Тайна Лоринг-Чейза

Глава XXIX,

в которой Бен Баукер описывает убийство

Вечер сменился теплой, тихой ночью. Землю залил яркий свет луны, и с ним вместе снизошел полный, всеобъемлющий покой. Охваченный благоговейным трепетом, Дэвид на минуту остановился, наслаждаясь безмятежной вселенской тишиной, и снова побрел куда глаза глядят. Вокруг лежала незнакомая ему, такая непохожая на огромную и в чем-то еще первобытную страну за океаном сельская Англия. Вместо высоких гор, бескрайних прерий и могучих рек здесь раскинулись пологие холмы и сочные луга, а в камышовых зарослях и меж склоненными ивами сонно петляли прозрачные ручьи. Любуясь ночным пейзажем, Дэвид вспомнил слова отца, который часто глуховатым от волнения голосом рассказывал ему об этих местах: «Земля эта, Дэйви, тянется до Ферла – луга и речки, леса и перелески – и дальше, до самых Даунз. Старая добрая страна зеленых холмов и багряных закатов. Когда-нибудь, даст Бог, мы вернемся туда вместе, малыш». Отец рано овдовел, и все, что у него осталось, – это воспоминания о безвозвратно ушедших счастливых годах и покинутой родине.

У Дэвида защемило в груди: вот она, земля его предков. Он облокотился о невысокую калитку и погрузился мыслями в прошлое. Увидел покойного отца – одинокого изгнанника, который учил его любить и почитать так давно скончавшуюся мать, привил любовь к Англии, которой Дэвид никогда не видел.

Где-то здесь отец играл ребенком, быть может, бегал в тот самый лес, что темнеет впереди, таинственный и безмолвный…

Дэвид очнулся и вздрогнул: от леса отделилась какая-то тень. Она медленно, словно крадучись, приближалась и постепенно преобразилась в мужскую фигуру. Человек ковылял по дороге, утомленно опираясь на посох. Внезапно заметив Дэвида, он застыл – видно, пытался разглядеть ночного прохожего. Сердце Дэвида забилось чаще – он узнал бывшего каторжника Бена Баукера.

Он в одну секунду оседлал калитку и перемахнул на ту сторону. Баукер не двинулся с места.

– Ну?.. А, это ты, приятель! – узнал он Дэвида, когда тот приблизился. – Господи, помилуй, я уж подумал, они меня все-таки выследили!

– Кто? – тихо спросил Дэвид. – Кто вас должен выследить и за что?

– Ищейки с Боу-стрит, конечно. За дело, которое я так и не закончил.

– Убийство?

– Ага! Меня уже раз чуть не схватили. Я, понимаешь, ослаб сейчас, совсем больной. Том Яксли, будь он проклят, здорово меня отделал. Я, правда, тоже не остался в долгу, и теперь ищейки с Боу-стрит сидят у меня на хвосте, хотят повесить за то, чего я не делал.

– То есть за убийство?

– Угу. А я невиновен, как грудной младенец.

– Ты потерял свою шляпу.

– Знаю, чтоб ей пусто было! Тут впору не то что шляпу – голову потерять, когда такое слышишь! А рассказать им – не поверят.

– Расскажи мне.

– Пожалуй, так я и сделаю, приятель, только давай присядем, а то меня ноги совсем не держат.

– Ну, начинай, – тем же приглушенным голосом сказал Дэвид. – Рассказывай все, что ты знаешь о смерти сэра Невила Лоринга.

– Поделом ему! – сказал Баукер с яростью. – Жаль, что я не успел… за этим я туда и шел – да, да, не отрицаю, – но не удалось… Кто-то опередил меня, дружище.

– Давай все как было.

– Ладно. Дело было так: я доплелся до дома около двенадцати часов…

– В двенадцать? Ты уверен?

– Ага. Том Яксли ранил меня сильнее, чем мне показалось сначала, и приходилось то и дело останавливаться, чтобы передохнуть. Но я так или иначе намеревался сделать то, что задумал, и расквитаться с сэром Невилом сполна. Так вот, дотащился я до опушки – это отняло прилично времени – и перелез через ограду. Наконец добрался до дома. Он стоял совсем темный, кроме одного окна, что выходит на террасу. Занавески были задернуты неплотно, я посмотрел в щелку и увидел его!

– Живого?

– Самого что ни на есть. Он скалил зубы. Знакомая улыбочка – в прошлые годы она будила во мне дьявола. Я решил, что он не один, и тихонько отошел.

– А того, кто был с ним, ты видел?

– Нет, нет, я не стал ждать, приятель, а прокрался вокруг дома к другому окну, которое помнил, как открывать. Я ведь знаю этот дом вдоль и поперек. Ну, открыть окно – минутное дело. Забрался я внутрь и вытащил приготовленный нож…

– Что за нож?

– Вот этот. – И Бен Баукер показал короткий прочный нож с широким лезвием, которым пользуются мясники при разделке туш.

– А ты не находил еще один нож? В лесу.

– Нет. А какой он из себя?

– Неважно, продолжай!

– Ну, пошел я в глубь комнаты, к двери. Никаких колебаний, голова холодная. Снял шляпу, чтобы заткнуть ему рот, если он случайно закричит… Только я хотел выйти в коридор, как услышал смех. О, я хорошо знал этот смех, приятель, тихий такой, вроде бы добродушный, а на самом деле издевательский смех. Стиснул я нож покрепче, и вдруг этот смех резко оборвался, а вместо него – мокрый натужный кашель, а потом хрип. Не хотел бы я услышать его снова! Я прямо окаменел, душа в пятки ушла – это у меня-то, который пришел, чтобы прикончить своего врага! Я испугался, как мальчишка, стоял в ледяном поту и дрожал – потому что понял, что значит этот хрип!

– Так… А дальше?

– Я уронил шляпу.

– Ты слышал или видел что-нибудь еще?

– А как же, слышал скрип ступенек и словно женское платье прошуршало по стене…

– А может, мужской сюртук?

– Может, и сюртук, приятель, тут я не уверен, хотя мне тогда показалось, что это скорее похоже на женское платье.

– И это… все?

– Нет. Я подождал, пока все затихнет, и подкрался к той комнате… Дверь была открыта, и я увидел…

– Разве свечи горели?

– Ага, приятель, горели… А Лоринг сидел весь в крови, мертвый… Он пялился в потолок – и все еще скалился! Я-то сразу понял, что жизни в нем, как в бревне, но на всякий случай подошел чуток поближе… и тут услыхал шаги. Очень осторожные шаги. Кто-то спускался по лестнице…

– Походка – мужская?

– Вроде бы мужская. Ну, я поджал хвост и драпанул через окно. А про шляпу, ясное дело, начисто забыл. Черт бы ее побрал! Можешь мне верить, приятель, это святая правда!

Дэвид посидел, глядя на свою правую руку, то сжимая ее в кулак, то разжимая, наконец Баукер решился отвлечь его от этого занятия.

– Ты веришь мне, приятель? – с надеждой спросил он. – Я рассказал тебе всю правду, как на духу.

Дэвид сумрачно глянул в изможденное лицо бывшего каторжника, отвернулся и сказал, как будто простонал:

– Помоги мне Боже… Верю.

– Что с тобой, парень? Ты не болен?

– Нет.

– А я вот совсем раскис, нога почти не ходит. А эти… охотятся за мной, словно за диким зверем. Все из-за шляпы. Ловят за дело, которого я не делал, во всяком случае, не успел. Что за напасть, не повторилось бы как тогда!.. У тебя, разумеется, с собой ничего съестного, приятель? Я, понимаешь, целый день отлеживался в лесу, а человек должен есть. Может, завалялась какая-нибудь корка?

– Еды я могу принести, – сказал Дэвид. – Если ты подождешь, сделаю это с радостью.

– Нет, нет, приятель, сердечно благодарен, но риск слишком велик. Тебя могут заметить и выследить… Этот парень с Боу-стрит – хитрющий, как лисица, только, чтобы меня поймать, надо быть еще хитрее. Я ведь здешние места знаю как свои пять пальцев, а то и лучше!

– А как насчет денег? У меня осталось около тридцати шиллингов от тех двух гиней, которые ты мне одолжил…

– Оставь себе, приятель. Денег у меня много, хотя я отдал бы их все за плотный ужин с кружкой пива.

– Что я могу сделать для тебя, Бен Баукер?

– Да что там… – Бывший каторжник печально махнул рукой. – Просто пожелай мне удачи. Она меня не баловала. Ну, и кроме того… можешь по-дружески пожать мне руку… в знак того, что веришь мне и не сомневаешься в том, что я рассказал тебе истинную правду.

Дэвид не колеблясь протянул руку Бену Баукеру.

– Удачи тебе, Бен! – сказал он. – Милосердное провидение уберегло тебя от преступления ради какой-то хорошей цели. В конце концов, это и есть самая большая удача. И если ты когда-нибудь разыщешь свою Нэнси, то придешь к ней с чистыми руками, не запятнанными кровью твоего врага.

Бен Баукер вздохнул и покачал головой.

– Эх, малышка Нэн! Она потеряна для меня навсегда, бедное создание. Будь она жива – как знать, может, моя жизнь изменилась бы к лучшему. Только она умерла, приятель, иначе давно бы уже вернулась домой к матери-старухе. Та все глаза проглядела, ее дожидаясь, каждую ночь молится о возвращении дочери. Вон там, в Льюисе.

– В Льюисе? – переспросил Дэвид. – Ее мать живет в Льюисе?

– Ну да. Она содержит маленькую лавчонку на главной улице.

– Постой-постой! Маленькую мелочную лавку… сразу как минуешь мост? Миссис Мартин?

– Точно, приятель. А ты откуда знаешь, что ее так зовут?

– Об этом мне сказала одна женщина на Лондонском мосту. И было это меньше двух месяцев назад. Одинокая женщина с добрым лицом, на котором горе оставило свой след…

Баукер грохнулся на колени и схватил Дэвида за руку.

– Дружище, – сказал он хрипло, – благослови тебя Бог! Так, значит, моя маленькая Нэнси… моя Нэн… жива? О, неужели это правда?

– Святая правда, Бен!

Бывший каторжник опустил голову и сцепил руки, словно в молитве.

– Тогда я верю, – сказал он, – верю, что Бог есть!.. И да хранит Он тебя от всяких бед! А я… я сейчас же иду в Лондон разыскивать мою Нэн. Ты прав: слава Богу, что мои руки чисты. Я найду ее, хотя бы на это ушла вся оставшаяся жизнь!

С трудом поднявшись на ноги, Бен Баукер постоял, подняв измученное лицо к звездному небу, затем, внезапно схватив руку Дэвида, крепко пожал ее и, не добавив ни слова, захромал своей дорогой.

Глава XXX,

в которой мистер Шриг демонстрирует элемент внезапности

Еще долго после того, как экс-заключенный заковылял в ночь, Дэвид, не в силах преодолеть страх, мучимый все возрастающими сомнениями, стоял, глядя во тьму. Все громче и настойчивей звучал в нем голос вновь оживших подозрений, терзал и изводил так, будто Дэвид собственными ушами слышал шорох женского платья, задевшего стену.

Через некоторое время он двинулся дальше, но ноги переставлял автоматически, ничего не замечая вокруг. Его обуревали черные мысли.

Так он шел, не обращая внимания на направление, забыв об усталости, до тех пор, пока не очутился на окраине деревни Лоринг. Тесно сбившиеся дома стояли темные, молчаливые – деревенские жители не привыкли полуночничать.

«Спит она или нет?» – гадал Дэвид.

Конечно, сон – это дар Божий, целительное средство для растревоженного ума, врачующее душевную и телесную боль. Дэвиду тоже не мешало бы сейчас прибегнуть к этой панацее – он очень нуждался в поддержке и утешении.

Перед ним возвышалась резко очерченная на фоне луны старая колокольня лорингской церкви, под седыми стенами которой покоилось столько Лорингов – Невилов, Хэмфри и Дэвидов. История рода уходила в прошлое и прослеживалась вплоть до первого сэра Дэвида, одетого в кольчугу, который, приехав из Крестового похода короля Ричарда, построил эту церковь во славу Господа и в благодарность за свое благополучное возвращение. Скоро к надгробным надписям прибавится еще одна: «Священной памяти сэра Невила, тринадцатого баронета Лоринга».

Где-то теперь его неприкаянная душа, внезапно и насильственно ввергнутая туда, откуда нет возврата?

Поддавшись внезапному порыву, Дэвид пересек широкую дорогу и, ступив за ворота кладбища, медленно двинулся меж поросшими травой могильными холмиками и выщербленными надгробными плитами. Он останавливался, чтобы прочесть то или иное имя, размышлял о тех, кто, некогда полный жизни, спал теперь под ними вечным сном.

Его размышления прервало раздавшееся неподалеку сиплое покашливание. Оглянувшись, Дэвид с удивлением и некоторым испугом увидел старика в холщовой блузе, который уселся прямо на плоскую надгробную плиту. Старик поманил его костлявым пальцем.

– Сэр, если не боитесь оживших мертвецов, идите сюда! – прошептал странный призрак – Я кое-что вам скажу!

Недоумевая, Дэвид приблизился и узнал древнего старца, которого несколько дней назад угощал в таверне «Вздыбившийся конь». Лицо его, изборожденное чудовищными морщинами, с обвислым носом и широким беззубым ртом, почти сплошь заросло бакенбардами. Белые космы падали на хитро прищуренные глаза.

– Здравствуйте, – вежливо приветствовал его Дэвид. – Скажите, если не секрет, что вы делаете здесь так поздно?

– Я пошшорился с дочерью, – шепелявя, отвечал патриарх, – а когда это случается, я всегда ухожу из дому и сижу здесь, на этих плитах, чтобы ее помучить… Она труслива, боится приходить сюда ночью иж-жа прижраков. Пускай помучается.

– Как же вы не мерзнете?

– Хе-хе, я мучаю ее этим способом, только когда тепло. В дождь я иду в свинарник, а если холодно, жабираюсь на сеновал – с вилами!.. Но кладбище мне нравится больше всего. Я привык к могилам, можно шкажать, полюбил. Кладбище – моя стихия.

– Значит, вы не боитесь привидений?

– Хе-хе! Прижраки, могилы, шкелеты мертвецов – это ж у меня в крови, я приучен к ним с колыбели… Мой папаша-то работал могильщиком.

– В самом деле?

– Ага! Он весь пропах могилами – особенно шибало в нос в сырую погоду… Он мне смастерил куклу из берцовой кости и назвал ее «Босси», по имени серо-бурой коровы священника… Я без нее спать не ложился, да… Вы не из этих мест будете, молодой человек?

– Нет, но мы с вами уже встречались.

– А… Ну тогда вы слыхали об нашем убийстве. В наших местах убийства случаются не так часто, как в Льюисе или тем паче в Лондоне, но если уж случаются – куда до них Льюису и Лондону! Прекрасное, чудесное убийство… Просто расчудесое! – И почтенный старец, раскачиваясь из стороны в сторону на надгробной плите, захихикал от восторга. – Взяли да и зарезали нашего сквайра… хе-хе, прикончили сквайра Лоринга, грозу всей округи, особенно бедняков… насмерть! Сынок мой, Джоуэл, как раз сейчас помогает делать надгробие. Сквайра собираются похоронить сразу после коронерского дознания… Да, зарезали, словно барана, и, честно, я не буду проливать по нему слез, нет, не буду. Я очень даже рад!

– Почему же это?

– Потому что мертвый сквайр лучше живого. Он как-то раж жасадил меня в кутузку – ох и задубел же я там, до костей проняло. Но вот я жив, а его нет, и никто не знает, чья это работа. Тайна, молодой господин.

– Да уж, тайна, – вздохнул Дэвид.

Тут старик затрясся и захихикал еще визгливее и противнее, чем прежде.

– Чему вы смеетесь?

– Ну и умора, прошти Гошподи! – хихикал патриарх, восторженно хлопая себя по ляжкам. – Наклонитесь, я шепну вам на ушко… Я знаю, кто это жделал!

– Неужели?

– Ага! Я даже видел нож!

Дэвид наклонился ближе.

– Какой нож? – спросил он резко.

– Очень оштрый. Как игла! На серебряной рукоятке.

Дэвид вздрогнул

– На серебряной рукоятке?

– Ага, на ней, – кивнул старик.

– Где вы его видели? Кто вам показывал?

– Она!

– Она?.. То есть женщина?

– Ага, мишш Клея!

Дэвида охватила внезапная слабость, и он опустился на плиту рядом со стариком. Потом снял шляпу и закрыл глаза.

– Мишш Клея – мой хороший друг.

– Когда она показывала вам нож? И где?

– Я видел, как она покупала его у цыганки… Отдала целую гинею, во как! Тогда я увидал его в первый раз.

– А когда во второй?

– Жа день до убийштва.

– Где?

– Как вы жнаете, сэр, я не боюсь привидений и вот пошел я к старой мельнице…

– Где это?

– Ну, это развалины в лесу, у старой жапруды. Я отправился туда вечером жа форелью – она водится в ручье, – и вдруг приходит Том Якшли…

– Яксли? – переспросил Дэвид.

– Ага, Том Якшли! Пьяный, весь трясется от злости и говорит мне: «Смотри, как мне досталось!» – и тычет пальцем себе в левую щеку. А она у него вся опухла, и синяк в пол-лица. «Кто тебя так?» – спрашиваю. «Сквайр, своей тростью! – Том отвечает, – Но больше он этого не сделает!» – говорит. «Сделает, – говорю, – он скор на расправу, наш сквайр.» А Том как жарычит: «Ну, нет, меня он никогда больше не ударит!» Совшем ожверел. «Это почему же?» – спрашиваю я. «Потому что он умрет!» – говорит он. «Только не он! – говорю я. – Такие своей смертью не умирают, а кто посмеет схватится со сквайром? Никто, а жаль», – говорю. «Долго ему не прожить», – спокойно так говорит Том. «С чего ты взял?» – спрашиваю. «Ешть причина», – говорит он. «Какая такая причина?» – говорю. «Вот!» – говорит Том, фыркает, плюется как безумный, и показывает мне этот нож с серебряной рукояткой. «Где ты его взял? – спрашиваю я. – Это нож мисс Клеи». – «Ничего, побудет у меня,» – отвечает и уходит прочь.

– Значит, Яксли! – Дэвид вскочил и прошелся несколько раз туда-сюда. – Вы кому-нибудь еще об этом рассказывали?

– Ни одной живой душе.

– Почему?

– Да кто ж меня будет слусать? Дурачье!

– Значит, нож был у Яксли, тот самый нож… Вы наверняка знаете?

– Ага, совершенно точно… Ну, ладно, молодой господин, кажется, на сегодня хватит ш нее, да и камень остывает, так что, пожалуй, пойду-ка я домой, на боковую.

С этими словами старик, кряхтя, поднялся, и оба покинули мрачное место.

– А как вас звать, если я захочу вас найти? – спросил Дэвид.

– Джоуэл, сэр, – так же, как и моего сына, Джоуэл Байбрук… Я, жначит, буду старый Джоуэл, а сын мой – молодой, хотя он давно не мальчик.

– Тогда, прошу вас, Джоуэл, возьмите эти монеты в знак… моего почтения… Так вы точно говорите, что это был тот самый нож?

– Будьте покойны, сэр, тот самый. Сердечно благодарен.

– И вы никому о нем не говорили?

– Ни единой живой душе… кроме одного чужака. Приятный такой малый из «Вздыбившегося коня» – он еще в таких вышоченных шапогах ходит.

– Вы имеете в виду мистера Шрига, полицейского с Боу-стрит?

– Ну да. Да и скажал-то только потому, что он навроде и так все знал без меня, а с ним было так приятно потолковать… Такой прямо вежливый малый, этого у него не отымешь. Ну, доброй ночи, сэр, и еще раж шердечное спасибо!

И старый Джоуэл поплелся домой, оставив Дэвида терзаться новыми волнениями и загадками…

Итак, Шриг знал о кинжале, а теперь знает и кому он принадлежал!.. Проклятый кинжал! Хорошо, что он надежно спрятан, спрятан там, где его никто не найдет. Единственная утешительная мысль.

Звон церковного колокола, пробившего одиннадцать, заставил Дэвида вздрогнуть и прервать невеселые раздумья, но, оставив сонную деревню позади, он снова вернулся мыслями к рассказу старика. «Мог ли егерь убить сэра Невила?.. Нет, это невозможно! Ведь я, когда гнался за Баукером, перешагнул через бесчувственное тело Яксли, а Бен добрался до дома в самый раз, чтобы услышать, как совершается преступление… Но все же, если рассказ старика правдив, кинжал в тот роковой вечер находился у Яксли. Стало быть, он каким-то образом с ним расстался… Но как это произошло? И к кому попал кинжал?» Дэвид внезапно остановился, осененный новой мыслью. «А вдруг Баукер во время схватки с Яксли отнял у него кинжал и забрал себе? Но тогда убийца все-таки Баукер… Ловко же он напридумывал обо всех этих звуках и шорохах… Неужели это сплошная ложь?»