Скитники. Золото Алдана

Скит «Кедровая падь»

На второй день бичевания[31] уставшие путники увидели в проеме каньона лесистую впадину, закрытую с севера и юга мощными хребтами. Более высокий, северный, венчался цепью снежных шапок, вокруг которых паслись «отары» облаков. Над самой же впадиной небо было чистое.

Строптивая речка, получившая уже у путников название Глухоманка, брала начало с ледника на восточном, невидимом отсюда стыке хребтов. Сбежав по ступеням предгорий во впадину, она успокаивалась. Дальше шли на шестах играючи. Не заметили, как отмахали версты четыре. Перед двугорбым холмом спохватились и свернули в заводь, обрамленную полосой песка. С него нехотя взлетел глухарь, клевавший мелкие камушки.

На светлом склоне холма тут и там росли громадные кедры. Некоторые спускались почти к самому берегу. Покоем и благодатью веяло от этого места. Вокруг царила такая тишина, что у изнуренных путников возникло чувство, будто этот райский уголок был сотворен специально для них.

– Братушки, лепота-то какая! Прямо земля обетованная, – восторженно выдохнул Глеб. – Сдается мне, что это и есть та самая впадина, о которой сказывал схимник!

– По всему выходит, что это так. Передохнем пару дней, а там обсудим, как далее быть, – согласился Маркел.

Братия, надорванная тяжелой дорогой, с нескрываемой радостью повалилась на теплый песок. Женщины тут же принялись разжигать огонь и готовить еду. А детвора, истомившаяся в тесных лодках, натаскав сперва для костра кучу хвороста, пустилась бегать между деревьев, играя в догонялки. Голосистое эхо понесло по долине речки звонкий смех ребятни.

Немного отдохнув, самые нетерпеливые мужики, не мешкая, отправились исследовать Кедровую падь. Тайга открылась богатая. Изумляло обилие следов и помета дикого зверья. Как выразился Игнатий:

– Дичи тута что мошкары!

– Всех пород звери – не оголодаем! – поддержал Арсений.

С деревьев то и дело слетали стаи непуганой дичи: спесивые тетерева, грузные глухари, доверчивые рябчики. Тараня кусты, с шумом разбегались олени. Спасаясь от их копыт, с тугим треском от крыльев выпархивали из травы куропатки. По толстым ветвям кедров сновали жизнерадостные белки. Время от времени порывы верхового ветра срывали увесистые, смолистые шишки. Они глухо шлепались о землю. Ноги мягко пружинили на толстом ковре из рыжей хвои. На прогалинах взор радовали кустики, усыпанные матово-синими ягодами голубики. Низинки затянуты россыпями поспевающей брусники.

Уверенный, что искомый скит где-то поблизости, очарованный не менее других, Маркел, повернувшись к Никодиму, произнес:

– Каково благолепие! Здесь бы и обосноваться, да сперва своих братьев найти надобно.

От этих слов Никодим сразу помрачнел. Собираясь с духом, тяжело вздыхая, он мял пучок кедровой хвои. Наконец произнес:

– Не гневайся, Маркел. Взял я на себя грех, утаил, по уговору со схимником, что община та поголовно вымерла… С ярмарки холеру занесли, а тут пурга случилась. Люди, в пещерах безвылазно сидемши, так и перемерли один за другим. Только монаха того благочестивого Бог и уберег: он в ту пору на месячное моление в дальний грот удалялся, а когда воротился, узрел сей ужас. Ладно сообразил – сразу ушел… Обители их вон в той горе были. – Никодим указал рукой на каменистую плешину, на склоне хребта верстах в пяти-шести от них, значительно левее проема, через который Глухоманка покидала Впадину. На ней четко различался ряд черных точек. – Это и есть их пещерный скит. Впадина велика и зело скрыта, а пещеры, сам видишь, далече и для нас не опасны. Только ходить туда не след – потому как зараза та, схимник сказывал, шибко живуча.

Ошарашенный наставник молчал.

В этот момент с небес полились торжественные, трубные, берущие за самое сокровенное в душе звуки. Они заполнили собой все пространство над впадиной. Собеседники, подняв головы, увидели журавлиный клин.

– Господь благой знак шлет! Здесь нам и быть, – твердо заключил Маркел.

Вечером собравшаяся у костра братия, выжидательно поглядывая на наставника, взахлеб расхваливала прелести и достоинства Кедрового урочища.

– По мне, краше и скрытней пристанища не сыскать, – прогудел Колода.

– Место и впрямь отменное, благостно было б пожить здесь, – поддержал Мирон.

– А зверья-то, зверья! – с надеждой глядя на наставника, вклинился Арсений.

– Коли всем здесь так приветисто, тут и будем скит ставить, – подвел черту Маркел.

– А как же искомая община? – заволновался Тихон. – Сыскать бы.

– Пошто нам чужие? Сами как-нибудь обживемся, нам не привыкать, – отрезал Маркел тоном, не терпящим возражений.

– Слава Богу! Наконец-то! А то ведь того и гляди по земле ходить разучимся – все по воде да по воде, – обрадованно затараторила повязанная до бровей платком словоохотливая Агафья, жена Глеба.

По такому случаю на ужин сготовили полный котел ячневой каши, щедро заправленной вяленым мясом. Съели всю без остатка, вылизав начисто чашки и ложки.

Когда последний человек завершил трапезу, сидевший на валежине Маркел поднялся:

– Братья и сестры, помолимся и спать. С утра за дело. Да благословит нас на этом месте Господь. Аминь!

Только после этих слов путники наконец уразумели, что ставшая привычной бесконечная и изнурительная дорога закончилась, и даже несколько растерялись оттого, что утром не надо будет больше садиться в валкие лодки и толкать их шестами. Их сердца постепенно наполнялись гордостью и радостью от осознания того, что они достигли цели и в этой изнурительной дороге не потеряли ни единого человека. Значит, и вправду шли Богом хранимые.

Надсаженная продолжительным переходом община угомонилась быстро. Над становищем воцарилась тишина, прерываемая лишь храпом уставших людей. Луна, разворошив тучи, осветила стан. Только два человека, охраняя покой спящих, не смыкали глаз: Маркел и Никодим.

Как ни устали новопоселенцы, а привычка вставать с первыми лучами солнца взяла верх. Отслужили благодарственный молебен Господу за милостивое соизволение на обживание земли новой. Продолжался он несколько часов. Мужики стояли отдельно от женщин. По завершении благодарений дружно принялись за работу.

Подходящее для скита место выбрали саженях в шестидесяти от берега, на взгорке – там кедры росли пореже. Поскольку до снега оставалось всего полтора месяца, а путники были вымотаны тяжелым переходом, решили ограничиться устройством курных землянок, сосредоточившись на первоочередном – заготовке припасов для зимовки.

Бабы и дети разбрелись по лесу собирать ягоды, грибы, орехи. Ребята постарше ловили рыбу. Когда завершился Петров пост, Маркел дозволил охотникам заклать диких зверей. Из кишок оленей, заполненных молотым орехом и залитых кровью, варили вкусные и питательные колбасы. Мужики рыли землянки, клали печи, вмуровывали котлы для варки пищи.

На счастье поселенцев, урожай в тайге в тот год выдался редкостным. Особенно уродилась любимая всеми брусена. Ее красные глянцевые ягодки обладают замечательным свойством: моченые не портятся годами. Посему хранят их в кадках с водой. Из собранных кедровых орешков надавили масла.

Белая кувшинка с крахмалистыми корневищами здесь не росла, и для выпечки хлеба копали рогоз, росший в многочисленных заводях: нарезанные, высушенные, затем измельченные в ступе, его корни были вкусной, питательной мукой. Пух из коричневых, как будто обгорелых початков добавляли для тепла в подклад зипунов. Длинные листья тоже употребляли в дело: плели рогожи и корзинки. Привезенные четыре пуда семенного зерна не трогали – берегли на посев весной. Успели даже распахать одну лесную поляну под будущую пашню.

Первая зима прошла для скитников в трудах: наряду с будничными хлопотами с утра до вечера готовили лес для будущих построек. Материал для срубов подбирали бревно к бревну. Волочили издалека, так как вокруг места, выбранного под скит, росли лишь громадные кедровые свечи в полтора обхвата. Иные так вымахали, что задерешь голову на вершину поглядеть – шапка валится. Вот и приходилось валить стволы потоньше по закраинам бора. Спилив подходящее дерево, одни обрубали сучья, другие шкурили, третьи по снегу веревками волочили розоватые бревна до места.

Зима в этих краях хотя и щедра на солнечные дни, долга, утомительна, а главное – необычайно морозна. Чтобы не застудить ребятню, землянки топили постоянно. Одна из них от огня, перекинувшегося с очага на заложенную сухостоинами стену, выгорела дотла. Слава Богу, никто не погиб. Укутавшихся в уцелевшее тряпье погорельцев расселили по другим землянкам.

В ожидании тепла и Святой Пасхи скитники все чаще посматривали на пробуждающееся солнце, сосульки, свисающие с наката над входами в землянки; с радостью вслушивались в повеселевшие голоса синиц. Вот уж и вокруг стволов деревьев протаяли воронки. С каждым днем они углублялись и расширялись, обнажая лесную подстилку.

На березах из образовавшихся за зиму морозобоин начался «плач». Под ближайшими к скиту деревьями расставили кадки. В них, особенно когда припекало солнце, тоненькой струйкой стекал сладковатый сок. Все с удовольствием пили его, а женщины, сражаясь с морщинами, еще и умывались.

Как только подсохло, приступили к севу. Под огород распахали еще одну делянку. Умница Марфа, когда покидали Забайкальский скит, прихватила с собой в мешочках семена моркови и репы.

После сева и стройка закипела. Посреди двора воздвигли ладный молельный дом. Установили иконостас, привезенный в крепком, кованном железом сундуке. В центре – икона Святой Троицы в серебряной ризе. Рядом поставили особо чтимую икону Семистрельной Божьей Матери[32].

Четверым бобылям поставили ладный дом с украшением в виде конской головы на охлупе[33]. (Пятеро из девяти холостяков к тому времени уже оженились на девицах, рожденных еще в дороге к Забайкальскому скиту и в первые годы жизни в нем. Дочь Никодима – Настя – вышла замуж, по примеру отца, одной из первых в пятнадцать лет.)

Избы строили в традициях общинной жизни: глухим задом к ограде, лицом с оконцами к центру – «круговое поселение». Срубы все из кедра, только обитель наставника с молельней из лиственницы. Внутри жилищ такая свежесть – не надышишься!

Потолки из тесаных плах сверху промазали глиной и засыпали опавшей, но еще не перепревшей хвоей. Венцы конопатили мхом. Оконца с крепкими рамами затягивали тайменевыми пузырями. Выкладывали из дикого камня печь. Вокруг нее подвешивали к потолку жерди-перекладины для сушки одежды и обуви. За печью полати – помост для сна.

В красном углу божница с образами. Вдоль продолговатого стола – широкие лавки. По стенам деревянные «костыли» для одежды, домашней утвари, пучков травы; полки для чаш больших и малых. Возле домов ледники, навесы для вяленья рыбы и мяса. Все поселение обнесли временной оградой, которую со временем заменили высоким частоколом из заостренных стволов лиственницы.

По праздникам братия собиралась в избе Маркела. Пели псалмы во славу Господа, милостивого к ним каждодневно. Слушали игру свирели или рожка доморощенного музыканта Онуфрия. Кто-нибудь тут же затягивал старинную песню. Их они знали во множестве, особенно Марфа и жена Онуфрия – Ксения. Остальные на голоса красиво подпевали.

Онуфрий из обычного рожка извлекал такие переливы, что у суровых скитников невольно выступали слезы. Столько заветных воспоминаний пробуждали они. Кому-то слышался в них колокольный звон, запомнившийся с детства, кому-то колыбельная матери, кому-то торжественные службы в Ветлужском монастыре, а кто-то заглядывал в укромный уголок своей души…

В пору обживания нового пристанища в мир не выбирались. Дел и так было с избытком. Помимо стройки, заготовки даров тайги и сельхозработ, выделывали шкуры добытых зверей. Сучили из конопли и крапивы волокно и ткали из него половики, мешки, а из конопли ткали полотно даже для одежды.

В первые два года из-за малой площади пашни они старались экономней использовать ржаную муку, смешивая ее с мукой из рогоза. Чисто ржаная шла лишь на просфоры и хлеба в дни двунадесятых праздников. Интересно, что на протяжении многих лет наблюдалась благоприятная для урожая закономерность: на следующий день после завершения сева пашню поливал обильный дождь.

Несколько дуплистых деревьев, заселенных пчелиными семьями, разведали еще в первый год. После Медового Спаса Никодим взбирался на помеченные деревья и, оберегаясь дымарем, осторожно вынимал часть заполненных янтарным медом сот для лакомства в праздники и приготовления лекарственных снадобий. В хороший год собирал до двух пудов.

Посещения ярмарки

Громада безлюдного пространства и непроходимые горы надежно укрывали новорожденный скит от мира. Старолюбцы основательно обжились в щедром кедровом урочище, постепенно расширяя для себя границы приютившей их Впадины.

Четыре года они не покидали ее пределов. Но на пятый, после Великого поста, необходимость пополнения огнеприпасов, инструмента и прочей утвари, а также соли принудила снарядить ватагу из четверых мужиков в казачий острог[34], возле которого каждый год проходила весенняя ярмарка. Помянули добрым словом схимника, который не поленился изобразить, как из Впадины пройти к нему. Слава Богу, острог находился не на западе, а на востоке, и не нужно повторять страшный путь через пороги Глухоманки до Чертовой пасти.

Чтобы было на что менять товар, скитники всю зиму промышляли пушнину: в основном ценного соболя и носкую выдру. А еще летом, наученные когда-то Лешаком, намыли немного шлихового золотишка.

Путь к острогу пролегал через восточный стык Южного и Северного хребтов. Ходоки шли на снегоступах вдоль тропы-борозды, набитой горными баранами. Местами встречались их лежки, клочья шерсти, старый и свежий помет. Похоже, животные обитали здесь давно, добывая корм на малоснежных, прогреваемых солнцем террасах.

Тропа вилась по отвесным кручам, тесным карнизам, нередко зависала над жуткими безднами: вниз глянешь – озноб пробирает до пят.

Наконец головокружительные участки остались позади. Скитники выбрались на перевальную седловину и, перейдя на восточный склон, нашли безветренное место. Вырыли в снегу яму. Расстелили мягкие оленьи шкуры, поужинали и легли спать, прижавшись друг к дружке. Сквозь меховые одежды холод не проникал, спалось крепко. С восходом солнца начали спуск.

Сойдя на пойму какой-то речки, путники на третий день соорудили на нижних ветвях старой березы лабаз. Сложили в него часть припасов для обратной дороги: лепешки, вяленое мясо, комки мороженой брусники; все это укрыли корьем и придавили парой валежин. После этого двинулись на север по ровной белой ленте с многочисленными нартовыми следами – оленные эвенки на ярмарку проехали. Благодаря накатанной дороге ходоки одолели оставшийся путь до острога за два дня.

Располагался он на высоком береговом куполе у подножья изъеденного ветрами кряжа. В начале семнадцатого века здесь заложили казачий пост, разросшийся со временем до деревянной крепости с двумя сторожевыми башнями: «воротной» – с выходом к реке и «тынной» – с бойницей и пушкой, направленной в сторону леса.

В этих диких и безлюдных местах острог являлся важным опорным пунктом для продвижения промышленного люда на восток и был известен всей округе. В обязанность служивых также входил сбор ясака с местного населения. Сюда каждую весну съезжались на оленьих упряжках окрестные якуты, кочевники-эвенки и купцы с Аяна. Шумное многодневное торжище проходило прямо на реке, перед крепостью.

В такие дни к столбам печного дыма острога, подпирающим остекленевший от мороза небесный свод волнистыми, расширяющимися вверх колоннами, прибавлялись десятки дымов из чумов кочевников и промысловиков. Дым, поднявшись до вершин горных гряд, смешивался слабым течением ветра в одну белесую крышу, зависавшую над ярмаркой, будто специально для защиты многоликого торжища от стужи.

Пространство перед острогом заполняли нарты с товаром. На одних – пухлые связки мягкой рухляди[35], туеса с брусникой, мешки с орехами, мороженой дичью. На других – тюки с чаем и табаком, свинцом и порохом, мешки с сахаром и солью, ящики с гвоздями и скобами, топорами и ножами, рулоны материи, горы посуды. Отдельно, под присмотром казака, продавали ружья, боеприпасы.

Тут же ходили поп с дьячком. Батюшка читал проповеди, вел беседы, увещевал эвенков и якутов креститься в православие.

Торговый люд тоже времени даром не терял. Поил «сердитой водой» доверчивых инородцев и скупал у захмелевших за бесценок таежные дары. С особым усердием выманивали соболей. Видя такой грабеж, скитники брезгливо отворачивались:

– Экая срамота! Не по совести поступают, а еще православные!

– Ровно басурмане какие. В прежние времена такого нечестия и в мыслях не допускалось.

А эвенки, дивясь пристрастию русских купцов к собольему меху, наоборот, еще посмеивались над ними промеж собой:

– Луча[36] – глупый люди. Соболь любят, оленя – нет. Соболь – какой толк? Мех слабый, мясо вонючий. Олень – много мяса, мех теплый.

Непривычные к обилию народа, многоголосому гаму и толчее, скитники, чтобы побыстрее покинуть шумное скопище, не торгуясь, поменяли рыжье и пушнину на надобный товар. Самым трудным оказалось найти писчей бумаги для Никодима.

Из острога уходили кругами – следы путали.

В скиту «опоганенные», не заходя в избы, долго мылись в бане, стирали облачение – скверну смывали. Над доставленным грузом Маркел прочитал очистительные молитвы.

Того, что принесли ходоки, хватило общине на два года. В очередной поход на ярмарку определили Изота – старшего сына Глеба, Елисея – сына Никодима и Колоду, назначенного у них старшим.

На обратном пути, утром второго дня, когда скитники переходили замерзшую реку, неподалеку от места впадения в нее ключа, Елисею показалось, что впереди вроде парит, и он предложил обойти опасное место.

– И то верно, прямо только вороны летают, – поддержал Изот. Но Колода, не любивший долго размышлять и осторожничать, в ответ прогудел:

– Коль охота ноги по заломам ломать, идите, а я по чистому пойду.

Молодые не решились ослушаться старшо́го, последовали за ним.

Истончившийся под покровом снега лед не выдержал тяжело груженных ходоков – они разом оказались по грудь в воде. Мощное течение теснило их. Тем не менее скитники сумели скинуть ношу на край образовавшейся полыньи. Теперь следовало как-то выбраться самим. Первым вытолкнули на лед молодого и легкого Изота. Следом Колода подсобил Елисею.

– Оттащите поклажу и киньте мне веревку. Она сбоку торбы приторочена, – скомандовал он.

Исполнив все в точности, Изот с Елисеем принялись вытягивать старшóго. Когда Колода наконец оказался на льду, закраина не выдержала, скололась и веревка выскользнула из окоченевших рук ухнувшего с головой в воду скитского богатыря. Подхватив добычу, черная вода немедля затянула его под лед…

Поскольку до Впадины было еще далеко, обледеневшие скитники решили бежать по следу эвенкийских упряжек, проехавших накануне, в надежде добраться до стойбища, расположенного где-то у подножья Южного хребта. Перетащив всю поклажу к приметному своей расщепленной вершиной дереву, засыпали ее снегом…

В тех местах, где нартовая колея проходила по безветренным участкам, она была непрочной и часто проваливалась под ногами парней. Затрудняла движение и оледеневшая одежда. Тут еще не вовремя налетела густеющая на глазах поземка – поднимала голову пурга.

– Сил нет… Надо остановиться! – прокричал, захлебываясь ветром и колючими снежинками, Изот.

Чтобы окончательно не застыть, повалили поперек нартовой колеи ель и забрались под ее густые лапы. Дерево быстро заметало. Внутри, под пухлым одеялом, было тихо и тепло. Стремясь поскорее согреться, ребята обнялись. Над ними со свистом и воем неистовствовала стихия…

Припозднившаяся оленья упряжка, ехавшая с ярмарки, уперлась в высокий сугроб. Собаки, почуяв людей, принялись с лаем копаться в нем. Эвенк Агирча с дочерью Осиктокан[37] разглядели в прорытой норе меховой сапог. Раскидав снег и раздвинув ветви, они обнаружили двоих бородатых лучи. Вид их был ужасен: безучастные лица, заиндевевшие волосы. Но люди, похоже, были живы. Переложив их на шкуры, покрывавшие нарты, эвенки развернули застывшие коробом зипуны, распороли рубахи и принялись растирать замерзшие тела мехом вывернутых наизнанку рукавиц. Грудь Елисея постепенно краснела, и вскоре он застонал от боли. Бедняга Изот так и не отошел. В чум привезли одного Елисея…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Игумен – настоятель православного монастыря.

2

Седмица (устар.) – неделя.

3

Антихрист – противник Христа – человек, который явится перед вторым пришествием Христовым, выдавая себя за Бога, и воцарится над всеми народами. Будет уничтожен Христом Спасителем.

4

Двунадесятые праздники – двенадцать главных (после Пасхи) православных праздников. Вечером, накануне их, всегда служится торжественное всенощное бдение.

5

Исус – по первоначальным книгам имя Христа пишется с одной «и», а не с двумя, как повелел впоследствии Никон.

6

Верста – 500 сажен = 1500 аршин = 1066,5 метра.

7

Рождество Богородицы – христианский праздник, относящийся к двунадесятым праздникам. Отмечается 21 сентября, в день рождения Божьей Матери.

8

Сермяжные (одежды) – одежда из грубого, неокрашенного домотканого сукна.

9

Катехизис – краткое изложение христианского вероучения в форме вопросов и ответов.

10

Ветхий Завет – первая часть Библии, относящаяся к жизни человечества от Сотворения мира до Рождества Христова.

11

Новый Завет – вторая часть Библии, охватывающая период времени от Рождества Христова и доныне. Общее название для первых четырех книг Нового Завета – Евангелие (греч. «радостная весть»).

12

Куколь – схимническое облачение черного цвета с острым верхом.

13

Схимник – монах, отличающийся особой строгостью духовной жизни.

14

Пустынь – глухой монастырь, далеко отстоящий от селений.