- -
- 100%
- +
Я облокотился, чтобы блокировать его удар, но лишь перенаправил его в самое слабое место. Он пришелся в солнечное сплетение, и мое тело распрощалось с мыслью о том, чтобы подняться. Я никак не мог выдохнуть, а когда выдохнул – никак не мог вдохнуть. Я катался по полу, пытаясь заставить себя дышать. Каким-то образом мне это удалось, но каким – не спрашивайте.
Пижон-лыжник прекратил мои конвульсии, схватив меня за горло, и это привлекло мое внимание. В тот момент я был абсолютно готов умереть. Не знаю, что заставило меня сделать то, что я сделал потом – может, во мне заговорил Бруклин, – но я улыбнулся в ответ и постарался плюнуть ему в лицо. Это парню не очень понравилось.
Затем, видя, что особой угрозы я не представляю, в ванную комнату вошел портье. Помню, он покачал головой, глядя на меня, и проговорил:
– Ну и болван. Ладно, пора спать.
Да, пора. Свет померк на всей земле, совсем как в «Дне, когда Земля остановилась».
Ты понимаешь, что пропал, когда не можешь решить, какую часть тела ампутировать первой. Я проголосовал за гильотину: отрубаешь голову, и все тело умирает. Чего мелочиться? С пола я поднялся, но устоять на ногах оказалось трудновато. Земля снова завертелась. Доковыляв до раковины, полной холодной воды, я сунул туда голову. Не скажу, что я почувствовал себя лучше. Скажем так: я почувствовал себя чуть менее мерзко. Вынув голову из воды, увидел, что вода окрасилась в розоватый цвет. Взгляд в зеркало объяснил мне почему. Мое лицо было покрыто неровными царапинами, в основном не очень глубокими, но некоторые кровоточили.
Увидев эти царапины, я испугался за себя, но еще больше за Киру. Я почувствовал подступающую к горлу тошноту, когда попытался разубедить себя в том, что увижу в комнате. С Кирой все в порядке, сказал я себе. Они просто избили ее, чтобы заставить меня отступить, прекратить поиски Зака. Или, может, они просто нагрубили ей, чтобы показать, что могут добраться и до меня. Лгал я плохо, особенно себе. Я прочел слишком много книг с подобным сюжетом. Реймонд Чандлер использовал его в одном своем рассказе еще до того, как придумал Филипа Марлоу. Я использовал его в книжке «В Милуоки в стикбол не играют».
Я застыл, руки приклеились к раковине. Я не мог заставить себя посмотреть на то, что, как я знал, увижу в комнате. Не важно, в какие игры я играл, не важно, какой тактический ход должен был сделать, сдвинуться с места я не мог. А затем, как по сценарию, я услышал в отдалении звук сирены. Разумеется, они все время действуют по сценарию. Теперь, если я хочу выжить, мне ничего не остается, как бежать.
Свадьбы не будет. Не будет невесты. Не будет попойки в «Ржавом шпигате», не будет Макклу, который расплачется посреди своего тоста в честь жениха и невесты. Не будет никого, кто поднимет нас на стульях в тот момент, когда клезмер-оркестр – тот, что знает какие-нибудь народные японские песни, – грянет хору. Не будет смущенных сродственников, пытающихся примирить суши с маринованной селедкой. Не будет смеха над нелепыми подарками. Не будет ни поцелуя у алтаря, ни разбитых бокалов, ни слов «мазель товс» – «возрадуйтесь», ни пожеланий счастья на японском. Кира была мертва.
Я не стал задерживаться на ней взглядом. Она ушла в лучший мир. С кровати, головой вниз, свисало только ее тело. Я знал, что обнаружит полиция. Мою кожу и кровь у нее под ногтями. Мою сперму в ее влагалище. Они могут прочесать ее лобковые волосы и найти мои. Она будет в синяках, может, в порезах, чтобы показать, что борьба была нешуточная. Копы найдут пустую бутылку из-под шампанского и, возможно, подброшенные наркотики. Я заметил, что плачу, прощаясь с ней.
Я побежал в номер Макклу. По пути моя скорбь сменилась отвращением к себе. Я не только добился того, что Киру убили, но и сотворил из себя наиглупейшего и идеальнейшего подозреваемого. Когда полиция начнет расследовать это преступление, то увидит по моему поведению, что я за кем-то следил. Официантка Сандра заявит, что я все утро расспрашивал ее о Кире. Она с чистой совестью заявит, что отвечала мне, потому что испугалась меня и мое поведение показалось ей параноидным – что-то там про мужчин, которые меня преследуют. Деньги она взяла, только чтобы не разозлить меня. Парень в магазине одежды скажет, что я купил одежду для маскировки – «В таком наряде да еще с этими очками вас и родная мать не узнает» – и повел себя странно, велев отослать старую одежду в Саунд-Хилл. Кассирша вспомнит мою неадекватную реакцию в ответ на простое требование пить кофе из соответствующей емкости. Студенты припомнят, что видели, как я торчал около всех аудиторий, где в тот день занималась Кира, кто-нибудь вспомнит, что видел, как я шел за ней. Ну а в качестве piece de resistance[17] преподаватель Джейн Курто перескажет мою довольно нескладную историю о желании использовать рисунки Киры для своей следующей книги. По-видимому, я вел себя иррационально, как одержимый, как параноик. Психоаналитики будут теоретизировать, что я был глубоко уязвлен своим недавним провалом в Голливуде, трагической смертью отца и исчезновением любимого племянника:
«Когда мистер Клейн обнаружил, что между его племянником и этой девушкой ранее существовали отношения, мисс Ватанабэ превратилась для него в навязчивую идею: пошатнувшаяся психика обусловила веру мистера Клейна в то, что мисс Ватанабэ каким-то образом виновата в исчезновении его племянника. Когда навязчивая идея превратилась в одержимость, параноидная мания мистера Клейна стала нарастать, пока не сменилась уверенностью в том, что мисс Ватанабэ не только ответственна за исчезновение его племянника, но и должна в конце концов понести наказание за свои действия».
На мне не было ничего, кроме гостиничного банного полотенца. Я и сам не понимал, почему бегу в номер Макклу, не знал я и что буду делать, когда туда попаду. Но о способности Макклу предчувствовать события ходили легенды, и, как говорили мне его старые приятели, Джонни видел неприятность, поджидающую за углом, еще до того, как они видели этот угол. Я знал, что Макклу там нет, но молился, чтобы он припрятал где-нибудь запасной ключ. Я цеплялся за соломинку. Даже соломинка представляется прекрасной альтернативой пропитанному кровью полотенцу.
И когда ручка под моей рукой повернулась, я подумал, что Макклу еще раз оправдал свою легендарную репутацию. При других обстоятельствах я, может быть, даже вошел бы с большей осторожностью, но сегодня утром осторожность в меню не значилась. Я ворвался в номер без колебаний. Там все было перевернуто вверх дном, как в комнате Зака или в доме Калипарри. Еще одно доказательство в пользу предчувствий Макклу. Я натянул, какую смог найти, одежду и пару тесных мне туфель Джона.
Пробежав в конец коридора, я спустился по пожарной лестнице. Снег валил, как не знаю что, ветер чуть не сдул меня с последней секции лестницы. Я спрыгнул в сугроб. Отряхиваясь, услышал, как у входа в гостиницу завывают сирены. Подумал было, не воспользоваться ли машиной, которую я взял напрокат, но в такую метель уехать быстро и далеко мне бы не удалось. И поэтому я двинулся пешком в свете пасмурной зари. Мне нужно было несколько часов. Требовалось уплатить кое-какие долги. Если понадобится, буду прятаться за хлопья снега.
Преступления Старого моряка
Поздняя не по сезону метель и смятение, вызванное пожаром в Сайклон-Ридже, были мне на руку. По платному телефону я вызвал такси, попросив, чтобы оно подхватило меня по дороге и отвезло в аэропорт. Из-за летящего снега водитель смог разглядеть мое поцарапанное лицо, только когда я сел на заднее сиденье и мы уже ехали полным ходом. Это был лысый мужчина, около шестидесяти, его внешний вид говорил о том, что единственная физическая нагрузка, которую он себе позволяет, – прогулка до пончиковой и обратно. Он жевал незажженный окурок сигары, за правым ухом у него торчал желтый карандаш. Мужчина этот напомнил мне моего отца.
В зеркало заднего обзора я увидел, как его тусклые карие глаза расширились и заблестели, когда он увидел мое лицо. Прочитав его имя на правах, я как можно сильнее уперся согнутым пальцем в спинку водительского сиденья.
– Жена, дети есть, Милтон? – спросил я голосом, полным холодного любопытства.
– Двое взрослых детей и трое внуков. Жена умерла.
– Моя тоже… Значит, так…
Это привлекло внимание водителя, как я и хотел. Он принялся лихорадочно жевать сигару.
– Послушай, Милтон, – заговорил я, нажимая на спинку сиденья, – мы можем разобраться с применением силы, а можем полюбовно. На сегодня применения силы с меня уже хватит. Как насчет полюбовно?
– Мне нравится, когда решают полюбовно.
– Отлично. Вези меня к границе.
Я заставил его отдать мне пальто и кепку, лежавшие на переднем сиденье. Взяв двадцать долларов, я поклялся вернуть ему вещи и деньги, деньги с процентами. Он сказал, что в этом нет необходимости. Когда мы отъехали от Риверсборо на несколько миль, я перестал давить на спинку винилового сиденья и сделал вид, что убираю несуществующий пистолет в карман.
– Остановись, – приказал я. – Мне надо отлить.
Тут он начал здорово потеть, и мне было очень неприятно все это с ним проделывать, но положение у меня было аховое.
– Прошу вас, мистер, не уби…
– Успокойся и остановись.
Он сделал, как я сказал. Выйдя из машины, я отошел достаточно далеко, чтобы Милтон уверился – я не смогу его догнать или пристрелить. Я смотрел и ждал, укрывшись за кучей камней и надеясь, что он ухватится за возможность сбежать от свихнувшегося убийцы, каким я себя перед ним изобразил. Как любой разумный человек, он воспользовался моментом. Задние габаритные огни его старой «импалы» мотались, как сумасшедшие, когда он припустил по обледеневшей дороге. Теперь ему нужно было только сказать копам, что я направился к границе.
Минут через десять я притормозил полуприцеп, направлявшийся в город. Водителю я сказал, что мой джип застрял в снегу на въезде на шоссе в полумиле от того места, где он меня подобрал. Похоже, водитель вполне мне поверил. Свое поврежденное лицо я надежно замаскировал поднятым воротником рубашки Макклу и капюшоном пальто Милтона. Все шло прекрасно, пока водитель не включил радио.
Может, я держался чуть напряженнее, чем следовало, но я не мог не думать о том, что он переоценит мою историю, услышав в новостях сообщение об убийстве Киры. Один более внимательный взгляд в мою сторону, и я пропал. К сожалению, я не мог придумать ни одной достойной причины, чтобы не включать радио, и находился не в том положении, чтобы разыгрывать крутого парня перед этим водителем. Предплечья у него были размером с мои ляжки, а шея как у быка. А мой план основывался на возвращении в Риверсборо, не привлекая ничьего внимания.
Несколько минут мы слушали рекламу какой-то бакалейной канадской фирмы – песенку на французском и английском языках. Я стал подпевать, но рубашка у меня уже начала намокать от пота. Однако, обратив внимание, что рекламируют только канадскую продукцию, я успокоился. Последовал прогноз погоды, информация о движении на дорогах. Я совершенно успокоился. И тут начался выпуск новостей.
– Опять это, – достаточно громко, чтобы заглушить диктора, проговорил я.
– А что такое?
– Вы не слышали? Большой пожар на лыжном курорте в Сайклон-Ридже, рядом с Риверсборо. Пятнадцать бригад приехало, но, по-моему, даже такому количеству не удалось локализовать пламя.
– Господи боже. Никто не пострадал?
– Говорят, нет, – ответил я.
– Может, маленькая рукотворная молния? – подмигнул мне водитель. – С тех пор, как пять лет назад это место перешло к новым владельцам, оно стало никчемной вещью. Думаю, за это время они и бухгалтерию-то не вели. Откуда, вы сказали, ехали?
Выпуск новостей закончился, а оборот, который начал принимать наш разговор, мне не понравился. Кроме того, мы уже въехали в Риверсборо.
– Вот здесь, – указал я первое попавшееся места – Спасибо. Хорошо доехать.
Воздушные тормоза вздохнули, колеса завизжали, мы остановились. Я открыл дверцу и оказался на земле, прежде чем водитель успел усомниться в моей нормальности. Я помахал ему, и он тронулся. Солнце стояло высоко, хотя я не видел его из-за облаков и летящего снега. Я знал, где нахожусь, и прикинул, что мне понадобится час, чтобы обходными путями пробраться туда, куда я хотел.
В магазине оказалось больше покупателей, чем можно было ожидать в такую жуткую погоду. Я занервничал, но на меня обратили внимания не больше, чем на любого вновь пришедшего клиента. Почти все находившиеся в магазине так и не сняли капюшонов и шапок. Просто я больше других старался смотреть себе под ноги, пока искал человека, с которым пришел повидаться. И когда я к нему приблизился, ничто в его поведении не указало, что он меня узнал. Для стороннего наблюдателя он вел себя со мной как с любым покупателем, обратившимся к нему за советом.
– Мне нужна ваша помощь, – сказал я как можно непринужденнее, – я ищу отдел книг о настоящих преступлениях.
– Пройдите за мной, сэр.
Раджив Гупта, а я был готов поставить свою жизнь, что этот человек – Гуппи, повел меня в дальний угол магазина.
– Это здесь, сэр. Отдел, к сожалению, очень мал, но в Риверсборо крайне мал спрос на подобную литературу. Наши клиенты в основном студенты колледжа. Боюсь, их больше привлекает научная литература или модные журналы.
– Я, пожалуй, посмотрю. – Встав на колени, я указал на какую-то книгу. – Что скажете об этой?
Встав на колени рядом со мной, он вытащил книгу с полки и подал мне: «Преступления Старого моряка». Отлично! Это был рассказ о тошнотворных убийствах с изнасилованием нескольких молодых проституток, которые совершил человек, выдававший себя за морского капитана. Неудачный выбор.
– Не самая лучшая книга этого автора, – сказал Гупта, чтобы не вызвать подозрений у женщины, стоявшей футах в пяти-шести от нас. – Другой его книги у нас нет. Давайте я напишу вам название, и вы сможете поискать ее в более крупном магазине.
Вынув визитную карточку, он начал стремительно писать на обороте. На несколько секунд передал ее мне, чтобы я успел запомнить написанное. Адрес на Онеонта-плейс, это было ясно. Еще он написал: «Синяя «субару» со сломанным ветровым щитом, Брэкен-стрит, 2, в обед». Не успел я закончить читать, как он выхватил у меня карточку и разорвал на мелкие кусочки, которые сунул в карман.
– Простите, я перепутал автора. Это совсем не то название.
Женщина, стоявшая в нашем ряду, повернулась и перешла в соседний ряд. Гупта вынул руку из кармана и бросил что-то, звякнувшее об пол.
– Вы уронили ключи
– Действительно. – Я ухватился за спасательный трос, который он мне бросил. Это было кольцо с ключом от «субару». – Спасибо.
– Не за что. Найти вам название другой книги?
– Нет, – ответил я, – в этом нет необходимости. Думаю, я нашел, что хотел.
– Очень хорошо, сэр, – слегка поклонился Гупта и ушел.
Я еще немного задержался, притворяясь, что изучаю пыльные суперобложки двух других книг. Решив, что прошло достаточно времени, я двинулся к выходу. Находясь так близко от убежища, я нервничал сейчас больше, чем в любой другой момент моего бегства от закона. Я не смог сосредоточиться и поплатился за свою небрежность. В конце прохода, ведущего к отделу с книгами о настоящих преступлениях, я наткнулся именно на ту женщину, что стояла рядом со мной и Гуптой, пока мы разыгрывали большую часть нашего представления. Головой она угодила мне в щеку.
– Ой, простите, – извинилась она, глядя мне прямо в лицо. – Вы порезались.
– Ничего, все в порядке.
Но даже поспешно пройдя мимо, я успел заметить, как лихорадочно заработал ее мозг, пытаясь найти объяснение, каким образом наше легкое столкновение привело к царапинам на моем лице. У меня не было никакого желания помогать ее мыслительному процессу. Что бы я сказал? «Извините за царапины, сегодня утром, когда я выходил из дома, на меня напал снежный барс». Боюсь, это не годилось. Я лишь быстро пошел дальше, усилием воли заставив себя не рвануть бегом.
Обогнув угол магазина, я уже больше не мог сдерживать панику и побежал к «субару». По счастью, на Брэкен-стрит стояли всего четыре машины. Снег сделал их все неузнаваемыми. Автомобиль Гупты я угадал со второго раза. Слушая по дороге радио, я выяснил, что я был большой новостью в маленьком городе, и мои худшие страхи подтвердились. Обнаружив под ногтями жертвы значительное количество тканей, крови и стриженых волосков, полиция выдвинула предположение, что мое лицо сильно поцарапано. Теперь мне нужно было найти Онеонта-плейс раньше, чем женщина из книжного магазина нажмет кнопку радио в своей машине. Возможно, быстрее найти дом Гупты было бы для меня лучше всего, но я решил, что останавливаться и спрашивать, как туда проехать, в высшей степени неразумно.
Бадди Холл
В Риверсборо таки были неприятные районы, Онеонта-плейс служила тому подтверждением. Даже под покровом девственно белого снега эта улица выглядела уродливой. Снег не мог скрыть заколоченные окна каждого второго одноэтажного дома, выстроенного буквой «Г». Снег не мог скрыть таблички о продаже, таблички на лужайках, сообщающие о лишении права на выкуп заложенного имущества. Упадок обладает дурной привычкой проглядывать даже через самый хороший камуфляж.
С улицы дом номер 74 по Онеонта-плейс казался ничем не примечательным. В штакетнике, окружавшем участок, половина реек отсутствовала. Крыша блекло-серого дома вся была в заплатках из асбестовой дранки, которые не сочетались по цвету ни друг с другом, ни с дранкой, изначально покрывавшей дом. По обе стороны розовой двери стояли, наполовину засыпанные снегом, две фигурки жокеев с отбитыми головами и с гипсовыми фонарями.
Въехав на подъездную дорожку, я нажал кнопку на пульте дистанционного управления дверью гаража, и, к моему большому удивлению, механизм сработал. Свет в гараже остался гореть и после того, как за старой «субару» закрылась дверь. Я снова мог дышать. Свет выключился, но я довольно долго еще стоял в полумраке. Насквозь пропотевший, не в силах унять сотрясавшую меня дрожь, я думал о Кире – женщине, а не жертве – в первый раз с тех пор, как я выбежал из своего номера. Чтобы заплакать теперь, никакого мужества не потребовалось.
Через дверь в гараже я вошел в дом. Он оказался более опрятным, чем я ожидал, мебель и ковры старые, но чистые. Все шторы были задернуты, поэтому я мог свободно передвигаться, не проползая под окнами и дверями. В доме была большая кухня-столовая, просторная гостиная, три спальни и одна ванная комната в конце длинного коридора с большой ванной. Только самая маленькая из спален, видимо, использовалась. Спальня среднего размера была переоборудована под кабинет, с письменным столом и пишущей машинкой, с дипломами по стенам – бакалавра точных наук Корнеллского университета, магистра Массачусетского технологического института. Диплома доктора философии нигде видно не было, но на стене осталось прямоугольное пятно, где, возможно, висел еще один диплом… еще я увидел календарь трехлетней давности и портрет маслом, изображавший потрясающе экзотическую женщину в национальной индийской одежде. Золотые украшения и яркий красный и синий цвета ее наряда составляли поразительный контраст с темно-коричневой кожей и угольно-черными волосами. Губы ее были одновременно и строгими, и манящими. И еще художник сообщил этой темной красавице некое ощущение движения, которое описанию не поддавалось. Я не мог сказать, что ее волосы раздувал нарисованный ветер. Я не мог сказать, что ее глаза следили за мной, а рот улыбался, когда я смотрел на портрет под определенным углом зрения. Мне просто так казалось.
То, что было бы хозяйской спальней, служило кладовой и библиотекой. Если он прочел половину книг, находившихся в этой комнате, он прочел вдвое больше меня. По-видимому, он также говорил на нескольких языках. Но больше всего мне понравилось то, что он располагал и английским, в твердом переплете, и китайским, в бумажной обложке, изданиями «Кони-Айленда в огне» и «В Милуоки в стикбол не играют». Переводчикам понадобилось некоторое время, чтобы адекватно перевести еврейский сленг на китайский.
Что ж, думал я, выходя из комнаты: если не считать женского портрета, изнутри дом Гуппи был столь же непримечателен, как и снаружи. Затем я вдруг сообразил, что нигде не видел компьютера, даже текстового процессора. А я нисколько не сомневался, что Гуппи создал свою легенду отнюдь не на старенькой Ай-Би-Эм-Селектрик. Мне это не понравилось, совсем не понравилось. Я бросился искать лестницу в подвал.
Ни следа компьютера и здесь, только ряд голых лампочек, карданные цепи и топливная форсунка. Еще – стиральная машина и сушилка, сливная раковина и маленькая мастерская. Моя голова лопалась от разных «может быть». Может быть, миф Гуппи и был только мифом. Может быть, он пользовался лэптопом, ноутбуком. Может, он арендовал где-то помещение. Может, пользовался чужой техникой. Может, меня просто подставляют, чтобы я свалился, как Шалтай-Болтай. Может быть, может быть, может…
Что мне понравилось еще меньше, чем отсутствие компьютера в доме компьютерного гения, так это то, что здесь, в подвале, я снова испытывал то странное чувство, что и в своем гостиничном номере, только на этот раз более сильное. Здесь находился кто-то еще или только что находился. Я бы не удивился, если бы, заглянув за угол, нашел в пепельнице тлеющую сигарету. Но углов, за которые я не заглянул, тут уже не осталось. Стенные шкафы наверху в основном хранили воздух, а с того места, где я стоял, весь подвал отлично просматривался. Как я говорил раньше, алкоголь на меня не действовал, но мне захотелось выпить.
Я разделся, сунул пропитанную потом коллекцию чужой одежды в стиральную машину и пошел наверх принять душ. Заглянул в холодильник – таких основательных запасов в холодильнике одинокого мужчины мне видеть не доводилось – и взял бутылку эля «Брайтон-Бич Браун». Я оцепенел. Эль «Брайтон-Бич Браун», или «Тройное Б», как называли его поклонники, был изысканным пивом из Бруклина, выпускаемым крошечными партиями. Его было трудно достать даже в районе Нью-Йорка. Мне стало интересно, откуда у Раджива Гупты упаковка из шести бутылок? Как будто бы меня здесь ждали. Я уже начал уставать от ощущения, что нахожусь в одной из серий «Сумеречной зоны», но я был гол, в смятении, и идти мне было некуда. Поэтому я двумя глотками осушил бутылочку «Тройного Б» и извел в душе всю горячую воду, которая осталась от стиральной машины.
Я вышел из душа. Протянул руку за полотенцем, которое, я знал, оставил на корзине для белья, но его там не оказалось. Пар, гуще лондонского тумана, вступил в заговор с ярким освещением ванной комнаты, чтобы ослепить меня. Я не видел даже собственного отражения в зеркале. Не видел ни зеркала, ни своей протянутой руки. В панику я не ударился. Ведя ладонями по влажному кафелю, я стал искать дверь. Ванная комната была крошечной, не больше старых телефонных будок, но стены оказались цельными, поглотившими дверной проем. Упав на колени, я принялся ощупывать пол. Вместо пола у меня под ногами оказалась земля и трава. Я видел ее, чувствовал ее запах. Из земли торчали корни тюльпанов – не знаю, с чего я взял, что это были тюльпаны. Тонкие корневые волоски шевелил ветерок, который дул только над самой землей.
Я лег, уткнувшись лицом в землю, и вытянулся во весь рост, мои руки и ноги, казалось, вытягиваются до бесконечности. Закрыв глаза, я взмолился о сне. Мои ступни колыхались на ветру, как флажки. Я наполнился изнутри теплом, но только на мгновение. Корни тюльпанов росли, обвиваясь вокруг моих конечностей, затягивая меня под землю. Я не мог вздохнуть. Попытался двигаться, но ничего не получилось. Каким-то чудом освободив левую руку, я уцепился за раковину. Выбираясь из земли, я обнаружил, что парю в воздухе. Я приказал себе спуститься. Мои ступни приземлились на холодные плитки.
Хотя пар оставался густым, от его прикосновения веяло холодом, словно я находился в мраморной гробнице. Я увидел зеркало и себя в нем, облепленного землей. Кто-то находился рядом со мной в холодном пару. Женщина. Густой аромат пачулей ударил в нос, но саму женщину я разглядеть не мог. Я чувствовал, как ее ладони обнимают меня, поворачивают, гладят. Я ослабел. Ощутил прикосновение ее губ к своим губам. Услышал шуршание ткани. Открыл глаза – и она явилась передо мной. Женщина с портрета. На языке ее были мед и огонь. Твердые соски сквозь сари уперлись в мою грудь. Целуясь, мы завертелись все быстрее и быстрее. У меня закружилась голова от ее запаха, ее поцелуев, вращения. Она укусила меня за язык, и вращение прекратилось.
Я услышал ее смех, доносившийся откуда-то издалека. Чья-то рука протолкнула меня сквозь шторку душа, и я, упав, провалился под землю. Сквозь воздух я не падал. Дышал я вполне свободно, но летел словно бы сквозь смолу, которая держала меня в определенных пределах, не приставая ко мне. Где-то во вселенной открылась дверь, и смола отпустила меня. Земля устремилась наветречу. Я приземлился с таким сильным ударом, что из меня вылетел воздух. Под собой я почувствовал кожу. Мое падение было прервано телом Киры. Ее мертвые глаза, открывшись, обвиняюще взглянули на меня. Чья-то ледяная рука потрясла меня за плечо. Я перевернулся на спину.