- -
- 100%
- +
– Принято, – уже подписывая, кивнул Давиэн.
Помощники встали у кокона и синхронно подняли ладони с большим пальцем вверх. Синтетик открыла глаза, провела взглядом по лицам и повторила жест один раз – напротив конкретного парня. Остальные отступили. Рен проверил профиль выбранного: смена новая, чистые кривые, подавляющий пакет в норме.
– Допуск подтверждён. Кокон откроем после обнуления ингибиторов, – сказал он.
Выбранный помощник сел у ложемента в пределах зоны, показал жест «палец вверх» на уровне груди; синтетик зеркально ответила и прикрыла глаза.
Графики его импланта начали сползать вниз предсказуемой ступенью: эндогенные ингибиторы гасли, как у предыдущих контактов. Рен поставил маркер порога, повесил триггер открытия, оставил голосовую команду остановки для медиков и для охраны. Всё остальное в боксе должно было происходить медленно и одинаково.
Помощника звали Киан Тэлл. Молодой, сухой, «бардовый» фенотип без артистизма: волосы держались в тёплой меди с зелёным отливом по вискам; кожа светлая, сосудистый рисунок почти не читался. Звёздчатый зрачок раскрыт шире нормы, но взгляд оставался собранным. Манжеты – с рельефной тактильной сеткой, пальцы длинные, точные. Сидел у ложемента со счастливым лицом; эмо-модуль полз к «тёплой» зоне, но держался; дышал медленно, сценическим темпом.
Синтетик задала ритм – короткий, длинный, пауза. Киан подхватил мгновенно: удар в удар, пауза в паузу, затем осторожная вариация – «ладонь-ладонь», скольжение по плёнке, возврат к базовой фигуре. Она ответила зеркалом и добавила новый такт; он – снова эхо. «Дипломатные» веером записывали пассивом: немой осциллограф, бумажная сетка, углы кисти и темп дыхания.
Рен внёс в журнал сухо: «Киан Тэлл, ассистент Давиэна. Контакт через барьер стабилен. Ритм – совместный. Эмо-фон – тёплый, управляемый». И только после метки он поймал себя на слове, которое редко писал в отчётах: «игра». Здесь иначе было не назвать.
Ингибиторы Киана падали быстрее, чем у прежних смен. Когда триггер щёлкнул, и линия ушла в ноль, Рен дал разрешение. Медики раскрыли кокон по шву.
Ладонь синтетика легла на его ладонь без барьера, ритм продолжился – мягче, свободнее.
Игра пошла легче, будто руки давно знали рисунок. Приборы держались, имплант Киана оставался на связи, хотя блоки подавления оставались нулевыми. Она щёлкнула его по носу – быстрым детским жестом «проиграл» – и предложила новый старт: хлопок, ладони вперёд, хлопок. Киан ответил сразу, не отводя взгляда. Рен пометил таймкод: «физический контакт установлен; отклик положительный; признаков эскалации не обнаружено».
Паттерн усложнялся: «хлопок-ладони-хлопок» распадался на дробные серии, появлялись молчаливые паузы-кивки, быстрые «перехваты» и тихие смешки. Киан ловил каждую вариацию, отвечал тем же и получал ответный щелчок с улыбкой. Ритм разрастался, но оставался согласованным – общий счёт они будто делили пополам.
Рен внёс в журнал: «эмо-модуль Киана стабилен, блок подавления – ноль; признаки сексуализированной активации выражены». Вид было не перепутаешь: штаны явно выдали состояние. В норме так закипали штурмовики при вырубленной химии; Киан штурмовиком не был. Медики обменялись взглядами, отметили без комментариев. При этом ни один модуль не умирал, поля оставались «тихими», а объект играл, опираясь не на физиологию, а на сам рисунок участия.
Рен не прервал контакт и добавил гипотезу – «подкрепление участия через игру». Сухо дописал: «Сексуализированная реакция у небоевого специалиста при обнулённом подавлении – вероятна, противоречий не вызывает. Эскалации нет. Контакт держать в игровом режиме».
Синтетик внезапно прекратила игру, сложила правую руку в кулак и начала водить ею над левой ладонью, а затем стала чертить в воздухе, как будто «рисуя» невидимые линии. С третьей попытки поняли: через Киана передали блокнот и ручку.
Она быстро разлиновала лист, вывела квадрат три на три, ткнула пальцем в клетки и наглядно показала Киану, как ставить метки. Он со второго раза уловил правила: круги и кресты, по очереди. Они сыграли пару коротких партий, смеясь глазами, когда кто-то промахивался с тактикой.
Давиэн, стоя вне опасной зоны, на своем планшете набросал «арифметику крестиков»: один крест – единица, два – двойка, три – тройка; плюс – два столбца крестов вместе; равенство. Эту схему переписали от руки и передали через Киана. Синтетик, быстро сверившись с листком, вывела рядом три детских примера в своей записи: на умножение, деление и вычитание. Напротив, Давиэн аккуратно проставил наши обозначения.
Рен посмотрел на два столбца знаков и отметил в черновике: «канал открыт. Общая семантика установлена: игра → счёт → базовые операции. Контакт устойчив. Продолжать расширение алфавита на бумаге».
Синтетик будто прорвала внутреннюю плотину. Сверяясь с листком «крестиковой» арифметики и сразу переходя на наши цифры и знаки, она усложняла запись: сначала степени, потом деление с остатком, затем дроби и пропорции. Давиэн держался, расширяя «алфавит» пояснениями на полях, но в какой-то момент и Рен присоединился к столу: появились рекуррентные ряды с пометкой «следующее = сумма двух предыдущих» и быстрые тождества с перестановкой множителей.
Удивление началось, когда она ввела то, чего они не успели дать: ноль. Затем аккуратно перечеркнула попытку деления на ноль, нарисовала стрелку и рядом вывела «подход к нулю» через дроби. Следом – бесконечные суммы: коротко обозначенный ряд, где чередуются плюсы и минусы, и схематичным кружком. Рен понял намёк и на полях вписал окружную постоянную, указав соответствие; она кивнула и тут же записала эквивалент через «наш» символ. Там же всплыли странные обозначения: маленькая спиралька, горизонтальные капли, звёздочка между скобками. Эти знаки Давиэн переносил в «обратный алфавит».
Киан, сияя и не теряя ритма, вежливо выпрашивал у неё «устаревшие» листы: новые страницы она тянула из блокнота, а старые отдавала охотно. Давиэн складывал их в две колонны: «наш алфавит» и «её алфавит», строчка к строчке. На стене выросла живая таблица соответствий. Рен поймал себя на спокойной мысли: контакт перешёл из уровня игр в уровень формализмов. Они наконец начали говорить на общем языке, в котором и смех, и «крестики-нолики», и пределы сходятся в одну линию.
Ряд на доске оборвался на «спинах» и волновых свёртках. Она, до того легко подхватывавшая их нотацию, уткнулась в собственные глифы, перечеркнула пару формул и несколько раз подчёркнула знак равенства с вопросом. На попытку Давиэна объяснить спиновую алгебру на пальцах она ответила аккуратным «нет»: вычеркнула схему, вернулась к целым и к пределам, словно сама логика «волны» ей не нравилась как аксиома. Этого хватило. Рен закрыл блокнот, зафиксировал «порог непонимания» в журнале и распустил группу: дипломаты – писать отчёты и спать, медики – пассивный мониторинг, охрана – держать безопасную зону.
Киана выгнать не получилось. Он остался, тихо и упрямо, рядом с ложементом, нежно сжимая её ладонь своей. Пассивные датчики рисовали спокойствие: дыхание обоих синхронизировалось, химия оставалась пустой. Синтетик лежала с закрытыми глазами; уголки губ едва заметно подрагивали, как у того, кто раз за разом перебирает в голове знакомую мелодию. Рен отметил «контакт без аномалий, физический» и перевёл отсек в ночной режим: свет мягче, фильтры тише, запись непрерывная.
На выходе он ещё раз посмотрел на стенд соответствий. «Игры → числа → формализмы», – подумал он спокойно и прикрыл дверь.
Глава 10. Клип
После сна Рен вернулся в бокс и спросил у Киана тихо, почти шёпотом, видел ли он что-нибудь. Тот кивнул, не выпуская её ладонь.
– Необыкновенно синее… белые облака как на старых картинках. Сине-зелёное море, жёлтый берег. Свет звезды бил по глазам, прямо больно, но это было… правильно.
Он замолчал, улыбнулся так, как улыбаются, когда не находят слова, и выдохнул:
– Красиво, до слёз.
Рен проверил имплант Киана: связь жива, подавляющие цепочки по-прежнему обнулены; сенсорный журнал отметился всплеском в слоте «внешний визуальный». Он вызвал главпрограммера:
– Нужна выгрузка нестандартного формата из сенсорного тракта. Слоты помечены.
Тот пришёл с переносным декодером, подключился проводом, прогнал через фильтры и сбросил на офлайн-носитель короткий клип – несколько тиков. Картинка совпала с описанием: густое небо, «холмы» облаков, полосы прибрежной воды и жёлтый берег. Звука не было; цвета смещены, каналы явно не наши; края кадров расплывались, словно снято через тёплую воду.
Рен отметил в отчёте: «Инъекция визуальной загрузки при длительном контакте; содержание – пейзаж, вероятно, память/эталон объекта. Клип несколько тиков, немой, чужое цветовое пространство, сильная постеризация по краям. Совпадает с вербальным описанием Киана». Сохранил файл в изолятор.
Проблема обозначилась просто: Киан добровольно уходить не хотел. При словах «перерыв» он бледнел, хватал её за руку крепче и шептал, что может спать тут же, на полу. Рен отметил в журнале «поведенческая фиксация на объекте», вспомнил отчёты о «мидден-зависимости» у скирхов и увидел то же самое, только без жира и барабанов. На команду охране отвести Киана в соседний бокс тот отреагировал резко: встал, заслонил ложемент плечом и выдал нелепое, шипящее обвинение в жадности – других слов не нашлось.
Эскалацию не растягивали. Медик подошёл с готовой инъекцией, Киан попытался оттолкнуть его, охранник мягко зафиксировал локоть, инъектор щёлкнул. Спустя пару тиков выражение лица разморозилось, дыхание стало глубоким, цепкая ладонь разжалась. Его аккуратно оттащили к дверям, уложили на каталку и увезли в соседний бокс. Рен зафиксировал «инъекционная седатация, перенос без осложнений. Контакт ограничивать по времени. Ротация обязательна. Риски поведенческой аддикции – высокие».
Синтетик проснулась спокойно, протокол пошёл по линейке. Её вывели из кокона, жестами предупредили не прикасаться ни к кому и перевезли в док С-3. В лодке скирхов усадили в кресло второго пилота: штатные фиксаторы падальщиков оказались бесполезны, перетянули мягкими стяжками. Лодка выскользнула в пустой пролёт и вышла в «чистый» космос докового рукава; синтетик недовольно глянула на застёжки, ничего не сломала.
Первый импульс L-47 прошёл по касательной, едва чиркнув обшивку. Она вздрогнула; зрачок расширился, плечи напряглись. Второй лег точнее – и на лице появилась та самая сосредоточенность стрелка: взгляд «схватил» источник, мышцы отпустило. Третьего не последовало. Астробур умер сразу, без прелюдий: питание цело, трассировка ноль, излучающий каскад превратился в «стекло» по всему объёму – и ровно в тот тик, который пассивы отметили, как момент «наведения». Никаких всплесков ЭМ, никаких ударов по сети. Просто событие, после которого физика послушно легла в саван.
Лодку вернули в док. Энергетики и материаловеды утащили L-47 на стол, главпрограммер забрал офлайн-логи в изолятор, синтетик «зелёным коридором» ушла обратно в медотсек. Рен записал: «Дальность – дальний пролёт дока С-3. Реакция на угрозу – положительная. Бур мёртв, механизм отказа синхронен известным паттернам. Объект не эскалировал вне момента наведения. Поведение после – ровное». Потом закрыл терминал и отметил неприятное: с каждым испытанием она училась быстрее.
Она попросила блокнот побольше; когда принесли альбомный формат, сразу заняла разворот. Круг – «учебный» шар масс. Вокруг – гравитационное ложе с ровной седловиной, далее веер линий поля почти по школьным схемам. Рена задело «почти»: в ложбинке сидела едва заметная асимметрия, будто шар имел слабый снос. Он тонко подрисовал несколько направлений: лёгкий касательный сдвиг, две линии вывел за пределы ложа, намекнув на прецессию.
Синтетик кивнула, забрала лист и повела за границей потенциала одну-единственную кривую – спираль, что не убегала и не падала, а последовательно «сшивала» все лучи, проходя через каждый, словно через шторку, и замыкала их в общий ритм.
Рен не понял. Чиркнул таймкод, сфотографировал разворот и отправил изображение главпрограммеру и двум теоретикам с припиской «интерпретации». Для себя отметил: это не траектория падения и не учебная геодезическая. Ближе к внешнему управляющему контуру, который «перевязывает» поле, не входя в него. От прогера прилетело короткое: «Получил, смотрю офлайн», от теоретиков – сухое: «Похоже на потоковую спираль с холономией. Проверим на моделях». Синтетик уже переворачивала страницу, будто первая спираль была не ответом, а ключом.
Новый рисунок упёрся в упрямую инженерию: звезда в центре, рядом крошечный спутник, вокруг – девять огромных колец, каждое под своим наклоном, трёхмерная клетка. Это были не орбиты: кольца с толщиной, штриховкой и метками по периметрам – явные секции/эмиттеры. Синтетик провела пальцем по листу влево, затем вверх, повернула запястье, спрашивая направленность.
Рен подхватил темп: набросал оси, показал локальную звезду и плоскость эклиптики, развернул простую голограмму, попытался совместить её сетку с девятиринговой клеткой. Синтетик отвергла предположение. Потом постучала по каждой «звезде» на схеме.
Он не понял – и, уже злой на собственное неумение, разослал снимок по трём адресам: главпрограммеру, навигации, теоретикам. «Ищем систему с малым компаньоном и аномалией типа “девятиринговая решётка”; если в каталогах пусто – моделируйте искусственную конструкцию. Спираль – вероятно, маршрут/синхронизация». Навигация ответила: «В реестрах такого нет». Теоретики – аккуратно: «Похоже на резонансную решётку: девять плоскостей для фазовой настройки, спираль – контур обхода без входа в поле». Синтетик в это время снова показала «палец вверх» на уровне груди, затем на лист: «Продолжим».
Конечно. Девять гигантских колец вокруг звезды – мелочь. Дальше – больше.
Адмирал вошёл в медотсек быстро, без стука, застав синтетика за новым чертежом. У неё от усердия даже язык высунулся.
– Дистанцию увеличим. Тест веду лично. Жаль, мой имплант так просто не сменить – сам бы погрозил гостье.
Фраза не успела дойти до края комнаты: тревога полоснула воздух, стены вспыхнули красным. Нуль-флот. Адмирал выругался, плюнул на протоколы и, не спрашивая, потащил синтетика в рубку. На главном экране шли «пчёлы» и «иглы», один клин уже крошил наш щит на носу.
Рен успел только:
– Похоже, она не читает угрозу до наведения. Ей нужен источник, который «смотрит» именно в неё.
– Понял, – коротко бросил Адмирал. – Сажаем в штурмовик. Дадим противнику шанс. Нужен чистый факт.
Стандартный вояка подхватил её на руки, как ребёнка, и побежал. Рен рванул следом, но в шлюзе его завернули: допуск «только экипаж». Пришлось смотреть через камеры: штурмовик «С-27» докатывается по рельсе, замок «щелк», створки дока уходят.
Пока «С-27» шёл в просвет, дредноуту почти снесло основные движки: борт тряхнуло, свет на секунду погас, аварийка схватила палубы. Зато и врагам не досталось света: два клина перегрызлись, третий сгорел на дальнем перехвате. Остался один, маленький кораблик, маневренный и злой. По общему каналу прошла команда Адмирала: «Не трогать.» Батареи молча подняли стволы и остались на «холоде».
Штурмовик вывел прямую. Малый синтетик нуль-флота развернулся клинком, ударил в нос «С-27» – и в этот же тик выключился. Никаких брызг полей, никаких красивых хвостов – мёртвый тёмный силуэт по инерции врезался в обшивку дредноута, проскрипел всем телом, оставил на броне длинный серебристый шрам и отлетел, вращаясь. В кабине «С-27» синтетик сидела пристёгнутая, глаза круглые, ни один датчик в её кресле не поднял тревогу.
– Факт получен, – Адмирал говорил ровно, ледяно. – Возвращайтесь.
На внутреннем экране маленькое чёрное тело врага уходило в пустоту. Рен записал для себя, уже без метафор: объект не «чувствует» угрозу – объект замыкает событие.
– Дальность какая? – спросил Адмирал, по интеркому.
– За внешним периметром доковых створок, дальний рубеж прямой видимости, – ответил Рен. И вслух, для протокола: – Нужны наведение и осознанная «связка» цели с объектом. Пока цель «смотрит» – событие замыкается. Без наведения – тишина.
Синтетика вернули в медотсек. Пассивные считыватели нарисовали знакомую картину «усталости»: дыхание редкое, энергопрофиль просел, терморегуляция забилась в экономичный режим. Она уснула почти сразу, ни один прибор при этом не умер, что уже считалось маленьким чудом. По общему каналу прошла неприятная сводка: дредноут на грани – основные движки не поднять на месте, повреждённые каскады не чинятся «в поле». Вызван имперский дредноут; время прибытия – по U-часам. Палубы вздохнули синхронно и слишком тихо.
Рен закрыл все черновики и открыл один документ – сводный. Император не упустит шанс взглянуть на оружие, которое выключает противника взглядом на дальнем рубеже. Значит, будет инспекция. Значит, каждая цифра должна лечь несущей: временные метки, отказы «в один тик», спираль и девять колец, клипы из чужих глаз. Он проставил оглавление, добавил раздел «Этика контакта» – пусть хотя бы строка – и начал приводить хаос в порядок.
Корабль гудел ровно, с тяжёлой ноткой, и Рен уже понимал: к моменту прибытия имперского флагмана их гостья станет либо главным аргументом, либо главной проблемой. Обе позиции придётся объяснять цифрами.
Глава 11. Дочь адмирала
Императорский дредноут шёл на форсаже, и Варас Кель читал сводку, не меняя позы. «Восток-К»: основные движки в ноль, доки в ожогах, связи местами ручные. Последняя метка – «малый синтетик» не добит, огня по нему не было, и он внезапно исчез с экранов. Не характерно. Эти твари обычно умирают громко и долго или добивают нас так же. Здесь – тишина и пустая ячейка на графике. Варас чуть наклонил голову. Нуль-флот обычно не исчезает.
Дальше начиналась вкусная грязь. В разделе «средства и участники» зияли странные пробелы. Не техническая цензура, а театральная: строки «объект» без спецификации, номера блоков без описаний, трижды вырезанные подполя «тип», «масса», «морфология». Красиво и одинаково. Варас улыбнулся уголком губ. Главпрогер «Востока-К»: знал его слишком хорошо, чтобы не понимать: такие пустоты читаются громче текста. Каждый из спецов такого ранга был предан лично императору или утоплен в крови «ночи 112». Значит, на борту «что-то», и он хочет, чтобы Император спросил именно об этом. Прекрасно. Варас спросит, а потом отрежет половину языков в коридоре – не из жестокости, из профилактики.
Он пролистал к бою. Штурмовик «С-27», стандартный, без экзотики. Дальше шла ровная череда тиков и очень короткое событие: наведение малого синтетика на «С-27» → мгновенный крах его излучающего каскада → инерционный удар корпуса о борт «Востока-К». Варас провёл пальцем по графику, проверяя линии на слипание. Линии были честными. Он закрыл сводку и усмехнулся почти беззвучно. Новый «вид оружия» у стандартного штурмовика назывался очень просто: прямая угроза в прямой видимости.
Он открыл канал с офицером сводок:
– Оперативная легенда для внешних журналов: наведение противника и его ошибка манёвра, столкновение с обшивкой. Без героизма, без имён. Внутренний отчёт – в изолятор, доступ по списку. На «Восток-К» прибытие флагмана через протокол помощи: буксир, прикрытие, ремонтные коридоры. Научный куратор Рен Аверн – ко мне с сырыми логами, без переписываний. Главного программиста – тоже. Пусть лично объяснит, почему спецификации «случайно» выпали трижды.
Голос у него был мягкий; те, кто знали, понимали, что мягкость у Вараса хуже крика.
Маршрут помощи загорелся на тактическом. «Что за новое оружие у стандартного штурмовика?» – спросил он пустой кабинет и спрятал иронию.
Когда имперский дредноут выровнялся с «Востоком-К», ремонтные бригады уже ползли по стыкам, а церемониальные фразы с обеих сторон стёрлись в протокольную пыль. На личный браслет Вараса пришёл закрытый пакет. Отправитель – главный программист «Востока-К». Текст короткий: «Советую отключить эмо-блокираторы. Прогуляйтесь в медотсек». Шифр приличный, метки маршрута – «чёрный коридор».
Усмехнулся Варас едва заметно. Даже его мать не знала, что «эмо-блокираторы» у Императора никогда не включались. Спокойствие было не химией, а привычкой. Варас открыл системный канал и в два касания поставил на свои импланты красивую фикцию: «режим подавления отключён». Пусть логи покажут уступку совету. Вторым касанием он сузил эскорт до тени: два вояки без активных узлов, один медик и связист. Охране мостика передал обычным голосом: «Гуляю по техкоридору. Доступ – по моему шлейфу. Записи – в изолятор». Голос был вежливый.
Коридор пах металлом и холодной смолой. Он шёл легко, мельком отмечая в стенах швы свежих латок, слушал, как в корпусе гудят новые подпитки. На полпути остановился, перевёл взгляд на связиста:
– Если прогер начнёт спектакль – уронишь канал, – бросил он связисту.
Медотсек встретил непривычной тишиной. В центре на ложе лежала «девочка», рядом – экзальтированный помощник дипломата. Варас остановился в двух шагах, ничего не говоря. Вид «ребёнка» не складывался: дыхание слишком экономное, кожа слишком равномерная. Он сузил одну створку своей звёздчатой диафрагмы, потом другую, меняя углы поляризации, и добрал детали: под эпидермисом – ровная сетка тончайших волокон.
«Не ребёнок, – отметил про себя. – Синтетик.» И – аккуратнее – не наш.
Он скользнул взглядом по телеметрии импланта помощника: фиксированное «счастье», подавление обнулено, но имплант в связке. Логи дырявить действительно было за что. Главпрогер подставляться личным присутствием не стал: прислал наживку и отошёл.
Варас склонил голову, разглядывая «подарок» в центре бокса, и позволил себе ровно одну иглу иронии:
– Это что, сюрприз к прибытию? Секс-кукла?
Пауза.
– Или ты решил, Касс Варрон, что я люблю загадки с дырками в отчётах больше, чем рабочие движки?
Он сделал еще шаг к кукле и почувствовал, как фон в боксе меняется на тёплый и липкий, и спокойно «накрыл» его привычкой.
Дверь отъехала со свистом, ввалился Рен. Увидев Императора, он сбился на вдохе, но слова не потерял. Врать не стал.
– Объект – синтетическая особь неизвестного происхождения. Внешне – женский морфотип. Радиус поведенческого влияния на наши импланты и приборы – порядка десяти шагов, выражается в «успокоении», падении эндогенных ингибиторов и отказах сложной техники при наведённой угрозе. Б Без наведения – спокойный режим.
Рен проглотил воздух и продолжил, уже ровнее:
– При прямой видимости и явном прицеливании реагирует на дальнем рубеже: чужой узел вооружения «умирает», носитель теряет боеспособность. Это воспроизведено в доке и в бою. Контакт установлен невербально: жесты, игра, затем арифметика. Отвергает часть наших аксиом по волновой механике, зато рисует работающие схемы навигации. При длительном касании получатель видит зрительные пакеты – фиксировали клипы из сенсорного тракта.
Варас слушал и не спешил с моралью. «Кукла» выключала врага взглядом. Подарочек так себе, но нож – острый. Он кивнул без одобрения: продолжайте.
– Всех и всё, причастное, – на Имперский, – сказал Император. – Специалистов, оборудование, сырые логи. Потери – заменить на моих.
Голоса в каналах послушно сменили оттенок на имперский серый. Он сам подошёл к ложу, посмотрел на «куклу» без тени нежности и кивнул медикам. Помощник дипломата дёрнулся, но быстро погас: два медтеха шагом вбок сделали короткий укол, тело послушно сложилось. Выглядело отработанным.
Варас взял синтетика на руки. Лёгкая, почти ничего не весит; не тетраид. «Никогда не играл с куклами, – отметил он без улыбки. – Может, зря».
Варас шёл по коридорам без спешки: охрана – тенями. Он снова поймал на себе тёплую волну фонового «счастья», как в медбоксе.
В доке их уже ждали. Погрузочный мостик замер на полхода, и на трап ступил Касс Варрон – сухой, собранный, с вечной складкой у рта.
– Всех – согласен, – сказал он ровно. – Экипажи, логи, железки, даже моих прогеров забирай, Император. Но не её.
Он позволил себе маленькую, предвкушающую ухмылку:
– По протоколу ты не можешь забрать мою дочь.
Император остановился на одну долю тика. Сузил одну створку зрачка, проверил фокус.
– Ты меня моим же кодексом, – произнёс он так вежливо, что коридор похолодел. – Смело.
Касс не моргнул:
– Регистровая запись оформлена. Опека корабля, статус «дочь адмирала». Подписи есть. Всё по закону.
Где-то внизу у погрузки щёлкнули замки, бригады замерли. Варас перевёл вес «девочки» на одну руку, словно менял хват ножа, и без суеты оглядел периметр. В его доме любили играть протоколами.
Он выдержал паузу, короткую и воспитанную, и улыбнулся Кассу так, как улыбаются перед тем, как предложить оппоненту самую вежливую из ловушек.
Глава 12. Жена Императора