- -
- 100%
- +
Первый вздох, первый звук, первый запах…
А чуть-чуть погодя – первый свет…
И на слабых трясущихся лапах
Я иду, чтоб увидеть рассвет.
Я такого не видел ни разу –
Ой, а это вот что? Как назвать?
Сколько нового, странного сразу!
Надо маме пойти рассказать!
Мама все объяснит и согреет,
И накормит своим молоком,
Чтобы стало котятам теплее
В этом мире огромном таком.
Эту жизнь познавать понемножку
Всем придется, покинув уют.
Пусть на Радуге вечные Кошки
Нам судьбу подлинее сплетут.
Кто же знает, какая дорога
Ожидает любого из нас…
Кто подскажет, какая тревога
Нас настигнет в назначенный час…
Не надейся – никто и не скажет,
Что нас ждёт в этом долгом пути.
С кем судьба неизбежная свяжет,
Чтоб понять – надо просто идти…
(Отшельник)
ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ
…Если вы меня спросите где и когда я родился, я точно вам не скажу, потому, что и сам не знаю. Помню только, вдруг откуда-то накативший, острый запах зеленой травы и крик моей матери, дававшей мне жизнь.
Тут же стало холодно и меня оглушили разные звуки. Они набросились на меня со всех сторон сразу. Я испугался и закричал! Так я первый раз сделал вдох и мои легкие смогли раскрыться. Я недолго был один в холодной темноте. Спустя очень короткое время меня нашел язык моей матери и быстро вылизал мою редкую мокрую шерстку от носа до хвоста. Я мерз, дрожал и плакал. Мать расчесывала меня шершавым языком, пока я не обсох. Я был слеп, но не глух. Рядом со мной шевелился еще кто-то, и их было несколько. Они издавали такие же звуки, как и я – тонкие и жалобные. И пахли так же. Я стал двигать лапками и искать маму. Но натыкался только на пищащие маленькие комочки, мокрые и теплые. Они тоже трогали меня лапками и громко кричали "мааааа-маааааа!"…
Мы сталкивались носиками, наступали друг на друга слабыми лапками, пытались ползти, принюхивались… Мама опять закричала и нас стало больше еще на одного…
Сколько нас было я не знаю. Я не умел считать. Но точно помню, что был не один. Мы сбились в кучку, защищаясь от проникающего до самых косточек холода. Наверное была ночь… Я был слеп и не видел, что вокруг, мне просто было очень страшно и холодно. Наконец мама перестала кричать и занялась нами. Высушив, насколько было возможным, наши шкурки, мама подгребла нас лапками поближе к своему теплому животу, обернулась вокруг кольцом, и мы тут же уснули, спокойные и уставшие.
…Я проснулся от голода…
– Мяяяяааааа! – закричал я от страха, потому, что не понимал, что такое голод.
– Мяяяяаааа! Мяяяяаааа! – тут же раздалось вокруг меня многоголосое пение.
Я понял, что не один. Мы толкали друг друга лапками, попадая по мордочкам, хвостикам, животикам, громко и требовательно пищали. Наверное мы все были очень голодны и хотели есть. Мамин шершавый, теплый язык прошелся быстро по каждому из нас, нежно слизывая слезы.
– Мр-мр, – говорила мама, – мои малыши, не бойтесь, я возле вас, я позабочусь о вас и никому не дам в обиду.
Она подставила нам свой теплый живот, и мы почуяли незнакомый, но такой сладкий и манящий запах чего-то незнакомого! Раздвигая лапками ее пушистую шерсть, мы жадными носиками вынюхивали то, что могло издавать этот волшебный запах…
И вот оно! Оооооо! Мой нос наткнулся на странный бугорок, из которого медленно вытекала сладкая, тягучая капля. Что это? Я не знал, но мое тело точно знало, что это приготовлено для меня. Капля измазала мой нос и я облизал его.
"Вот! Вот оно, счастье", – подумал я и крепко ухватил бугорок ротиком.
В рот брызнуло что-то теплое, сладкое и восхитительное. Я замычал от удовольствия и задвигал лапками попеременно, давя маме на живот. Это была еда! Она находилась не где-то, а прямо в моей маме!
Рядом со мной раздавалось чавканье и попискивание. Такие же, как я, наверное, тоже нашли вкусные бугорки. Наши лапки часто соприкасались между собой, толкая-массируя мамин живот. Некоторые из нас, выпив досуха свой бугорок, отталкивали рядом лежащего и присасывались к его источнику. Тогда отторгнутый начинал жалобно кричать и совать мордочку куда попало, ища свободный бугорок. Если находил, то замолкал. Если нет, то мы долго слышали его жалобный плач. Но нам было все равно. Мы не понимали, что лишаем его еды, сил а может и жизни.
Я не знаю, сколько нас было, но часто кто-то оставался без бугорка и горько плакал, ползая по нашим головам и телам в поисках еды. Тогда мама прижимала его к себе лапками, жалеючи и слизывала его слезы, успокаивая. Она не могла больше дать ему ничего, кроме своей любви и ласки.
– Подожди, мой родной, – мурчала она, – сейчас твои братья и сестры наедятся и уснут. И тебе одному достанутся все вкусные бугорки. Можешь попробовать из каждого, если захочешь… Ты поспи пока, а я спою тебе песенку…
Она, прижимая к себе малыша, баюкала его до тех пор, пока остальные, наевшись, не отваливались в сон, как маленькие насосавшиеся пиявочки. Некоторые и во сне не хотели отпускать источник жизни. Они спали и, просыпаясь время от времени, снова и снова ели, ели, ели…
А слабый голодный малыш ждал своей очереди. Она, конечно, наступала, но доставались ему редкие капли. Он должен был из каждого бугорка выцедить последки, оставшиеся от собратьев.
Сначала еды хватало всем. Мы были малы и ели не слишком много. Я был из тех, кому часто не доставался вкусный бугорок. И тогда мне приходилось терпеливо ждать, пока другие насытятся. Тогда оставался шанс доесть то, что не съели они.
Самые сильные из нас ели всегда первыми и были крупнее остальных. Им доставалось много еды, они быстро росли и отстаивали свое право питаться неограниченно и в первую очередь, бесцеремонно расталкивая остальных в стороны. Потом, урча, присасывались, как клещики и сосали сладкий нектар до тех пор, пока он не переставал течь.
Я не понимал почему так получалось, что все время кто-то оставался голодным. Наверное нас было больше, чем бугорков с едой у мамы.
Когда мы, кто-то наевшись до отвала, кто-то полуголодный, засыпали, мама тихо вставала и шла на охоту. Ей нужно было питаться, чтобы ее бугорки с нашей едой не иссякали. Мы не знали что она ела, когда и сколько. Нас это не заботило. Думая только о том, как самим поесть и согреться, когда вдруг холодало, мы сбивались в кучки и грели друг друга, пока мамы не было рядом.
Проходило какое-то время, мама приходила уставшая, но довольная и сразу ложилась на бок, снова и снова подставляя свои бугорки под наши жадные ротики.
Я был слеп, и не знал, что такое "видеть". Мне хватало нюха и осязания. Я передвигался наощупь и по запаху. Когда-то перед глазами была просто чернота, когда-то сквозь веки я видел красноватое свечение. Что это такое я узнал только тогда, когда открыл глаза.
Я не знал, что такое зрение. И когда мои глаза прорезались, сначала узкими щелочками, в них хлынул поток света. Он было таким невыносимо ярким, что я испугался и снова зажмурился.
– Не бойся, сынок, – сказала мама, увидев мой испуг, – это всего лишь солнце ослепило тебя. Ты не торопись, привыкни к свету. Чувствуешь тепло на мордочке? Это усы Солнечного Кота ласкают тебя!
– Хорошо, Ма, – говорил я. – Мне не страшно совсем, просто непривычно.
Ма лизала мою мордочку, успокаивая, и я наслаждался теплом и лаской обоих – и незнакомого мне Солнечного Кота, который тоже, почему-то, любил меня, и мамы, давшей мне жизнь.
Щелочки с каждым днем становились все шире и в какой-то момент раскрылись совсем. Ооооооо! Что за удивительный мир я увидел! Это было непередаваемо прекрасно!
– О, мама, – воскликнул я, – что это вокруг?
– Это наш Мир, Миу-миу, – ответила мама. – Мы все в нем живем. И я, и ты, и твои братья, и сестры.
Я повертел головой и увидел маленьких, пищащих мохнатых существ возле большого и такого же мохнатого существа.
– Мама, это ты? – спросил я. И на всякий случай потрогал большое существо лапкой и вдохнул его запах.
Пахло мамой.
Мама засмеялась, замурчала, и остальные тоже засмеялись. У кого-то из них глаза еще не раскрылись полностью, у кого-то был открыт только один глазик, но все они смеялись надо мной, словно я сказал что-то смешное.
– Да, Миу-миу, это я, твоя Ма, – ответила мама и подгребла меня лапками поближе к себе. – Ты – мой самый любимый мальчик, самый удивительный и любознательный, нежнятинка моя!
И она нежно целовала меня в носик, испачканный молоком ротик и урчала мне на ушко сказку про теплое Солнце – Огненного Кота, который просыпается утром, неслышно ходит по небу на мягких лапах, греет и освещает все живое, а вечером, нагулявшись, идет спать за высокие деревья и далекие горы. У Огненного Кота там, за высокими деревьями и далекими горами, есть лежбище, где он отдыхает до утра. А утром его путь по небу начинается снова.
Я слушал мамину сказку и засыпал счастливым. И всю ночь мне снился Огненный Кот, который прыгал по небу, ловил белых облачных мышек и щекотал их своими солнечными усами…
Завтра, едва рассветет,
Снова идти мне придется
Через вершины гор.
Месяц уходит по небу
В белые облака.
(Фудзивара-но Иэтака)
ГЛАВА 2. ДЕТСТВО
…Я проснулся рано утром, как только запели первые птички. Мамы рядом не было. Наверное снова ушла на охоту. Я потянулся всеми четырьмя лапами и сладко во всю пасть зевнул. В нос попытался заползти рыжий муравей, я чихнул и стал тереть нос лапкой, часто нализывая ее языком, чтобы смочить. Так Ма учила нас умываться.
Я потер нос, глазки, за ушами… Надо было бы еще вылизать бока, лапки и спинку, докуда достану… А! И еще хвост, и под хвостиком, и живот…
"Кому все это надо? – подумал я. – Ма все равно не видит, а мне вообще это ни к чему."
Братья и сестры спали вповалку, друг на друге, перемешав лапы, хвосты и уши так, что невозможно было в полутьме разобрать кто где начинался. Некоторые во сне перебирали лапками, словно бежали куда-то, кто-то вздрагивал в испуге, кто-то скукоживался, подбирая под себя кончики лапок, укутываясь хвостиком и стараясь подползти под соседа, чтобы согреться общим теплом.
Утро было росным и зябким. Трава, остывшая за ночь, тянула на себя оставшееся в нас тепло. Мамы не было уже достаточно долго, и мы начали подмерзать. Я огляделся. Серел рассвет. Огненный Кот только собирался выйти из-за гор и деревьев прогуляться по небесной поляне.
Рядом квакнуло что-то зеленое и лупоглазое. Мои ноздри зашевелились, принюхиваясь. Пахло… сыростью. Пучеглазка взвилась из травы, сильно отталкиваясь задними лапками и совершила длинный прыжок.
– Квак! – сказало создание, приземлившись недалеко от нас. – Тррррррррррьььь… – запело оно песенку.
Шерсть на моем загривке зашевелилась от возбуждения, хвостик задрожал от нетерпения. Я прижал уши и приник к земле. Я еще не умел охотиться, но мое тело само знало, что нужно делать. Не выдержав долгого напряжения, я подскочил на месте, не успев прыгнуть, и пучеглазка с издевательским кваканьем, напоминающим хохот, широкими прыжками ускакала в высокую, сырую после ночи, траву.
Я не очень понял, почему она не захотела со мной поиграть, но спросить уже было не у кого. Далекое "трррррььь" раздавалось еле слышно.
– Противная пучеглазка! – обиделся я и стал будить своих братьев и сестер, легонько покусывая их за кончики ушей или хвостиков. Некоторых я бил коротким ударом лапки по носу, конечно без когтей, ведь я приглашал их к игре и не хотел сделать им больно.
Постепенно ворох тел рассЫпался, и мы затеяли между собой шутливую потасовку. Мама еще не пришла, а нам хотелось согреться и перетерпеть голод до ее прихода. Девчонки сразу завопили, что им не дали даже привести себя в порядок, а молчаливые пацаны дубасили друг друга, нанося удары справа, и слева, переворачиваясь на спину и брыкая задними лапками прямо по мордочке нависающего над ним собрата. Это была очень веселая игра. Мы называли ее "Шурум-бурум". Так мы коротали время до прихода мамы.
…Вот, наконец, трава раздвинулась, и мама изящной рысью подбежала к нам. Быстро обнюхав нас, пересчитав по головам и наскоро лизнув каждого куда получилось, она устало плюхнулась на бок и подставила нам свое еще влажное, пахнущее мокрой травой и молоком брюшко. Волшебные бугорки были снова полны сладким густым молоком.
Мы резко прекратили потасовку и, после недолгой возни с распределением бугорков между голодными, волнительно принюхивающимися носиками, присосались, и, громко чмокая и зажмуриваясь от удовольствия, быстро и настойчиво работая лапками, стали пить, пить, пить…
…Дааааа… Даже сейчас, спустя два года, я отчетливо помню эти моменты счастья единения с матерью и через нее со всеми братьями и сестрами. Мы работали, как единый организм и наши сердца стучали в такт друг другу…
…Пока мы жадно насыщали свои желудки, Ма дремала, утомленная охотой. Ей тоже нужно было восстанавливать свои силы, потраченные на долгих поиск и ловлю добычи. Мы не знали, кого она смогла поймать сегодня и насколько ее насытила эта добыча. Для нас было главным, что она вернулась и ее бугорки вновь волшебным образом снова и снова наполнились едой.
Я заметил, что теперь бугорков хватает всем нам, никто не ползает по нашим головам и не плачет от голода. Даже мне всегда находился свободный бугорок и меня никто не отпихивал от маминого живота.
Тогда я не задавался вопросом "почему так?", меня это не волновало и не заботило. Я не понимал, что так бывает, когда от недостатка пищи или по другим причинам кто-то из твоих братьев или сестер уходит из Мира живых.
Ма часто рассказывала нам сказки про Радугу, которая иногда появлялась в небе. Она почти всегда бывала после дождя, который Ма называла "Слезами Предков", когда на небо выходил прогуляться Огненный Кот. Тогда мы и видели эту Радугу. Ма всегда говорила, чтобы мы обязательно полюбовались ею, потому, что именно там находятся наши предки, ушедшие за грань Мира.
– Когда вы видите Радугу, – говорила она, – обязательно помашите лапкой. И спойте "Песню радости". Тогда те, кто смотрит на вас оттуда, ваши предшественники, деды и прадеды, увидят вас и услышат ваше пение. Они поймут, что у вас все хорошо, порадуются и помашут вам лапкой в ответ.
Я всегда был любознательным и любопытным и часто спрашивал ее зачем наши предки ушли туда, им что, здесь было плохо? Ведь в этом Мире так красиво! Вокруг мягкая травка, деревья шелестят кронами, наверное перешептываются между собой, тоже сказки друг другу рассказывают, поют птички, летают бабочки и стрекозки, прыгают пучеглазки… Всего так много! И так интересно жить! Зачем кто-то по собственной воле залазит на эту Радугу? Пусть она даже такая красивая! Ведь они могли бы жить рядом с нами и не махать нам лапками сверху, а обнимать нас этими лапками. И петь вместе с нами "Песню радости"…
Мама с любовью и печалью смотрела на меня и молчала. Потом нежно лизала мою мордочку и прижимала к себе лапкой.
– Ты очень умен, Миу-миу, – говорила она мне. – Ты очень отличаешься от своих братьев и сестер. И не только по цвету, но и по своим размышлениям "не по возрасту". Я не знаю, что ответить тебе. Ты задал очень сложный вопрос, ответ на который скрывает сама Вселенная. Никто не знает, почему так заведено, что мы не можем находиться в этом прекрасном Мире вечно. Все мы рождаемся, живем и уходим, когда приходит срок. И у каждого он свой. Каждому отмерено столько времени, сколько ему наплели Три Радужные Кошки. Они сидят на Радуге и плетут косы наших жизней из мышиных хвостиков, которые им приносит Огненный Кот, играющий с облачными мышами. Ты, наверное заметил, что все облака не имеют хвостиков. Это потому, что, чтобы им разрешено было свободно гулять по небесной поляне, они отдали свои хвостики в уплату Огненному Солнечному Коту. А он, в свою очередь, вечером, уходя спать, отдает их Трем Кошкам Радуги. Наши косы жизни в их руках. Только они знают, какой длины они получатся. На длинную косу не всегда хватает хвостиков – бывает небо слишком чистое и облачные мыши не выходят на прогулку. Тогда и хвостики собирать не с кого. И косы получаются короткими.
– Ма, а когда я родился, на небе тоже было мало облачных мышей? – испугался я. – Моя коса тоже может быть короткой, и я скоро уйду на Радугу и встречусь с предками?
– Нет, Миу-миу, – отвечала мама. – Ты можешь быть абсолютно спокоен на этот счет. В тот день была хорошая погода и дул сильный ветер. Огненный Кот весело гонял по небу огромные стаи облачных мышей. И когда именно ты рождался, глаза Огненного Кота заглянули прямо в мои, широко открытые от боли схватки. Я была ослеплена и даже закрыла глаза, не в силах смотреть на его великолепие. Но я чувствовала, как его горячие усы щекочут мое тело. Тогда и родился ты – сын Огненного Кота. Поэтому ты такого цвета. Как Солнце. Посмотри на нас! Все мы – просто серые и полосатые, а ты – рыжий, солнечный! Думаешь это просто так?
И мама, хитро улыбаясь и прищуриваясь с нежностью смотрела на мою озадаченную рожицу.
– Ты совсем не знаешь этого Мира, Миу-миу, – продолжала мама. – Он не всегда бывает таким прекрасным и безопасным, как сейчас. Ты родился, когда в Мир пришло Лето – лучшее время Колеса Жизни, которое все время поворачивается и никогда не стоит на месте. На этой его стороне тепло и радостно, всё в Мире рождается и растет с невероятной скоростью. Но скоро, очень скоро оно повернется, и наступит Осень – предвестница старухи Зимы. Зима – это страшный холод и голод. И именно зимой многие уходят на Радугу, потому, что не в силах терпеть такие мучения здесь, на Земле. Потом Зима проходит, Колесо Жизни опять поворачивается, и наступает Весна – время обновления. Именно Весной мы начинаем снова оживать, чувствовать и любить. Это волшебное время. Мы собираемся вместе и поем "Песни любви и страсти". А потом, когда Колесо опять поворачивается на Лето, на свет появляетесь вы – наше маленькое продолжение. Сначала вы крошечные, как Пучеглазки, которые тебе так нравятся, потом вы вырастаете в больших котов и кошек, как я, например, обзаводитесь своими семьями, у вас появляются свои дети. И так оборот за оборотом совершает ваше личное Колесо Жизни. Потом вы становитесь настолько взрослыми и мудрыми, что вас начинают призывать наши предки, чтобы вы тоже могли присутствовать вместе с ними на Совете Наимудрейших, заседающем на просторах Радужных полян. Ваша шерсть начинает местами седеть и выпадать, глаза начинают хуже видеть, лапы слабеют. Но это потому, что у вас открывается внутреннее зрение. И чем вы хуже видите глазами, тем лучше различаете написанное в душах живых. Именно поэтому советы Старейшин так ценны, и к их мнению должны прислушиваться все молодые, еще не набравшие должного жизненного опыта, коты. Наконец наступает момент, когда зов наших предков становится так громок и призывен, что мы принимаем однозначное решение присоединиться к ним. Мы прощаемся с этим Миром и уходим к подножию Радуги, чтобы пройти по ней, как по дороге, и попасть туда, где нас с радостью встретят Три Радужные Кошки. Старшая из них возьмет свои Ножницы Вечности и перережет нашу косу жизни. Этим она воссоединит нас и наших предков в одной огромной стае.
– Ма, значит пока я не вырасту и не поседею, я буду здесь, с тобой? И мне не нужно будет сидеть в Совете Стаи на Радуге? – спросил я.
– Конечно, моя любовь, – зевнув промурчала засыпающая Ма, – тебе еще долго никуда не нужно будет идти. Там, на Совете, пока вполне обойдутся без тебя, мой солнечный мальчик. Пока я с тобой, никто не навредит тебе и не обидит. И мы еще доооолго будем из этого Мира вместе с тобой махать лапкой своим предкам, взирающим на нас. И громко петь им "Песню радости"…
…Мама уснула, а я задумался. Мне совсем не хотелось идти на Радугу к наимудрейшим. Здесь, в мире было столько прикольных пучеглазок, жучков, ящерок и птичек, не считая бабочек и стрекозок… Я еще совсем не наигрался с ними! И потом, что я мог сказать умного в этом Совете? Я был совсем маленьким и даже не знал, что бывает не только теплое Лето… Да! Мне точно было рановато бегать по радужным полям и давать ценные советы потомкам! Тем более, что под кустиком блестели чьи-то два маленьких черных глазика, и мне срочно нужно было выяснить кто это и поиграть с ним…
В зацветшей воде,
Мутной, подернутой ряской,
Где луна не гостит, -
"Там поселиться хочу!" -
Вот что кричит лягушка.
(Сайгё)
ГЛАВА 3. ВРЕМЯ БЕСПЕЧНЫХ
…Шло время. Огненный Кот почти каждый день гулять на синее небо.. Часто он гонял стаи белых облачных мышей, и мы всей семьей радовались, что в эти дни Три Радужных Кошки кому-то сплетут длинные косы жизней. Иногда облачные мыши убегали и небо затягивали стаи серых облачных крыс. Тогда с неба капали или лились длинными упругими струями "Слезы Предков". Видимо они очень скучали по оставшимся на земле и мечтали лизнуть их в носик или обнять лапками. Потом снова выходил Огненный Кот и своими жгучими усами, как бичами, разгонял крысиные полчища. Иногда он так ими размахивал, что мог и обжечь того, кто неосторожно засыпал на солнцепеке.
Мы часто любили всей семьей сидеть на разогретой солнцем траве до тех пор, пока не становилось уж слишком жарко. Трава после росного утра парИла, и в воздухе повисало тяжелое душное марево. Тогда Ма уводила нас играть в тень густых кустов.
Нас осталось всего трое из восьми. Самый слабенький от рождения братик Ру – последыш – ушел к предкам из-за постоянного недоедания, ему все время не хватало места у самых наполненных молоком маминых бугорков. Он пытался отвоевать себе право есть первым, но более сильные и рослые все время оттесняли его. И он получал лишь оставшиеся жалкие капли. В итоге у Ру больше не осталось сил бороться за еду, и он ушел искать Радугу ночью, когда все мы крепко спали. Утром мы не смогли его растормошить, чтобы поиграть. Мама простилась с ним, в последний раз лизнула его в носик, тщательно обнюхала и повела нас на другую полянку, сказав, что братик больше не проснется и нужно оставить его здесь, чтобы с его телом разобрался Лесовик.
Кто это такой мы не знали, но подумали, что это такой помощник Трех Радужных Кошек, обитающий на земле и помогающий душам, решившим отправиться по Радужной дороге, найти туда путь. И правда, на следующий день Ма ходила на это место и не нашла тела Ру. Наверное Лесовик забрал его.
Сестренка Ур, немного погодя, тоже покинула нас. К ее животу и под мышками присосалось слишком много клещей. Как так получилось, никто не знал. То ли у нее была слишком тонкая горячая кожа, то ли она слишком часто лежала в высокой траве и мало двигалась… Мама пробовала выкусывать клещей, но их головы все равно оставались под кожей и Ур начала болеть. Я очень любил Ур. Она была веселой лежебокой, толстушкой и хохотушкой. Никогда не обижалась на меня, даже когда я в шутку нападал на нее и случайно задевал ее острым коготком по носику. Когда Ур ушла искать Радугу, я очень расстроился и долго вечерами звал ее назад, поиграть. Но она так и не услышала меня – наверное очень далеко смогла уйти. Мой слабый голос не достигал ее ушей. Ма сказала, что Ур тоже забрал Лесовик.
Моего маленького братика Мр как-то ночью украл страшный бесшумно летающий хищник, когда мама в очередной раз пошла на охоту. Серый монстр опустился на нашу спящую стайку, как огромная тень, круглые глаза его хищно сверкали в темноте. Клюв кровожадно приоткрывался и щелкал, предвкушая легкую добычу. Он мгновенно схватил того, кто спал наверху нашей плотной кучки двумя огромными когтистыми лапами, низко и обрадованно прокричал "Ууууххх! Ууууууххх!" и также бесшумно взлетел. Мр успел только придушенно пискнуть. Больше мы его никогда не видели. Мр и умерший от недоедания Ру были близнецами. Мы их с трудом отличали друг от друга, пока они не начали подрастать и не стала заметна разница в их размере. Хорошо их с самого рождения различала только Ма. Она говорила, что всегда знает кто есть кто.
Ма вернулась с охоты и обнаружила нас, испуганных и пищащих в отчаянном страхе. Мы, перебивая друг друга и глотая слезы, рассказали ей о похищении Мр страшным и ужасным УХом. Горе мамы не знало границ. Она выла до утра от отчаяния и безнадёги, и крупные слезы, как утренние росинки с листьев, стекали из уголков ее глаз.
Мы все притихли, потому, что очень боялись, что страшный УХ услышит нас и опять прилетит. После этой трагедии мама повела нас искать новое место для жилища, туда, где старая сосна лежала с вывороченными из земли корнями. Там, под густыми, свисающими как длинные плети, тонкими корешками, была небольшая ямка, в которой все мы и поместились. За корешками, как за завесой нас не было видно страшному УХу. Он несколько раз пролетал мимо по ночам, чуя нас и ища, но проникнуть внутрь ему мешали корни. Его огромные крылья могли застрять в них. Проникнув внутрь, он не смог бы быстро взлететь. Так давно погибшее дерево защищало нас, еще живущих и нуждающихся в помощи.