатым ты будешь получать больше.
– Ну, так-то да, но я даже не знаю… – Он очень смутился. – Согласно договору, может быть, но мой начальник такой странный…
– На твоем месте я бы не стала обращать внимания на его странности.
– Ягненок, давай сначала посчитаем исходя из ста восьмидесяти. Если будет больше, то так даже лучше, но пока что это все, что у нас есть.
– Хорошо, – соглашается она. – Так, сначала вычеты.
– Да, – говорит он. – С этим ничего не поделаешь. Налог – шесть марок – и страховка по безработице – две марки семьдесят. Касса взаимопомощи – четыре марки. Больничная касса – пять сорок. Профсоюз – четыре пятьдесят…
– Ну, твой профсоюз – это же лишнее…
Пиннеберг нетерпеливо обрывает:
– Давай не будем об этом. Я уже наслушался об этом от твоего отца.
– Хорошо, – говорит Ягненок, – итого двадцать две шестьдесят вычетов. Тебе не нужен проездной?
– Слава богу, нет.
– Остается, значит, сто пятьдесят семь марок. Сколько стоит аренда?
– Да я не знаю. Комната и кухня с мебелью, наверняка около сорока марок.
– Скажем, сорок пять, – считает Ягненок. – Остается сто двенадцать марок и сорок пфеннигов. Как ты думаешь, сколько нам нужно на еду?
– Тебе лучше знать.
– Мама всегда говорит, что в день на каждого ей нужно полторы марки.
– Это девяносто марок в месяц, – говорит он.
– Тогда остается еще двадцать две марки и сорок пфеннигов, – говорит она.
Они смотрят друг на друга. Ягненок быстро говорит:
– А мы ведь еще не посчитали отопление и газ… И свет. И почтовые расходы. Одежду, обувь и даже стирку… И еще нужно иногда покупать новую посуду…
И он говорит:
– И еще хочется иногда сходить в кино. И в воскресенье выбраться куда-нибудь. И сигарету я тоже люблю покурить.
– А мы ведь еще и хотим что-то отложить.
– Хотя бы по двадцать марок в месяц.
– Тридцать.
– Но как?
– Давай пересчитаем еще раз.
– Сумма вряд ли изменится.
– И дешевле нам не найти ни комнаты, ни кухни.
– Может быть, марок на пять дешевле получится.
– Ну ладно, посмотрим. Газету ведь тоже иногда хочется почитать.
– Конечно. Мы можем сэкономить только на еде, ну хорошо, может быть, десять марок.
Они снова смотрят друг на друга.
– Тогда мы все равно не укладываемся. И о накопительстве тоже не может быть и речи.
– Милый, – говорит она с тревогой, – разве ты всегда должен носить глаженую одежду? Я не могу сама ее гладить…
– Да, это требование начальника. Гладить рубашку стоит шестьдесят пфеннигов, а воротничок – десять пфеннигов.
– Это еще пять марок в месяц, – считает она.
– И подметки на обувь.
– Да, это тоже, да. Это тоже ужасно дорого.
Пауза.
– Итак, давай еще раз посчитаем.
Спустя некоторое время:
– Итак, мы снова вычтем десять марок из еды. Но дешевле семидесяти не получится.
– Как же живут остальные?
– Я тоже не знаю. Ужасно много людей живут на совсем другие деньги…
– Я этого не понимаю.
– Что-то здесь не так. Давай посчитаем еще раз.
Они считают и считают, но не приходят к другому результату. Они смотрят друг на друга снова.
– Знаешь, – говорит вдруг Ягненок, – если я выйду замуж, я ведь смогу получать пособие по безработице…
– О, здорово! – говорит он. – Это точно не меньше ста двадцати марок.
– А твоя мама, – спрашивает она. – Ты никогда не рассказывал мне о ней.
– Там нечего рассказывать, – говорит он коротко, – я никогда ей не пишу.
– Так, – говорит она. – Ну, тогда…
Снова тишина.
Они не могут сдвинуться с мертвой точки, поэтому снова выходят на балкон. Во дворе почти стемнело, и город затих. Вдалеке слышны гудки автомобилей.
Он задумывается:
– Стрижка стоит пфеннигов восемьдесят.
– О, перестань, – просит она. – Если другие могут так жить, то и у нас получится. Все будет в порядке.
– Послушай внимательно, Ягненочек, – говорит он. – Я не хочу выдавать тебе деньги на домашние расходы. В начале месяца мы будем складывать все деньги в одну общую копилку, и каждый будет брать из нее столько, сколько нужно.
– Хорошо, – говорит она. – У меня даже есть для этого симпатичная копилка, из керамики, синего цвета. Я тебе ее покажу. А потом мы будем ужасно экономными. Может быть, я даже научусь гладить рубашки.
– Пятипфенниговые сигареты тоже ерунда, – говорит он. – Есть вполне приличные за три.
– О боже, мальчик мой, – вскрикивает Ягненок, – мы совершенно забыли про Малыша! Он ведь тоже стоит денег!
Пиннеберг размышляет:
– И во сколько же обойдется такой маленький ребенок? Есть, конечно, пособие для рожавших и пособие по уходу за ребенком, и налогов мы тоже будем платить меньше… Мне всегда казалось, что первые годы ребенок вообще ничего не стоит.
– Я не знаю, – говорит она с сомнением.
В дверях появляется белая фигура.
– Вы не хотите наконец-то лечь спать? – спрашивает фрау Мюршель. – Вы можете поспать еще три часа.
– Да, мама, – говорит Ягненок.
– Постель расстелена, – говорит старуха. – Я сегодня посплю с отцом. Карл ночевать не придет. Возьми его с собой, своего… – дверь захлопывается, и остается неясным, кого именно…
– Но мне действительно не хотелось бы… – говорит Пиннеберг несколько обиженно. – У твоих родителей не очень-то приятно…
– О боже, мальчик мой, – смеется она. – Кажется, Карл прав, ты буржуй…
– Ни капли! – протестует он. – Если это не помешает твоим родителям. – Он снова колеблется. – И если доктор Сезам ошибся… У меня с собой ничего нет.
– Тогда пойдем присядем на кухне, – предлагает она. – У меня уже все тело ломит.
– Хорошо-хорошо, Ягненочек, идем, – говорит он с раскаянием.
– Но зачем, если ты не хочешь?
– Я баран, Ягненочек! Просто баран!
– Ну вот, – говорит она. – Значит, мы подходим друг другу.
– Это мы еще посмотрим, – отвечает он.
Часть первая
В маленьком городе
Брак начинается со свадебного путешествия, но нужна ли нам гусятница?Поезд, который в 14 часов 10 минут в эту августовскую субботу отправляется в Духеров, в своем купе для некурящих в вагоне третьего класса перевозит господина и госпожу Пиннеберг, а в багажном вагоне – «совершенно огромную» корзину для белья с вещами Эммы, мешок с постельным бельем – но только для ее кровати, – «о своей кровати он сам позаботится, какое нам дело до этого?» – и коробку из-под яиц, в которую аккуратно уложен фарфор.
Поезд стремительно покидает город Плац, на вокзале никого, последние пригородные дома остаются позади, теперь начинаются поля. Еще немного он едет вдоль сверкающего берега Штрелы, а затем вдоль железной дороги остается только березовый лес.
В купе, кроме них, сидит только угрюмый мужчина, который не может решить, чем ему заняться: читать газету, рассматривать пейзаж или наблюдать за молодой парочкой. Он неожиданно переходит от одного занятия к другому, и каждый раз, когда они уверены, что предугадали его действия, он вновь передумывает.
Пиннеберг демонстративно кладет правую руку на колено Ягненка. Кольцо приятно поблескивает на его безымянном пальце. В любом случае то, что видит этот мрачный господин, совершенно законно. Но сейчас тот, как назло, смотрит не на кольцо, а на пейзаж за окном.
– Красивое кольцо, – довольно говорит Пиннеберг. – Совсем не видно, что оно лишь позолоченное.
– Знаешь, такое странное чувство от этого кольца… Я постоянно чувствую его на пальце и от этого постоянно на него смотрю.
– Ты просто еще не привыкла. Те, кто давно в браке, вообще его не чувствуют. Даже потерять могут и вообще не заметить этого.
– Этого со мной не случится, – возмущается Ягненок. – Я буду его чувствовать везде и всегда.
– Я тоже, – объявляет Пиннеберг. – Оно напоминает мне о тебе.
– А мне о тебе!
Они наклоняются друг к другу все ближе и ближе. И отстраняются – странный мужчина вновь смотрит прямо на них без смущения.
– Он точно не из Духерова, – шепчет Пиннеберг, – иначе я бы его узнал.
– Ты что, всех там знаешь?
– Что касается тех, кто может быть интересен, конечно. Когда я раньше продавал одежду у Бергмана, то познакомился со многими.
– Почему ты тогда уволился? Это же твоя специальность.
– Поссорился с начальником, – коротко отвечает Пиннеберг.
Ягненок хочет расспрашивать его и дальше – она чувствует, что здесь кроется бездна, но предпочитает промолчать. Теперь, когда они официально поженились, у них есть время.
Он, похоже, тоже только что об этом подумал:
– Твоя мама, должно быть, давно дома, – говорит он.
– Да, – отвечает она. – Мама сердится, поэтому она и не пошла нас провожать. «Дрянь, а не свадьба», – сказала она, когда мы выходили из ЗАГСа.
– Значит, сэкономит деньги. Терпеть не могу все эти праздные посиделки с сальными шуточками.
– Конечно, – говорит Ягненок. – Но маму это бы позабавило.
– Мы не для того поженились, чтобы твою маму развлекать, – говорит он сдержанно.
Пауза.
– Слушай, – снова начинает Ягненок, – мне ужасно интересно, как выглядит квартира.
– Ну что ж, надеюсь, она тебе понравится. В Духерове не такой большой выбор.
– Ну же, Ганнес, опиши ее мне еще раз.
– Красивое место, – говорит он и рассказывает то, что уже не раз говорил: – Я уже говорил, что она находится на самой окраине. Можно сказать, на природе.
– Это мне как раз и нравится.
– Это настоящий многоквартирный дом. Каменщик Мотес построил его там, надеясь, что и другие тоже потянутся, застроят эту территорию позже. Но никто больше там не построился.
– Почему?
– Не знаю. Людям могло показаться, что место слишком глухое – двадцать минут от города, далековато, да и мощеной дороги нет.
– Так, теперь о квартире, – напоминает она ему.
– Да, так вот, мы живем на самом верху, у вдовы Шарренхёфер.
– Какая она?
– О боже, ну что я могу сказать… Она живет очень скромно, хотя бывало и лучше, но инфляция… В общем, она мне много жаловалась…
– О боже!
– Она же не будет всегда жаловаться. И вообще, может, мы не будем заводить новых знакомств? Мы ведь с тобой не очень разговорчивые. Нам не нужно общаться с другими людьми. Нам и друг друга достаточно.
– Конечно. Но если она будет навязчивой?
– Не думаю. Она достойная пожилая дама, совершенно седая. И она ужасно боится за свои вещи, так как это память о ее покойной матери, и мы должны всегда осторожно садиться на диван, потому что пружины в нем старые, хоть и рабочие, но могут и не выдержать.
– Запомнить бы, – говорит Ягненок с тревогой. – Когда я радуюсь или грущу или я вдруг захочу заплакать, то не смогу думать о старых, но все еще рабочих пружинах.
– Тебе придется держать это в голове, – говорит Пиннеберг строго. – Ты просто обязана. А часы под стеклянным колпаком на комоде нельзя заводить ни тебе, ни мне, это она делает сама.
– Ну пусть сама и заводит свои старые противные часы. Я не хочу в своей квартире часов, которые не могу заводить.
– Все будет не так уж плохо. В конце концов, мы можем сказать, что их бой нам мешает.
– Сегодня же вечером и скажем! Я не знаю, может, такие особенные часы нужно заводить ночью. Так что скажи уже, наконец, как это: поднимаешься по лестнице, и там дверь в коридор. А потом…
– Потом идет прихожая, она у нас общая. А слева первая дверь – это наша кухня. То есть настоящей кухней ее не назовешь, конечно, – раньше это была просто мансарда, но там есть газовая плита…
– С двумя конфорками, – добавляет Ягненок грустно. – Как мне с этим справляться, ума не приложу. На двух конфорках ведь невозможно приготовить еду. У мамы их четыре.
– Но и с двумя вполне возможно.
– Ну, мальчик мой, послушай…
– У нас будет вполне простая пища, для этого хватит двух конфорок.
– Разумеется. Но ты же хочешь суп: первая кастрюля. А потом мясо: вторая кастрюля. И овощи: третья кастрюля. И картошка: четвертая кастрюля. Если я буду разогревать две кастрюли на двух конфорках, остальные две к тому времени остынут. Не так ли?!
– Да, – говорит он задумчиво. – Я тогда даже не знаю…
И вдруг, совершенно испугавшись:
– Но тогда тебе нужно купить четыре кастрюли!
– Да, нужно, – говорит она гордо. – И это еще не все. Мне нужна еще гусятница.
– О боже, а я купил только одну кастрюлю!
Ягненок непоколебима.
– Тогда нам придется купить еще три.
– Но это же не по средствам, снова придется использовать сбережения!
– Не беспокойся, мальчик мой, это не слишком большой удар по нашему бюджету. Что нужно, то нужно – а четыре кастрюли нам нужны.
– Я не думал, что так будет, – говорит он грустно. – Я думал, мы будем экономить, а теперь сразу начинаем тратить деньги.
– А если это необходимо?!
– Гусятница совершенно лишняя, – говорит он взволнованно. – Я никогда не ем тушеное. Никогда! Никогда! Из-за какого-то кусочка тушеного мяса покупать целую гусятницу! Никогда!