Свобода слова: История опасной идеи
- -
- 100%
- +
В XVI и XVII вв. контроль за высказываниями ужесточился еще больше. Раскол христианства на множество противоборствующих церквей в период Реформации и Контрреформации превратил выявление и пресечение инакомыслия в навязчивую идею. В результате и католики, и протестанты разных мастей поставили во главу угла контроль и исправление мыслей и высказываний своих прихожан. Если кто-то, подвыпив в таверне, подобно Александру Чемпиону из Уилтшира в 1612 г., размышлял вслух о том, что рай и ад подобны столу и скамье и их друг от друга отделяет лишь шаг, то мог легко угодить под суд за богохульство. А серьезное инакомыслие каралось смертью: именно такая участь постигла тысячи европейцев, отправленных на костер в XVI и начале XVII в.
Светские власти также активнее вторгались в сферу личных убеждений подданных. По мере того как монархи укрепляли свою власть в военной, налоговой и религиозной сферах, они все более жестко контролировали мнения подданных и даже изобрели удобно расплывчатое новое преступление – «подстрекательство» (под которым, по сути, понимались нелояльные высказывания). Поскольку словесное недовольство могло легко заразить других, его следовало искоренять. В «Утопии» Томаса Мора (1516) обсуждение государственных дел вне собрания считается тяжким преступлением. В разгар политических и религиозных преобразований Генриха VIII более сотни англичан были казнены всего за шесть лет за якобы изменнические или подстрекательские речи. Сам Мор попал на эшафот в 1535 г. по схожему обвинению – за отказ принести новую присягу на верность.
Этот период отличался исключительной жестокостью. Однако базовый принцип был одним во всех европейских странах в XVI–XVII вв.: нелояльные высказывания неизменно влекли за собой кару. Собственно, о народных политических воззрениях той эпохи нам известно главным образом потому, что тысячи людей страдали из-за своих высказываний. Неосторожные публичные рассуждения о личности или политике монарха могли закончиться арестом, позорным столбом, тюремным заключением, разорительным штрафом или чем-нибудь похуже – шотландский закон 1585 г. объявлял устное либо письменное «поношение или клевету» в адрес монарха или законов тяжким преступлением. В 1579 г., когда пуританин (то есть ревностный протестант) юрист Джон Стаббс осмелился опубликовать памфлет с критикой брачных переговоров королевы Елизаветы с французским принцем, ему, печатнику и издателю отрубили правую руку на площади в Вестминстере. В последующие десятилетия законы расширили и установили наказание за неподобающую критику не только монарха и правительства, но и членов магистратов и иных официальных лиц.
Помимо отступлений от религиозных норм и политической критики, опасность представляли и многие другие виды высказываний. С незапамятных времен люди страшились заклинаний и проклятий. Они часто служили предлогом для преследований за колдовство в XVII в. В Шотландии законы 1551, 1561, 1567, 1609, 1645 и 1649 гг. предусматривали наказание за проклятия и сквернословие – от штрафов и публичного позора до смертной казни. Схожие законы действовали в Англии и ее колониях на протяжении всего XVII в., в том числе в Ирландии, где практика проклятия настолько укоренилась (даже среди католического духовенства), что оставалась неотъемлемой частью жизни вплоть до XX в. Местные общины регулярно карали женщин и мужчин за несдержанные речи как сквернословов и смутьянов: к 1600 г. в каждом городе и деревне Англии должны были установить для этого «позорную скамью». В Шотландии в ходу была железная маска с кляпом, которую надевали на голову провинившегося. Нельзя было допускать, чтобы сквернословие нарушало спокойствие общества.
Не терпели его и в межличностных отношениях. С конца XVI в. иски о клевете и оскорблении буквально захлестнули суды. Все сходились во мнении, что оскорбительные или непочтительные высказывания могли серьезно подорвать положение человека в обществе и нарушали общественный порядок. Когда в январе 1640 г. портной из Солсбери в споре с одним из своих клиентов по поводу давно просроченного счета осмелился заявить, что «он такой же достойный человек», его быстро привлекли к суду и приговорили к штрафу. Защищать от поношения полагалось не только честь и достоинство монархов и правителей, но и репутацию уважаемых граждан – ежегодно тысячи мужчин и женщин обращались в суд именно с такой целью.
Разумеется, на практике контроль за высказываниями в те времена, как и надзор за другими формами поведения, оставался неполным. Возможности наблюдения и принуждения у тогдашних общин и государств были не безграничными. В повседневной жизни многие громогласные, непристойные, вольнодумные, еретические и другие опасные высказывания оставались безнаказанными или незамеченными. Границы закона были довольно зыбкими и изменчивыми и нередко оспаривались. А сам закон неизбежно касался одних людей в большей мере, чем других: высказывания торговок и слуг ограничивались более явно, нежели речи аристократов. Как бы то ни было, в этом мире люди совершенно иначе воспринимали слова, поступки и свободу. Вместо того чтобы ценить свободу выражения мнений, они стремились ее ограничить.
СЛОВА КАК ОРУЖИЕ
В основе такого мировоззрения лежало древнее понимание силы слова и опасности несдержанных речей. Как гласит Ветхий Завет, «удар бича оставляет рубцы на теле, а удар языка сокрушает кости». До XVIII в.[2] считалось общепризнанным, что злословие способно причинить больший вред, чем физическое действие. По словам Роберта Бертона в «Анатомии меланхолии» (1621), «злая шутка, клевета, навет заставляют страдать больше любой утраты, опасности, телесной боли или увечья». «Насмешка нередко ранит сильнее меча», – соглашался поэт и проповедник Джон Донн.
В культурах, где личная репутация значила все, словесное и физическое насилие часто отождествлялось или рассматривалось как единое целое. Как разъяснял правовой трактат начала XVII в., помимо защиты собственности, закон преследует две цели: он защищает человека от телесных повреждений, а «его доброе имя – от позора и бесчестия». Иными словами, клевета приравнивалась к нападению. Томас Гоббс также считал, что в человеческом обществе никому не должно позволяться «выказывать ненависть или презрение к другому… ни поступком, ни словом, ни выражением лица, ни жестом». На основании этого некоторые ранние своды законов разрешали человеку убить обидчика в ответ не только на физическое нападение, но и на тяжкое оскорбление. Например, по закону средневековой Исландии, «если мужчина назовет другого женоподобным или обвинит его в содомии… [то у оскорбленного] есть право убить». В последующие века та же связь между словесной и физической агрессией просматривалась в правилах дуэли. Ритуализированный обмен устными, письменными и печатными посланиями занимал центральное место в представлениях, как наносится урон чести и как ее защищают. Столь же важным считалось положение о том, что репутация человека столь же ценна, как и его жизнь. Иными словами, признавалось тесное переплетение риторического и физического поединка.
Считалось само собой разумеющимся, что беспорядочный словесный обмен между отдельными людьми нарушает покой всего сообщества: это была не частная, а общественная проблема. Многие законы закрепляли этот принцип. Активно применявшийся английский закон 1551 г. карал за ссоры в церкви и на церковном дворе. Иски о клевете порой подавались государственными обвинителями от имени общины, а не от пострадавшей стороны. В 1650-х гг. пуританское правительство Оливера Кромвеля пошло настолько далеко, что запретило не только явные оскорбления и брань, но и «провокационные слова и жесты» – преследованию подлежало любое высказывание, вызывающее обиду. Как понятно из документов, исполнители этих законов видели прямую связь между раздорами соседей и подстрекательскими речами против самого государства. Европейские колонии за океаном устанавливали такие же правила – например, законы Пенсильвании в 1682 г. не только запрещали «такие прегрешения, как проклятия, ложь, богохульство и непристойные слова», но и предписывали, что «все злонамеренные сплетники, клеветники, хулители и распространители ложных вестей, будь они против должностных лиц или частных особ, обязаны… строго наказываться как враги мира и согласия в этой провинции», а вместе с ними и всякий, кто «станет оскорблять или высмеивать другого за его особые убеждения и обычаи в делах веры».
Принципы, лежащие в основе такого мировоззрения, подробно излагались многими известными моралистами XVI и XVII вв. Первым основополагающим фактом, на котором они делали акцент, было то, что речь представляет собой физическое действие, а из всех частей человеческого тела язык труднее всего поддается обузданию. По утверждению пуританина Эдварда Рейнера, язык «более подвержен ошибкам, промахам и прегрешениям, чем рука или любая другая часть тела» и требует постоянного надзора и сдерживания. Как и многие другие, он отмечал, что Господь создал губы и зубы как физическую преграду, «дабы удерживать язык во рту, словно в монастыре… учить его скромности, усмирять и сделать медленным». Однако «подобно дикому своенравному коню», «нечистым птицам в клетке» или «колеснице дьявола», язык часто вырывается на волю и сеет хаос.
Обуздание собственного языка представлялось трудной, пожизненной борьбой. В идеале речь всегда должна была оставаться скромной, почтительной, правдивой и скупой – умение хранить молчание считалось краеугольным камнем всех правил достойного поведения. Однако в действительности искушения со стороны дьявола и врожденная испорченность человеческой натуры приводили к тому, что языки постоянно выходили из-под контроля. В результате непристойные слова раздавались повсюду: брань, богохульство, проклятия, поношения, злословие, клевета, укоры, споры, насмешки, издевки, лесть, ложь, пустая и праздная болтовня переполняли все места.
Это была серьезная проблема, поскольку люди в те времена твердо верили, что злословие наносит реальный вред. Оно вредит не только отдельным личностям, но и отравляет все общество. Непристойные слова походили на заразу: они оскверняли и говорящего, и слушателей. Они также могли пробуждать сверхъестественные силы. Заклинания обращались к дьяволу, молитвы – к Господу, а богохульство наносило Ему оскорбление. История изобиловала рассказами о мужчинах, женщинах и детях, понесших божественную кару за «греховные языки», – они задыхались от распухшего злокозненного органа или откусывали его, а порой заболевали проказой, проваливались под землю, сгорали или становились добычей медведей.
Явный акцент на телесности объясняет, почему наказание часто обращали на порочные части тела, которые позволили злословию вырваться на свет. Так, Стаббса и его сообщников лишили рук, написавших и публиковавших нелояльные высказывания, за нежелание услышать истину отрезали уши или прибивали их к столбу, за непристойные речи «выжигали клеймо на лице, затыкали кляпом рот… прожигали язык и даже отрезали его», как предлагал английский судья в 1577 г.
В наши дни мало кто верит во врожденную порочность человеческой натуры или в возможность вызвать дьявола с помощью заклинаний. Нанесение физических увечий представляется нам жестоким и отвратительным наказанием. Однако, как и наши предки, мы признаём могущество слова. Речь – это действие, и слова неизбежно имеют последствия. Их разрушительная сила порой превосходит физическое воздействие. Каждый, кто растил подростка, пережил мучительный разрыв отношений или был жертвой нападок; известно, что слова оставляют глубокие и долго заживающие раны. Причем страдают не только отдельные люди, но и общество в целом. Все культуры прошлого и большинство современных признают: многократное повторение вредоносных слов и лжи отравляет диалог, увековечивает дискриминацию по половому и расовому признаку, разжигает религиозные преследования, сеет социальный и политический раскол и прокладывает дорогу насилию. Иными словами, современное разделение слов и действий, представление об их разной силе – не более чем удобный миф. Как будет показано в этой книге, подобное разграничение делает возможной идеологию свободы слова, но остается внутренне неустойчивой фикцией. Чтобы понять историю свободы слова, важно с самого начала четко осознать эту проблемную особенность.
ИЕРАРХИЯ И ВЛАСТЬ
Еще одна фундаментальная особенность современных представлений о свободе слова заключается в том, что голос каждого заслуживает равного внимания. В политическом и социальном мире прошлого господствовало противоположное мнение. Считалось естественным, что человеческие общества имеют иерархическую структуру, а речи вышестоящих более авторитетны, чем слова их подчиненных. Древние индуистские своды законов и этических норм не только прививали всем важность словесной дисциплины и учтивости, но и четко разграничивали права различных каст на свободу высказываний. Слово брахмана, представителя высшей касты, было более весомым, чем слово человека низкого ранга, которому запрещалось говорить брахману «что-либо неприятное или резко высказываться в его адрес». Человеку из низшей касты, презрительно отзывавшемуся о высших кастах, полагалось «вогнать в рот раскаленный железный гвоздь длиной 10 пальцев». За «крайне оскорбительные слова… ему отрезали язык». Если же такой человек осмеливался спорить с высшими кастами о законе или этике, то «правитель должен был влить ему в рот и уши горячее масло».
Схожий подход прослеживается в самых старых из сохранившихся английских законов о словесности. В 695 г. англосаксонский король Кента Вихтред, составляя свод законов, провозгласил собственное слово неоспоримым – его следовало принимать без каких-либо клятв или формальностей. То же касалось и слова епископа. Далее следовала строгая иерархия: чем ниже ваш статус, тем больше усилий требовалось для доказательства своей правоты. Женщины, дети и рабы вообще не имели права голоса. Великая хартия вольностей 1215 г. также устанавливала, что свидетельство женщины неприемлемо в суде при рассмотрении дел об убийстве, за исключением гибели собственного мужа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Орфография и пунктуация цитат из старых работ в целом были модернизированы. Если не указано иное, все переводы на английский язык сделаны мной, а выделенные цитаты взяты из первоисточника. В целях экономии места я отказался от отдельной библиографии. Библейские цитаты взяты из перевода короля Иакова 1611 г. Ссылки на законодательство штатов США, если не указано иное, взяты из оригинальных текстов, собранных в онлайн-базе данных Hein «Иллюстрированные конституции штатов» (State Constitutions Illustrated); ссылки на «Письма Катона» относятся к дате и тексту их первоначальной газетной публикации. – Здесь и далее прим. авт. кроме особо оговоренных случаев.
2
О том, что изменилось впоследствии, говорится в главе 10.