- -
- 100%
- +
Глава 1
18+ Триллер. Феб Хорс.
Черный Дневник.
«Меня зовут Мария. Я стала жертвой ужасного похищения. Мой дневник – это единственное, что питает меня силой и дарит мне надежду на завтра. СПАСИ МЕНЯ!!!»
Вот что написано на обложке, а ещё — детский рисунок маленького холмика и непонятный иероглиф, больше похожий на одуванчик. От этих первых строк меня пробивает дрожь
— Где ты взял этот дневник?! — сомкнув острые брови, раздражённо спросил Воланд. Его голос прозвучал резко, нарушив гнетущую тишину кабинета.
Напротив него в кабинете сидел пожилой землепашец в потёртой рубахе и подшитых штанах. Руки поседевшего мужчины были в грубых мозолях, а под нестрижеными ногтями темнела забившаяся земля. Неуверенно сжимая огрубевшие ладони, тот ответил:
— Я точно не знаю… Мой юный сын играл с детьми в лесу недалеко от нашей фермы.
— Твой сын нашёл дневник?! — теряя самообладание, яростно вопросил Воланд.
Серые глаза охотника заволок свинцовый туман, в них читалась холодная угроза.
— Да, это был мой сын! — в карих глазах старика задрожали зрачки, словно пытаясь ускользнуть от надвигающейся беды.
Фермер чувствовал себя неуютно, но другого выбора у него не было. Воланд тем временем хладнокровно выпускал едкий дым тяжёлых сигарет — тот клубился в воздухе, будто живая щупальца. Дрожащей рукой пожилой мужчина вынул из кармана газетный свёрток и положил на край стола.
— Пожалуйста, помогите нам! — голос фермера дрожал.
— Мы с женой собрали для вас все свои накопленные сбережения…
Выпуская очередное облако дыма, Воланд резко наклонился к нему и настойчиво прохрипел:
— Даю минуту на то, чтобы ты забрал свои деньги и бежал отсюда прочь!
Зрачки охотника расширялись, словно две чёрные дыры, поглощающие всё вокруг. Кровь закипела в венах, придавая и без того хмурому лицу грозный вид. Трясясь от ужаса и безысходности, фермер с трудом поднялся, судорожно запихивая в карман газетный свёрток. Отчаяние сковало его изнутри, сдавило горло.
— Моей приёмной дочери 12 лет! — выкрикнул он, и в его голосе зазвучала неподдельная боль.
— Дневник, который нашёл мой сын, принадлежал такой же маленькой девочке! Ублюдок, что похищает детей, всё ещё на свободе! Да и чёрт с тобой, Воланд! Тьфу! Не зря тебя так назвали! — громко плюнув на деревянный пол, сгорбленный фермер вышел, с грохотом хлопнув дверью.
Чёрный дневник, размером с дамскую ладонь, остался лежать на пыльном столе. От него веяло ледяным мраком, окутанным кровавой и жертвенной тайной. Эти ощущения раскаляли кровь Воланда до кипения, не давая сердцу покоя — так же, как и яростные выкрики вышедшего из себя старика.
Ночь настигла врасплох заблудившегося пушистого зайца. Животное ощущало нарастающую тревогу: шерсть на загривке встала дыбом, уши настороженно подрагивали, а сердце бешено колотилось в груди. Зверёк поднялся на задние лапки, вглядываясь в темноту и принюхиваясь в надежде отыскать знакомую тропу. В воздухе витал странный, тревожный запах — предвестник смерти. Тучи сгущались, медленно заслоняя полную луну: свет становился всё тусклее, а тени — длиннее и зловещее, будто подкрадывались к зайцу со всех сторон.
Заяц выскочил из гущи леса на открытую поляну. Неизвестный запах, доносившийся от деревянного дома, манил зверька — а может, ему просто захотелось погреться у недавно потухшего костра, возле ещё тлеющих, горячих углей? Как бы ни было, смерть уже поджидала его здесь. У неё на него были, видимо, свои роковые планы.
Острая стрела натянула тетиву самодельного лука, украшенного резьбой кельтских узоров. В тишине раздался едва уловимый скрип — последний звук, который услышал заяц. Выпущенная смерть с тихим свистом пронзила воздух. Заяц, смертельно раненный, завалился на зелёную траву, судорожно дёргая лапами. Жизнь угасала в его глазах, оставляя лишь смертельную пустоту. Стрела наполовину торчала из окровавленной шеи. Горячая кровь струилась, выделяя тоненький пар, смешиваясь с холодным ночным воздухом.
Стрелок подхватил жертву за шкуру и отнёс тушку на разделочный стол под козырьком дома. Загорелся тусклый жёлтый свет керосиновой лампы, подвешенной на крючке, — огонёк дрожал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Взяв острый нож, стрелок умело выпотрошил зайца и содрал с него шкуру. Затем промыл тушку под летним умывальником.
Как бы ни хотел стрелок войти в дом бесшумно, состарившееся крыльцо выдало его, издав протяжный, плачущий стон. Смазанные петли дверей послушно скользнули в масле без единого звука. Он обернулся назад, словно прислушиваясь: успокоилось ли плакучее крыльцо? Прищурившись, он вошёл внутрь и закрыл за собой деревянную дверь на толстый засов — глухой щелчок эхом отозвался в тишине.
Посреди просторной комнаты тихо проигрывала виниловая пластинка — меланхоличная мелодия смешивалась с треском горящих поленьев в камине у стены. Тень от огня танцевала на широкой кровати, будто живой силуэт неведомого существа. Положив тушку зайца в раковину, стрелок вытер руки об полотенце, выключил музыку и присел на угол кровати. Рядом стоял журнальный столик, на котором находилась наполовину опустевшая бутылка виски с двумя бокалами. Языки пламени отражались в его пустых глазах, словно в двух чёрных зеркалах, в которых не было ни единой искры жизни. Налив немного виски, он выпил пару глотков и занюхал волосяной покров левой руки.
Он находился в доме не один. Постель кровати была застелена сшитыми между собой волчьими шкурами. Поверх лежала обнажённая женщина, боком поджав к себе гладкие колени. Бледное, молодое тело казалось стрелку почти молочным в золотистом отблеске огня. Нежная плоть женщины подсвечивалась дрожащим пламенем камина, отбрасывая причудливые тени на стены.
Встав напротив, он сбросил на пол верхнюю одежду и остался полностью голым. Его тело казалось высеченным из камня - твердым и холодным, словно древняя скала, но в каждом движении таилась скрытая страсть, пробуждающая желание и опасность одновременно. Медленно забрался на кровать. Карабкаясь по шкурам, глубоко вдыхая запах кожи, он обнюхивал и целовал её бёдра, поднимаясь всё выше, — пока наконец не лёг рядом с ней на спину. Убрав руки за голову, он холодно уставился в мрачный потолок, где тени танцевали, будто живые существа.
Молодая женщина зашевелилась, слегка потёрлась бедром о его ногу. Невзрачно улыбнувшись, стрелок обхватил её голову и притянул к себе. Обнажённая, не открывая глаз, послушно повернулась к нему, легла лицом на волосатую грудь, плотно прижалась телом и закинула на него ногу. Красно‑рыжие волосы красиво завивались гребнями волн: часть пряталась под прижатыми грудями, а другая струилась, словно пласты красного снега, по изгибам спины.
— Ты выключил музыку? — вымолвила она, еле шевеля пышными губами.
— Хочу побыть в тишине, слушать треск костра и вдыхать запах твоих огненных волос, — прошептал он, не выражая никаких эмоций и перебирая пальцами пряди на её плече.
— Ммм… красиво сказал, — мурлыча, улыбнулась рыжая, опуская руку к его паху.
Запрокинув голову, она посмотрела на стрелка кошачьим, хищным взглядом. Прикусывая и облизывая губы, рыжая с усердием гладила его между ног.
— Хочу сесть на тебя и так уснуть!
— Тебе никто не мешает, — закатив глаза, холодно ответил он.
Она больно укусила его в грудь и залезла сверху, тесно прижимаясь интимными местами.
Он продолжал сверлить взглядом бездну потолка; пальцы методично массировали её затылок.
Танец льда и пламени. Его отрешенность пугала, и она попыталась его отвлечь.
— Кстати, я слышала, как сын одного фермера нашёл дневник какой‑то пропавшей девчонки. Словно кукловод, ведущий игру пальцами на волосатой груди, она вдруг вспомнила о последних слухах.
— Вроде она была в плену у маньяка и вела дневник. Представь…
Лицо стрелка мгновенно стало жёстким, словно высеченным из гранита. В глазах зажегся опасный огонь, а по венам потекла расплавленная лава ужаса. В сознании взметнулся вихрь — табун диких мустангов ворвался в обитель духа, сокрушая всё на своём пути.
— Расскажи всё, что тебе известно! — резко подскочив, он грубо сжал её горло и взглянул на неё с кровожадным оскалом.
Рыжая бестия обомлела от внезапной вспышки ярости возлюбленного. Впервые в жизни ею овладел настоящий животный страх — леденящий, сковывающий, грозящий опасностью. Стрелок, не ослабляя стальной хватки, требовательно ждал ответа. Глаза по-прежнему полыхали, как две доменные печи.
Воланд тем временем медленно выпускал густой серый дым, наблюдая, как тот клубится в ночном воздухе, словно живая сущность, заполняя синеву небосвода. В голове невольно всплыли строки Блока:
«Я вышел в ночь – узнать, понять
Далекий шорох, близкий рокот,
Несуществующих принять,
Поверить в мнимый, конский топот.»
Он сидел в кресле‑качалке на террасе, вдыхая прохладный ночной воздух. Полная луна то и дело выглядывала из‑за облаков, маня его своим холодным светом. Вокруг царила мёртвая тишина, будто Воланд жил посреди старого кладбища, где любой посторонний звук казался колдовством. Чёрный дневник зловеще покачивался в такт его ноге. На обложке кто‑то с силой нацарапал карандашом рисунок: прямые линии снежинки, от которой вниз шла дуга. Видимо, фермер принял этот знак за одуванчик. Докурив сигарету, Воланд закинул ногу на ногу и опрокинул голову назад. Дневник соскользнул и упал на деревянный пол. Гуляющий ветер самовольно зашелестел страницами. Воланд бросил мрачный взгляд. Острый как лезвия бритвы холод полоснул по телу, впиваясь в кожу ледяными иглами мурашек. Дыхание замедлилось до едва уловимых вздохов, сердце сжалось, а разум словно затуманился. Наклонившись, он неспешно потянулся к дневнику. Мертвенное серебро луны скользнуло по раскрытым страницам, заставляя бумагу фосфоресцировать в темноте. На всей левой странице был нарисован силуэт мрачного человека:безобразно волосатая голова, злые штрихи глаз, раскрытый рот с клыками, кривая линия позвоночника, одна рука на две ладони короче другой. Прикоснувшись кончиками пальцев к рисунку, Воланд понял, что он выполнен углём.
На правом листе следы чей-то крови и текст:
«Наша Песня.
Скрип и шорох, темнота
Звон железа, холод,
Мы не ведаем конца
Чувствуем желудком голод,
Зверь не спит некогда
Слышит каждый голос,
Он идет мне не спастись
Резать будет волос,
Помогите мне черные птицы
Вы одни помочь могли
Я устала, я одна
Умереть уже должна…
Брошенная Мария.»
Прочитав песнь, а затем подпись, Воланд закрыл дневник и прислонил его к сухим губам. Сильно зажмурившись, он принялся бить себя по лицу дневником — удары учащались, становились резче. Воланд издавал тихий рык, мышцы лица корчились, искажаясь в муке.
Спустя час он стоял перед высоким зеркалом, нанося помазком мыльную пену на голову. Рядом на печи в медном подсвечнике горела свеча, отбрасывая дрожащие тени на стены, а рядом лежал бумажный футляр для бритвы. Воланд был наполовину голым. В тёмном отражении зеркала виднелись наколки: во всю грудь, до низа живота, — распятие Христа; на левом плече — Александрийский эполет; на предплечье — неразборчивые, смазанные кляксы, будто кто‑то пытался стереть память о чём‑то.
Лезвие острой бритвы из дамасской стали, на которой была гравировка «Extra Hollow Grant Germany», опустилось в металлическую кружку с тёплой водой. Взгляд Воланда холодно блистал, как остриё бритвы, а в чёрных зрачках отражался пламенный язык свечи, пульсирующий в такт неровному дыханию. Лезвие скользило по голове с лёгкостью пера, оставляя за собой чистый след гладкой кожи. Вдруг он позволил себе непозволительное во время подобной процедуры — задумался, проваливаясь в глубины сознания. Послышался тихий хруст разреза мягких тканей. Красная кровь стекала тонким ручейком с головы: огибая выпуклую бровь, минуя щёку, капала с подбородка прямо на крест распятия. В приоткрытое окно задувал прохладный ветер, неся с собой частицы сырого запаха здешних болот — затхлого, гнилостного, будто сама земля здесь гнила изнутри. Ветви яблони без спроса вползли в проём окна, словно пытаясь завлечь внимание хозяина дома, скрасить его одиночество? У них самих получилось это, или им кто‑то помог? Воланд, затаив дыхание, обернулся в сторону качающихся ветвей, опустив вниз бритву. За окном послышался шорох крадущихся шагов — едва уловимый, но отчётливый. Капризные полы могли выдать передвижение Воланда, поэтому он замер на месте, моделируя в мозгу с десяток возможных сценариев. Неожиданно ветер усилился. Листву дерева заколыхало, как множество мелких колокольчиков, звенящих в тревожном ритме. Порыв ветра задул свечу, будто последнюю искру на предсмертном торте, — комната мгновенно утонула во мраке. Смерть преследовала его на каждом шагу, но не соизволила похлопать по плечу. Лишь изредка махала, как те худые ветви, шепчущие в темноте: «Я всегда слежу за тобой! Я всегда рядом с тобой…» Загадка ночной тайны резко обрушилась громкими стуками в дверь.
— Господин Воланд! Меня зовут Эбби! Мой супруг приходил к вам сегодня днём! Мне нужно срочно поговорить с вами! Откройте! Прошу! Я не одна, со мной мои дети! — слышалась мольба по ту сторону дверей.
Мгновение он стоял в полном безмолвии, но вскоре, сморщив лицо и глубоко выдохнув крайнее недовольство, Воланд всё же переборол себя, подошёл и открыл дверь. На пороге стояла пожилая женщина — она едва сдерживала слёзы, перепуганная до смерти. Хозяин дома прочёл во взгляде женщины зов о помощи. Но, несмотря на это, разговор с ней мог оказаться слишком коротким… Однако рядом с ней стояли дети — с немыми лицами, в которых читался не столько испуг, сколько затаённая тревога. Внешний вид Воланда — обнажённый торс, наколки, потёки крови, вечно раздражённое и недовольное, хмурое лицо, а ещё, вдобавок, раскрытая нараспашку бритва в руке — всё это пугало детей не меньше, чем маньяк, похищающий детей. Но только не Эбби. Женщина была уверена, что за всеми злобными масками скрывается доброе сердце.
— Зачем вы припёрлись ко мне ночью?! — ворчал он с крайне недовольной гримасой.
— Простите! Я должна вас предупредить! Сказать! Мы видели того человека! Он приходил к нам сегодня накануне ночи, чуть не избил моего мужа и угрожал нам расправой! — запинаясь и сильно нервничая, объясняла перевозбуждённая мать.
— О ком вы говорите?! — Воланд стал раздражаться ещё больше и не торопился их приглашать войти.
— Мерзкая тварь, что похищает детей! То есть… я не уверена, то есть мы с супругом не уверены, что это именно он! Но думаем, всё может быть! — эмоционально жестикулируя, тараторила взволнованная Эбби.
Воланд зловеще усмехнулся, постукивая плоской стороной лезвия себя по ноге.
— В чём же вы точно уверены и почему именно ко мне припёрлись, притащив с собой ещё и своих детей?! Куда смотрит ваш муж?! — возразил, повысив голос, хозяин дома.
Женщину это никак не отпугивало и не отталкивало.
— У него слабое сердце, сейчас он лежит в постели и ждёт нас.
Губы и нижние веки Воланда задергались от нервов.
— Вы не пустите нас, серьёзно?! Со мной же дети! Пожалуйста, это касается и вас тоже! — вытирая накатившиеся слёзы, просила растроганная женщина.
Дети, переглядываясь, уже выражали больше не испуг, а огорчение.
— Ладно, входите, но чаем поить не буду! — отошёл с прохода Воланд, бормоча под нос всякие гадости.
Женщина перекрестилась, возблагодарив небеса, и, поддерживая рукой тощую поясницу, вошла внутрь, пропуская вперёд троих детей. Промокшие мальцы выглядели как три выброшенных на улицу котёнка — дрожащие, с прилипшими к головам прядями волос. Оглядев незваных гостей с ног до головы, Воланд, стиснув зубы, сказал:
— Садитесь, я поставлю греться воду для чая.
Он даже не заметил, как на улице уже вовсю шёл дождь — капли стучали по крыше, будто кто‑то нервно отбивал тревожный ритм.
— Спасибо вам! Вы очень хороший человек! — рассаживая в спешке детей за стол, раскланивалась суетливая Эбби.
— Я так не думаю, чёрт! — поставив на дровяную печь железный чайник с нарисованными на нём вишенками, Воланд зажёг потухшую свечу. Пламя дрогнуло, отбрасывая на стены неровные тени.
Взглянув в зеркало, он заметил недобритую часть головы. Эбби одновременно с ним обратила на это внимание.
— Я могу предложить вам свою помощь. Раньше мне приходилось брить своего мужа. –
не зная, как отблагодарить хозяина, поспешила предложить свою помощь потерянная женщина.
Воланду это не понравилось. Он резко обернулся:
— Не надо! Я никому не позволяю прикасаться к бритве, которой брею голову.
Поворчав, он разжёг керосиновую лампу и поставил её на стол перед гостями. Свет задрожал, выхватив из полумрака лица детей — бледные, с широко раскрытыми глазами.
— Уверяю вас, я буду очень аккуратна, — поднялась со стула, держась за поясницу, сгорбленная Эбби и направилась к нему.
Такой наглый, на взгляд Воланда, поступок сильно разозлил его и даже отчасти напугал. В воздухе повисло напряжение — оно сгущалось, словно грозовая туча перед бурей.
— Назад! Назад! Не вздумай подходить ко мне! Я сам! Поняла?! — тыча в её сторону оголённую бритву и выпучив свинцовые глаза, предупреждал он.
Минуту они провели в тишине, слушая нарастающий свист вскипающей воды. Ерзая на месте, краснеющая Эбби прикусывала язык, пытаясь сдерживать природную болтливость. Капли дождя стучали по стеклу всё настойчивее.
— Но пока вы бреетесь, я могу хотя бы чайник снять с печи?! — не выдержала она.
Нить напряжения трещала с каждым её словом. Воланд, склонив голову, глубоко выдохнул.
Любая компания, нарушающая его одиночество, давалась ему тяжело. Он прищурился, бросил острый взгляд на женщину, затем — на замёрзших, внимательных детей.
— Больше ничего не трогайте, — холодно попросил Воланд.
Эбби с каким‑то фанатичным азартом кинулась к чайнику, прихватив заодно чашки. Её пальцы тряслись, будто после сильного озноба. Ничего не спрашивая, она порылась в шкафчике и, обнаружив с наивной ухмылкой глубокую чашу с пряниками, издала тихий вздох облегчения. Взгляд Эбби метался из стороны в сторону – зрачки бегали, словно пытались вырваться из глазниц. Любой, кто не знал её, решил бы, что она сумасшедшая. Зрелая женщина потеряла единственную дочь…
Окончив бритьё, Воланд сполоснул голову, накинул на неё вафельное полотенце, убрал бритву в футляр, повесил полотенце на место. То ли чтобы не смущать детей наколками, то ли дети смущали его — как бы то ни было, он надел белую, застиранную майку.
— Чёрт тебя дери, Эбби! Я же сказал: кроме чайника — ничего не трогать! — сорвался на крик Воланд.
Женщина замешкалась, избегая прямого взгляда хозяина дома — раскалённого, как сталь.
Мальчики тем временем делали вид, будто ничего не произошло, и не отрываясь грызли окаменевшие пряники. Старшему из них было девять, среднему — шесть, младшему — пять.
— Вы, наверное, хороший охотник? – обслюнявив со всех сторон пряник и разглядывая чучело дикого животного, подвешенное на стене, сказал младший мальчик.
Воланд присел к ним за стол, облокотившись на спинку дубового стула. Груз на душе давил, но он сдержался: сначала косо посмотрел на парнишку, затем на чучело. Голова клыкастого кабана с чёрными шариками вместо глаз злобно смотрела на них, будто выбирая следующую жертву.
— Хороший охотник охотится исключительно для пропитания своей семьи, — тихо произнёс Воланд.
Мальчик невольно разрядил его нервозность.
— Это ты нашёл тот дневник? — предположил Воланд, подхватывая беседу.
Растерявшись, мальчик просто кивнул.
Эбби, подглядывая за тем, как настроение хозяина дома меняется в лучшую сторону, принялась разливать заварку по чашкам.
— Георгий гулял с детьми за фермой, потом… — начала было отвечать за сына мать.
Воланд не потерпел её чрезмерной болтливости — резко повернулся к ней:
— Позволите мне поговорить с вашим сыном, Эбби? — угрожающе посмотрел он.
Женщина нервно закивала, расставляя перед детьми чашки с горячим чаем. Пар поднимался тонкими струйками, но в комнате всё равно ощущался холод — будто сама атмосфера сопротивлялась вторжению незнакомцев.
— Тебя звать Георгий?
Мальчик продолжал молчаливо кивать.
— Ты нашёл дневник в лесу? — Воланд продолжал расспрашивать мальца.
Мальчуган, со смаком поедая пряник, снова одобрительно кивнул.
— Расскажи, где он лежал?
— При всём уважении к вам, вы не желаете послушать о том негодяи, который довёл моего мужа до сердечного приступа?! — не сдержавшись, выпалила Эбби.
— Если вы не заткнётесь, то я попрошу вас забрать своих детей и пойти вон! — сжимая кулак до хруста костей, разгневанный Воланд громко ударил им по столу.
От внезапного гнева хозяина дома Эбби подскочила со стула — посуда задребезжала, а женщина, прикрыв ладонями лёгкий вскрик, замерла на мгновение. Следом её охватил неконтролируемый плач. Она зарыдала так горько, что дети бросили на стол недоеденные пряники и поспешили утешить мать — обняли её, прижались к бокам, гладили по спине.
— Моя приёмная, любимая доченька! — всхлипывая, заговорила Эбби.
— Когда у нас с мужем родился второй сын, нам так хотелось девочку! Мы с супругом решили попробовать ещё… Муж молился Господу, просил подарить дочь. Родился Георгий, и тогда мы приняли решение взять приёмную доченьку. Она была совсем крохой, когда муж принёс её на руках в дом. Я влюбилась в неё с первого взгляда! Она стала главным сокровищем семьи. Любила нам помогать по хозяйству — причём её никто никогда не просил об этом! Аннушка сама хотела!
— Эбби, утирая ручьи слёз с лица, на мгновение замолчала, затем продолжила:
— В тот день я как раз закончила вязать для неё куклу. Кукла так понравилась Аннушке, что доченька целовала её и танцевала с ней. Анна попросила разрешения погулять с собакой и показать кукле наш красивый лес…
Голос женщины дрогнул, и она снова разрыдалась:
— Я виновата во всём! Это я разрешила ей погулять на опушке леса вместе с нашей собакой. Анну так и не нашли, а вот собаку обнаружили мёртвой. Кто‑то выпотрошил нашей собачке кишки и отрубил задние лапы…
Ах, моя Анна! Дочка! За что нам, Господи?! За что?! Мы с мужем молились о дочке, а ты забрал её… — Эбби ревела и громко стонала, не выпуская из рук своих мальчиков.
— Чёрт! — поперхнулся Воланд.
Ему стало не по себе. Он схватил портсигар, спички и поспешно скрылся за дверью — вышел на террасу, чтобы перевести дух в одиночестве. Дождь закончился. Синева сбросила с себя тучи, обнажая луну. Жадно втягивая ядовитый дым, Воланд закинул голову назад, часто моргая. Быть может, окаменевшее сердце охотника дало трещину? А может, он просто не хотел вымещать на Эбби свой неутолимый гнев и решил выйти на свежий воздух?
Докурив папиросу, Воланд, выдыхая облако дыма, процитировал Гёте («Фауст»):
- «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.»
Крики Эбби утихли. Хозяин дома вернулся и занял своё место. Женщина извинилась, чувствуя себя виноватой. Воланд, хмурясь, лишь махнул рукой.
Молчание развеял Георгий — он заговорил детским, ясным голоском:
— Я играл с братьями на опушке, потом заметил, как сверху свалилась птица. Мои братья её не видели, но я видел. Мне стало очень интересно, и я пошёл посмотреть.
Воланд внимательно слушал историю мальчика.
— Это была ворона, чёрная и злая! –
продолжал Георгий.
Зрачки мальчика расширялись, словно две чёрные дыры.
— Она беспомощно билась на земле и орала: «Кар! Кар! Кар!» — на этом моменте мальчик поднял обе руки, изображая пальцами птицу.
Воланд поднял брови и громко выдохнул. Он не хотел слушать долгие разглагольствования пацана. Вся эта компания до жути раздражала его.