Возвращение росомахи. Повести
- -
- 100%
- +
– Молодец! По-честному, не утаил, – похвалил охотовед.
– А то как же. Обманешь – фарт уйдёт, да и покоя на душе не станет. По-честному-то жить оно приятней.
– Что верно, то верно! Чистая совесть – главное в жизни! – согласился Степан, лохматя пятернёй жёсткие кудри так, что из них посыпался лесной мусор.
По давно установленному обычаю на уже занятом участке другие промысловики не охотились. Это добровольное размежевание угодий добросовестно исполнялось. Права соседей не нарушались. Избушки и лабазы не знали замка. Их охраняло уважение к старому, выработанному веками порядку.
– Михаил Макарович, а можно вопрос? – подал голос Вася.
– Валяй, студент! – пророкотал промысловик.
– У вас вот шрам на шее. Это не медведь?
– Рази это шрам?! Так, царапина. Шрам вот! – Макарыч засучил рукав и показал бугристые лиловые борозды. – Честно говоря, сам виноват. Миша в берлоге обычно головой на юг ложится – такая манера у него. А мы с Лукьяном поторопились. Давай тыкать не с той стороны. Вижу, снег вздувается и выскакивает с рёвом чёрная туча. Пастью руку с жердиной схватила и давай трепать. Слава богу, собаки насели с двух сторон, отвлекли. Тут уж Лукьян не оплошал – с одного выстрела уложил.
– Хорошие у вас лайки, спасли.
– Плохих не держим.
Допив чай, Макарыч ладонью смёл со стола крошки и отправил их в рот. Вася же не унимался:
– А правда, что медведь в берлоге лапу сосёт?
– Брехня! Семерых брал, лапы у всех сухие, – степенно произнёс Макарыч. – И ещё, учти на будущее: Потапыч не такой увалень и простодыра, как в книгах пишут. Ловок и быстроног чертяка. А уж голова-то как работает! Прошлой осенью с одним долго разбирался. Иду, значит, по путику, капканы проверяю. Где подновлю, где новые поставлю. Вдруг вижу, след мой стал почему-то больше. Метров двести так. Потом опять нормальный. Что за наваждение?! Повернул назад, приглядываюсь к «стаканам». Только тогда дошло – это ж медведь по моим следам протопал.
Я вперед вернулся и там, где след перестал быть широким, сделал круг. Смотрю, метрах в шести за кустами – снежная ямина. Представляешь, докуда эдакая махина сиганул! Потом ещё одна. Дальше уже шагом. В гору почесал. Там под стлаником пустот полно – для берлоги удобные места. Ну, думаю, завтра с собаками приду и добуду. И что? – Тут Макарыч сделал многозначительную паузу. – Наутро выпал такой снег, что всё скрыл. Вот ведь какая башковитая зверюга: знает, когда ложиться.
– Недавно прочитал в журнале, будто росомаха – это медведь-лилипут.
Степан покачал головой:
– Ну и загнули ребята! Конечно, росомаха похожа на медвежонка, но относится всё-таки к семейству куньих. Правда, выделена в отдельный род – росомахи. Среди куньих она самая крупная. Зоологи её ещё гигантской куницей называют. Так что её не лилипутом, а Гулливером правильней будет величать.
Какое-то время пили чай молча.
– А вы, Михаил Макарович, как промышлять зверя предпочитаете? Капканом или гоном? – опять нарушил молчание Вася.
– Ловушками, конечно, поуловистей, но в угон намного весельше. Это и промысел, и азарт. Хоть и тяжко вдругоряд, зато удовольствие.
Тут парнишка повернулся к охотоведу:
– Степан Ермилович, я вот заметил такую вещь: в глазах зверей всегда печаль таится. Как вы думаете – почему?
– Бог его знает… Может, от того что жизнь нелёгкая, может, от того что век их короток, а может, нас боятся.
Так, кружка за кружкой, тянулся разговор.
– Василий, а теперь ты расскажи нам чего-нибудь. На следующий год у тебя диплом. Тему-то выбрал? – обратился к пареньку охотовед.
– Мой руководитель предложил проанализировать результаты акклиматизации уссурийского енота, вернее, енотовидной собаки у нас, в Кировской области.
– Хорошая тема. Всегда важно знать, что дало местной фауне появление нового вида. Бывают ведь и негативные последствия. Вон на Огненной Земле в середине пятидесятых годов выпустили пятьдесят бобров, а сейчас их численность перевалила за четыреста тысяч. Теперь ломают голову, как спасти от этих «дровосеков» леса… А про енотов я одну потешную историю могу рассказать. После третьего курса на Дальнем Востоке на реке Иман практику проходил. Так там в августе, когда идут муссонные дожди, паводки случаются похлеще весенних. В тот год вода особенно большая была. Мы с егерем на лодке островки объезжали. Спасали тех, кто не успел уйти.
Видим, на одном енотовидные собаки жмутся. Вода уж у ног, а они возле затопленных нор стоят, трясутся. Подплываем к ним. Бедолаги обрадовались, забегали туда-сюда, но в лодку лезть боятся. Для вида зубы скалят. Егерь выбрался на берег и на них так рявкнул, что иные сразу в обморок попадали – до того пугливые. Тем, кто устоял, пинком для острастки слегка поддал. Они брык – и лежат, словно околели. Бери за шиворот и делай что хочешь. Потеха!
Шестерых в два мешка растолкали, а седьмой не поместился. Пришлось положить прямо на дно, а на морду куртку накинуть. Плывет лодка, покачивается, уключины скрипят – страшно енотам, не шевелятся. Ежели вдруг и заворочается какой, егерь топнет: «А ну!» – И мешок вмиг цепенеет. А тот, который на дне, знай себе под куртку тычется – прячется, стало быть. Выбрали берег повыше, выпустили. Разбежались кто куда: искать незанятые норы, рыть новые. А мы опять по островам.
Уже в сумерках высмотрели енота огромного, прямо бочонок на ножках. Так он сам в лодку прыгнул. Выпускать его егерь не стал. Жену решил разыграть. Вошёл в дом, развязал мешок и вытряхнул енота на пол. Супруга, как обычно, набросилась:
– Ты чего? С ума сошёл? Только мокрой псины в доме не хватало!
От её крика енот брыкнулся без чувств.
– Вот видишь, – говорит егерь ей, – даже дикий зверь от твоих криков сразу окочурился. Каково же мне с тобой бок о бок столько лет жить?
– Во молодец! Надо ж такое удумать, – давился со смеху Макарыч. – Мою старуху бы так припугнуть, чтоб не ворчала лишка… Отменный ты, Степа, рассказчик и, вообще, правильный мужик. Уважаю! Опосля учёбы домой вернулся, не то что мой дурень. Того, на модный манер, «урбанизацией» контузило. Не понимаю, как он в тех бетонах живёт?! Вода невкусная, воздух грязный, шум, толкотня. По мне самая лучшая крыша – небо, лучший дом – густая ель. Сегодня под одной заночевал, завтра – под другой. Простор! Красота! Дышать сладко!
– Это верно! Тайга – воля! Город – тюрьма! – согласился Степан.
– У нас и народ не такой порченный.
– И то правда! Люди посовестливей. А городские что?! Привозил мой начальник одних. Вооружены до зубов: карабины с оптикой, приборы ночного видения. Не охота, а убийство ради забавы.
– Так вы же тоже убиваете, – робко заметил Вася.
– Тут, студент, большая разница. Они убивают ради удовольствия, а мы для пропитания семьи. Убивать ради удовольствия – грех.
– Зачем же тогда росомах выслеживаем? Их ведь не едят.
– Мы и не собираемся их убивать. Для зоопарка ловим. Пусть городские увидят, какой необычный и редкий зверь в нашей тайге обитает.
– А по мне лучше б его не было. Зловредная, шкодливая тварь. Не столько съедает, сколько ворует и портит. Чем их меньше в тайге, тем лучше, – вдруг рассердился, что-то вспомнив, Макарыч.
Степан улыбнулся:
– Эх, Макарыч! Всю жизнь в тайге прожил, а не уразумел, что бесполезных зверей не бывает. Каждый для чего-то нужен. Росомаха-то как раз – очень даже необходимый зверь. Ведь её главное предназначение – очищать лес от останков погибших, начиная с мыши, кончая сохатым. А вредничает она только по отношению к людям: мстит за убийства. Ты прикинь, сколько зверья каждый год добываем! По мне росомаха – борец за справедливость. Так сказать, таёжный Робин Гуд. Вот и к бате она неслучайно повадилась: он ведь ранил зимой одну…
Остров
Затянутое облаками небо едва посерело, а Степан уже кашеварил. Перекусив, загасили костёр и вышли на поиски росомах.
Хоть и обмелела речка, на другой берег переходили по огромной, недавно упавшей лесине. Собаки же зашли в воду с радостью. Переплыв, энергично отряхнулись и умчались в чащобу, где почти сразу взяли след. Он действительно привёл к озеру. А если быть точным – к старице, вытянутым кольцом охватывающей продолговатый лесистый остров. Берег – сплошь вязкий ил. Дальше вода, затянутая ряской. В одном месте ряска была разорвана двумя чёрными полосами – росомахи переплывали. Бежавший впереди всех Мавр, рванул было в горячке к воде, но, с трудом выдирая из ила лапы, отступил. Псы в нерешительности затоптались, заскулили, как бы извиняясь.
– Лапы узкие, не держат. У росомах-то они что лыжи. Зимой, когда обрастают густым жёстким волосом, ещё больше делаются: от следов пестуна[12] не отличишь, – пояснил практиканту охотовед.
– Недалеко отсюда староверская гать была. Мне её дядя показывал. Пошли, там и перейдём. Только б дерево с зарубкой найти.
Память Михаила Макаровича не подвела. Свернув у сосны с затёсом, покрытым коростой запёкшейся смолы, посохами нащупали гать и перебрались по уложенным по дну брёвнам на остров. Вышли аккурат на мыс.
– Вы пока тут побудьте. Только собак не отпускайте, а я пройду по берегу, разведаю. Только не курите и не шумите. Тихо надо, иначе спугнём.
Степан вернулся через час.
– Там, где на ряске полосы, на берегу обрывки водорослей валяются – нападали, когда росомахи отряхивались. Следы уходят в сторону взгорка. Весь остров обошёл – выходного нет. Значит, точно на острове. Затаились. План такой: я пройду на противоположный конец острова и развешу сети, а вы с собаками ровно через час выходите. Ваша задача – как можно громче стучать, кричать – гнать их на меня. Главное – раньше не стронуть.
В назначенное время Макарыч с Васей, колотя сухими палками по стволам, двинулись вдоль узкого острова. Собаки на поводках поначалу шли молча, но возбуждённые необычным поведением людей тоже забрехали на все лады.
Росомахи отдыхали на каменистом обнажении чуть выше развалин староверческого скита. Услышав крики и лай, они кинулись к дальнему концу острова. Наткнувшись на косо натянутую сеть, побежали вдоль неё. Степан, подпустив их поближе, выстрелил в воздух. Звери в страхе метнулись в разные стороны и, взлетев на ближние сосны, затаились в кронах. От сизого облака порохового дыма в лесу запахло тухлыми яйцами.
Набежавшие собаки окружили приземистое дерево, на которое взобрался Угрюмый, и принялись облаивать его. Макарыч непроизвольно вскинул ружьё.
– Берём живыми, – напомнил Степан и, достав из рюкзака мелкоячеистую сеть, развесил её по кустам вокруг дерева. После этого срубил прямоствольную берёзку и отсёк все ветки. На конец жерди привязал петлю из жёсткой капроновой верёвки.
Подведя её к отмахивающейся с грозным рыком росомахе, охотовед ловко накинул петлю на лапу и стянул упирающегося Угрюмого сначала на нижнюю ветку, а потом и на землю. Макарыч в тот же миг накрыл зверя солдатским одеялом. В темноте росомаха сразу затихла. Звероловы спеленали ему лапы, стянули их между собой и надев на голову чёрный холщовый мешок, перешли ко второй сосне, под которой уже бесновались, хрипели от ярости лайки.
Эта росомаха взобралась гораздо выше, и Степану пришлось вырубить ещё одну берёзку. Связав гибкие стволы внахлёст, он с трудом подвёл конец жерди к зверю. Из-за большой длины она играла из стороны в сторону, и охотоведу никак не удавалось накинуть «пляшущую» петлю на лапу. Промучившись минут пять, Степан опустил шест, чтобы передохнуть и увеличить размер кольца.
– Уходит! Уходит! – завопил Макарыч.
Прогремел выстрел, следом второй. Всё произошло так быстро, что Степан едва успел заметить мелькнувшую в хвое бурую тень.
– Вот шельма! Верхом ушла! Здоровая, а прыгает, что белка! Лишь только ты шест опустил, так она сиганула на ближнюю сосну и пошла, пошла… Чуть успел стрельнуть. Кажись, зацепил.
– Японский городовой! Предупреждал же – живьём берём! – в сердцах ругнулся охотовед.
Звероловы облазили остров вдоль и поперёк, дважды обошли его по береговой линии: всё пытались найти выходной след, но впустую. Собаки даже ни разу голос не подали. Если бы они умели говорить, то рассказали бы, что пахнет зайцами, куропатками, глухарями, прелой травой, а вот запаха росомахи нигде не было.
– Что за чертовщина?! Ничего не понимаю. Не сквозь землю же она провалилась, – растерянно бормотал старый охотник.
Ночёвка
Сгущающиеся сумерки напомнили, что пора становиться на ночлег.
Подойдя к кряжистому кедру, Степан объявил:
– Шабаш, товарищи учётчики! – И, сняв рюкзак, осторожно вытряхнул из него росомаху.
Василий разжёг костёр, повесил на косо воткнутую палку прокопчённый чайник, и звероловы разлеглись на толстом слое хвои. Чистые, спокойные небеса обуглились в багровом огне заката, и их кто-то принялся старательно засевать алмазами звёзд. Ковш Большой Медведицы склонился к горе и стал поливать её макушку чёрной краской.
Пламя выхватывало из тьмы рваные куски леса. Лежать на пружинящей подстилке после трудного дня было приятно. Усталость словно стекала в землю, а в мышцы вливалась сила. Но надо было вставать и идти за дровами, варить кашу для себя и собак.
Управившись с делами, опять устроились у костра. Степан снял с головы росомахи мешок, чтобы осмотреть её. Зверь угрожающе заурчал. Это был самец. Бусинки чёрных глаз горели в бессильной злобе. Не будь лапы надёжно стянуты в «букет», саданул бы когтями.
Охотовед подозвал Васю:
– Ну, студент, знакомься с росомахой. Видишь, голова действительно похожа на медвежью. Но морда более короткая и ушки маленькие, слегка прижатые. И мех намного длиннее. Из-за этого туловище кажется нескладным и массивным. – Степан осторожно провел рукой по спине. – Потрогай, какой шелковистый волос. Он единственный в своём роде: волоски настолько гладкие, что кристаллики инея не оседают на них – сразу осыпаются. Обрати внимание, какая красивая светлая шлея по бокам. От плеч до основания хвоста тянется. Поперёк лба ещё одна светлая полоска. Она хорошо оттеняет тёмную смоляную маску вокруг глаз.
– Такой красивый зверь, а в нашей библиотеке о нём ничего нет.
– Неудивительно. Про них вообще мало что написано. Росомахи очень скрытные. Ведут столь уединённый образ жизни, что за ними сложно наблюдать. А зверь не только красивый, но и интересный! Многие его качества вызывают уважение. Неутомимый, целеустремлённый, бесстрашный. Не пасует ни перед волками, ни перед медведем, но, в отличие от серых, кровь зря не льёт: бессмысленной резнёй не грешит. Росомаха – хищник, но хищник рачительный. Это я и тебе, Макарыч, говорю, – повернулся к промысловику Степан.
– Хороша рачительность – шкодят, воруют. Натуральные мародёры! – упрямо стоял на своём тот.
– Чего ты на них так взъелся? Тебе лично что плохого росомахи сделали?
– Мне, может, и ничего, да люди говорят.
– Говорят, в Москве кур доят, – обрезал охотовед. – Я одно знаю точно: не тронь зверя, и он тебя не тронет. Это не только росомах касается. Помнишь моего одноклассника Антипа? Он ещё живоотловом занимался.
– Как же! Помню. Известный бездельник был, прости господи. Ты, наверное, его историю с медведицей имеешь в виду.
– Да.
– Ой, а что за история? – встрепенулся студент.
– Да ничего хорошего… Вон Степан пусть и расскажет, – раздражённо буркнул промысловик.
– На самом-то деле история весьма поучительная… Медвежонок угодил в одну из ловчих ям, а поскольку Антип проверял их редко, малыш в ней и помер. Так медведица затаилась поблизости и караулила, пока обидчик не появился. Замяла насмерть… Что ж теперь, будем кричать: «Медведи кровожадные! Людей убивают! Лучше б их не было!» Сам ведь напросился…
Пока шла беседа, собаки чистились. Тщательней всех вылизывался Мавр, но, несмотря на все его старания, едкий запах держался, вызывая время от времени приступы кашля.
– Что, вонькая зверюга?! Половчей надо быть, – погладил любимца Степан. Лайка слегка вздрагивала под тяжестью хозяйской руки, а глаза светились счастьем и бескорыстной преданностью, свойственной лишь собакам. Мавр боготворил хозяина. Будь он человеком, воскликнул бы: «Что прикажешь, повелитель?» Ради доброго отношения он был готов на любой подвиг, даже на новую встречу с «вонючкой».
Ночную тишину прорезал густой волчий вой, гордый и уныло-щемящий одновременно. Волк начал снизу и постепенно возвышал тон. Ему ответил потоньше, но полный силы, заливисто-трепещущий. Учётчики замерли.
– Ну, студент, у тебя сегодня хорошая практика. Слушай! Это молодой заявляет о себе. Радуется жизни! – шёпотом пояснил Макарыч.
Не успели оба воя слиться в слаженный дуэт, как к ним присоединился третий. И вот уже «играет», голосит, переливается от утробно-низкого до высокого, как туго натянутая тетива, многоголосый хор.
– Воют так, ровно душу вынуть хотят. Сколько в этих «песнях» звериной тоски, какая отрешённость! – произнёс Степан.
– У меня прям мурашки по спине забегали, – отозвался Вася и перекрестился.
– А я люблю их арии. Особливо когда враз несколько завоют с повизгиванием и подбрёхом. Вслушайтесь, это ж целый оркестр. У каждого свой голос. Взрослый воет басом, у волчицы голос выше и пожиже. У самых матёрых песня в несколько колен и протяжная.
В это время в волчью песню врезался тонкий, срывающийся на частый, отрывистый собачий лай, визгливый скулёж.
Вася вопросительно глянул на Макарыча.
– Это волчата голос пробуют… А сейчас переярок[13]… Слышишь, начинает хорошо, а конец не вытягивает – сипит. Если быть внимательным, можно определить, сколько в стае волков и какого они возраста.
– Да, волки – удивительное племя. Умные, организованные. В стае жёсткая иерархия и дисциплина. На охоте каждый чётко знает свою роль. Но вместе с тем они, как и люди, все разные. Кто-то ленив – ест только то, что, как говорится, само в пасть идёт, кто-то жесток – режет, не раздумывая и без меры. Для таких убийство – забава. Кто-то верен, а кто-то предаст, не задумываясь. Но что у них не отнять – супружескую верность они хранят всю жизнь. Трогательно заботятся о потомстве. Если волчица погибает, волк в одиночку воспитывает и кормит волчат. А сам так и остаётся вдовцом, – просвещал студента Степан, подкладывая сучья в костёр.
– Читал, будто волчица не защищает потомство, даже когда люди её детёнышей из логова забирают. Издали молча наблюдает. «А как же материнский инстинкт?» – вопросительно посмотрел на охотоведа парнишка.
– Сложный вопрос. Версий много. Возможно, она бережёт жизнь для того, чтобы на следующий год дать новое потомство. А может быть, надеется выследить, куда унесут волчат, и ночью освободить их. Хотя, скорей всего, первопричина – страх. Страх перед человеком. Конечно, странно, что у волков он проявляется в столь гипертрофированном виде. Наверное, сказывается опыт предыдущих поколений. Человек всегда воевал с волками. И те, кто пытался защитить потомство, погибали. Выживали те, кто уходили, – рассуждал вслух Степан. – Между прочим, опытные волчатники никогда не опустошают логово полностью. Одного щенка обязательно оставляют. Если всех взять, то волки этим логовом больше не пользуются. А так каждый год можно урожай собирать.
– Верно Степан Ермилович говорит, – не утерпел, встрял многоопытный Макарыч, – у волков всё подчинено сохранению жизни волчицы. Если выхода нет, то волк даже себя может подставить под выстрел. А иной проявляет такую смекалку, что диву даёшься. Как-то гнал парочку на лыжах. Впереди волчица, за ней волк. Когда они добежали до поваленного дерева, он ударом лапы сбросил её под ствол. Завалил снегом и побежал дальше. Не всякий человек до такого додумается, а тут волк!
Встав, Макарыч прошёлся взад-вперёд, разминая ноги. Потом хитро посмотрел на Васю:
– Хочешь настоящего матёрого послушать?
– Ещё бы!
– Счас, – произнёс охотник полушёпотом, придавшим особую значительность моменту. Откашлявшись, он сложил руки рупором у рта, придавил горло с обеих сторон большими пальцами, а указательными слегка сжал переносицу, закинул голову и затянул низким басом. Потом забрал повыше, раскрывая ладони. Завершая песню, взял такие минорные ноты, что собаки дружно заскулили.
– Эх, не то! Не получается. Мощи нет и гнуси мало. Тоски не хватает! – расстроился Макарыч, отирая губы. – Давно не вабил.
И тут вдруг завыл Мавр. Это было до того неожиданно, что промысловик чуть не поперхнулся. Выл кобель, высоко задрав скорбную морду. Всем своим видом он выражал непомерную тоску и боль. Пел так выразительно и проникновенно, что сидящие у костра боялись пошевелиться. А кобель Макарыча Тайфун от удивления или страха поджал хвост и забился между котомок. В это время Мавр взял такую ноту, что у всех по спинам пробежал озноб. Пёс при этом закатил глаза и весь задрожал.
Когда он умолк, растроганный Степан кинулся его обнимать и целовать. Мавр от такого бурного проявления чувств хозяина даже застеснялся.
– Ну, друг! Не ожидал! Ну, ты выдал! Певец! – взволнованно бормотал охотовед.
– Похоже, в нём есть волчья кровь, – резонно заметил Макарыч.
– Да ты что! На хвост посмотри – чистокровная лайка, – возмутился Степан.
Разговор прервала поспевшая пшённая каша с салом. Вася съел свою порцию и украдкой глянул в котелок.
– Не стесняйся, сынок, доедай. Тебе не повредит – вон какой худой, – ободрил Макарыч.
Подновив захиревший было костерок, студент выскоблил котелок до дна. Чем выше поднималось пламя, тем яснее проступали колеблющиеся стволы кедров. Глядя на их игру, паренёк заснул. Степан ещё какое-то время сидел, наблюдая за волшебной пляской вихрастых протуберанцев, но безжалостный сон свалил и его. Подбросив сучьев, Макарыч укрыл товарищей плащ-палаткой и устроился рядом.
Васе снилось, что он стоит в толпе людей. К ним подползает паукообразное чудище. Оно хватает и поедает людей одного за другим и уже подбирается к нему. Вася бежит, бежит и оказывается в дремучем лесу. Чудище, почти догнавшее его, неожиданно останавливается. Оно почему-то боится зайти в лес. Воспользовавшись заминкой, Василий вбегает в стоящий среди деревьев необычный дом: его стены и крыша совершенно прозрачные. Откуда-то появляются люди в касках и начинают стрелять по дому из карабинов. Вася мечется по комнатам, но спрятаться негде. Он слышит приближающийся вой, но вместо волка появляется громадная росомаха. Она сгребает стрелков, как муравьёв, и проглатывает их…
В эту ночь и охотоведу снился странный сон: какие-то уродливые создания, похожие на доисторических бронтозавров. Они напали на его жену и дочь, когда те собирали грибы. Женщины сумели увернуться и с криком бросились в разные стороны. Степан мчится на помощь, но не видит их. Слышит только крики «Папочка, ты где? Стёпа, помоги!» Степан пытается бежать, но ноги не повинуются. Он уже не идёт, а еле-еле двигает ими, словно к ним приковали многопудовые гири.
От ужаса охотовед открывает глаза. Спина и лоб в холодном поту. Степан поёжился. Медленно обведя взглядом густую паутину из ветвей и листьев, спящих рядом товарищей, сообразил, что это всего лишь сон. Тем не менее он так и не смог успокоиться. Встал и направился к ручью умыться. Его догнал Вася.
– Степан Ермилыч, я вот тут всё думал, думал о том, какой росомаха нужный и полезный зверь… Может, вторую ловить не будем, а? Вы же говорили, что заявка на одну.
Лицо охотоведа посветлело. Он улыбнулся и обнял парнишку:
– Ты прав! Пусть бегает…
С той поры росомаха не появлялась в селе. Как будто между ней и людьми было заключено негласное мировое соглашение.
Одиночество
Пышка видела, как Угрюмого длинной палкой стянули на землю. Как псы набросились было на него, но двуногие почему-то отогнали их. После этого собаки ринулись к её сосне. Их злобный лай не предвещал ничего хорошего. Когда перед ней замаячила петля, Пышка поняла, что если не покинет дерево, то тоже угодит в руки двуногих.
Решение пришло мгновенно: резкий, пружинистый толчок сильных задних лап – и она, пронесясь торпедой по воздуху, закачалась на ветке соседнего дерева, и тут же прыжок на следующее. Прогремел гром, но росомаха не обращала на него внимания: она была сосредоточена на том, чтобы не сорваться. Ещё прыжок! Ещё!.. Ура! Получается!!!
В росомахе проснулись таившиеся в самых глубинных слоях генетической памяти способности предков: прилагая отчаянные усилия, она совершала прыжки с дерева на дерево, превозмогая пронзавшую бедро боль. Ранение и неимоверное напряжение сил вскоре стали сказываться. Перемахнув на очередное дерево, Пышка не удержалась и полетела вниз. В падении как-то исхитрилась ухватиться за самую нижнюю ветвь и перебраться по ней к стволу. Припав к шершавой коре, прислушалась. До неё донесся лай.
На прыжки уже не было сил. Спускаться на землю опасно. Росомаха полезла вверх. Вдруг передняя лапа провалилась в пустоту. Дупло! Просунула в него голову – ствол полый. Какая удача! Лучшего убежища не сыскать! Пышка расширила зубами отверстие и нырнула в спасительную тьму. Внутри пахло древесной трухой, смолой и соболем – похоже, часто тут отдыхает. Дно дупла оказалось мягким от осыпавшихся гнилушек. Беглянка свернулась на них и погрузилась в целительный сон. Колоссальное физическое и нервное напряжение дали о себе знать: она проспала почти сутки.