Калибан и ведьма. Колдовство и женственность в истории и культуре Европы

Отталкиваясь от анализа «политики тела», феминистки не только произвели революцию в современном философском и политическом дискурсе, но и начали переоценку тела. Это было необходимым шагом как для противодействия негативу, связанному с отождествлением женственности с телесностью, так и для создания более целостного видения того, что значит быть человеческим существом. Эта переоценка принимала различные формы – от поиска недуалистических форм познания до попытки (у феминисток, рассматривающих сексуальное «различие» как позитивную ценность) развить новый тип языка и «переосмыслить телесные корни человеческого интеллекта». Как указывала Рози Брайдотти, переоцениваемое тело никогда не следует понимать как биологическую данность. Тем не менее такие лозунги, как «вернуть себе моё тело» или «говорить от тела», критиковались постструктуралистскими, фукальдианскими теоретиками, которые отвергают как иллюзорный любой призыв к инстинктивному освобождению. В свою очередь, феминистки обвинили дискурс Фуко о сексуальности в невнимании к сексуальной дифференциации, одновременно присваивая многие идеи, разработанные феминистским движением. Эта критика вполне уместна.

Добавлю, что Маркс никогда не смог бы предположить, будто капитализм прокладывает путь к освобождению человечества, если бы он смотрел на его историю с точки зрения женщин. Ибо эта история показывает, что даже когда мужчины достигали определённой степени формальной свободы, женщины всегда рассматривались как социально неполноценные существа и эксплуатировались способами, сходными с рабством. Таким образом, «женщины» в контексте этого тома означают не просто скрытую историю, которую необходимо сделать видимой, но особую форму эксплуатации и, следовательно, уникальную перспективу, с которой можно пересмотреть историю капиталистических отношений.

Более того, Фуко настолько увлечён «продуктивным» характером техник власти, которыми инвестировано тело, что его анализ практически исключает какую-либо критику властных отношений. Почти апологетическое качество теории тела Фуко усугубляется тем фактом, что она рассматривает тело как сконструированное исключительно дискурсивными практиками и больше интересуется описанием того, как власть развёртывается, чем выявлением её источника. Таким образом, Власть, посредством которой производится тело, предстаёт как самосущностная, метафизическая сущность, вездесущая, оторванная от социальных и экономических отношений и столь же загадочная в своих превращениях, как божественный Перводвигатель.

Сожжение ведьм в Амстердаме.

Может ли анализ перехода к капитализму и первоначального накопления помочь нам выйти за пределы этих альтернатив? Я полагаю, что да. В отношении феминистского подхода нашим первым шагом должно стать документирование социальных и исторических условий, при которых тело стало центральным элементом и определяющей сферой деятельности для конституирования женственности. В этом ключе «Калибан и ведьма» показывает, что тело было для женщин в капиталистическом обществе тем же, чем фабрика была для мужчин-наёмных работников: первичной основой их эксплуатации и сопротивления, поскольку женское тело было присвоено государством и мужчинами и принуждено функционировать как средство воспроизводства и накопления рабочей силы. Таким образом, значение, которое тело во всех его аспектах – материнство, деторождение, сексуальность – приобрело в феминистской теории и женской истории, не было ошибочным. «Калибан и ведьма» также подтверждает феминистское понимание, отказывающееся отождествлять тело со сферой частного, и в этом духе говорит о «политике тела». Кроме того, она объясняет, как тело может быть для женщин одновременно источником идентичности и тюрьмой, и почему его переоценка так важна для феминисток и в то же время так проблематична.

Что касается теории Фуко, история первоначального накопления предлагает множество контраргументов, доказывая, что её можно защищать только ценой вопиющих исторических упущений. Наиболее очевидным является упущение охоты на ведьм и дискурса демонологии в его анализе дисциплинирования тела. Несомненно, они вдохновили бы на иные выводы, если бы были включены. Ибо оба демонстрируют репрессивный характер власти, обрушенной на женщин, и неправдоподобность той комрlicity и ролевой инверсии, которые Фуко воображает существующими между жертвами и их преследователями в своём описании динамики микровластей.

Изучение охоты на ведьм также бросает вызов теории Фуко о развитии «биовласти», лишая её той таинственности, которой Фуко окружает возникновение этого режима. Фуко фиксирует сдвиг – предположительно в Европе XVIII века – от типа власти, построенной на праве убивать, к иной, осуществляемой через администрирование и поощрение жизненных сил, таких как рост населения; но он не даёт ключей к пониманию её мотивов. Однако если поместить этот сдвиг в контекст подъёма капитализма, загадка исчезает, ибо поощрение жизненных сил оказывается не чем иным, как результатом новой заботы о накоплении и воспроизводстве рабочей силы. Мы также можем видеть, что поощрение государством роста населения может идти рука об руку с массовым уничтожением жизни; ибо во многих исторических обстоятельствах – вспомним историю работорговли – одно является условием для другого. Действительно, в системе, где жизнь подчинена производству прибыли, накопление рабочей силы может быть достигнуто только с максимальным насилием, так что, по словам Марии Майес, само насилие становится самой производительной силой.

В заключение, то, что Фуко мог бы узнать, если бы изучал охоту на ведьм, а не сосредоточился на пастырской исповеди в своей «Истории сексуальности», состоит в том, что такую историю нельзя писать с точки зрения универсального, абстрактного, бесполого субъекта. Далее, он признал бы, что пытки и смерть могут быть поставлены на службу «жизни» или, лучше сказать, на службу производства рабочей силы, поскольку цель капиталистического общества – превратить жизнь в способность к труду и «мёртвый труд».

С этой точки зрения, первоначальное накопление было универсальным процессом на каждой фазе капиталистического развития. Не случайно его исходный исторический образец породил стратегии, которые по-разному перезапускались перед лицом каждого крупного капиталистического кризиса, служа удешевлению стоимости рабочей силы и сокрытию эксплуатации женщин и колониальных субъектов.

Это происходило в XIX веке, когда ответами на подъём социализма, Парижскую коммуну и кризис накопления 1873 года стали «Битва за Африку» и одновременное создание в Европе нуклеарной семьи, основанной на экономической зависимости женщин от мужчин – после изгнания женщин из сферы наёмного труда. Это происходит и сегодня, когда новое глобальное расширение рынка труда пытается повернуть время вспять по отношению к антиколониальной борьбе и борьбе других бунтующих субъектов – студентов, феминисток, рабочих-производственников, которые в шестидесятых и семидесятых годах подорвали сексуальное и международное разделение труда.

Неудивительно, что масштабное насилие и порабощение снова оказались в повестке дня, как и в период «перехода», с той разницей, что сегодня конкистадорами выступают чиновники Всемирного банка и Международного валютного фонда, которые всё ещё проповедуют ценность пенни тем же народам, которые господствующие мировые державы веками грабили и превращали в пауперов. И снова большая часть обрушиваемого насилия направлена против женщин, ибо в век компьютеров покорение женского тела по-прежнему остается предварительным условием для накопления труда и богатства, о чём свидетельствуют институциональные инвестиции в развитие новых репродуктивных технологий, которые более чем когда-либо сводят женщин к утробам.

Также «феминизация бедности», сопровождавшая распространение глобализации, обретает новое значение, если вспомнить, что это было первым следствием развития капитализма для жизни женщин.

Действительно, политический урок, который мы можем извлечь из «Калибана и ведьмы», состоит в том, что капитализм как социально-экономическая система необходимо привержен расизму и сексизму. Ибо капитализм должен оправдывать и мистифицировать противоречия, встроенные в его социальные отношения – обещание свободы против реальности массового принуждения и обещание процветания против реальности массовой нищеты – путём очернения «природы» тех, кого он эксплуатирует: женщин, колониальных субъектов, потомков африканских рабов, иммигрантов, перемещённых глобализацией.

В сердцевине капитализма лежат не только симбиотические отношения между наёмно-контрактным трудом и порабощением, но и диалектика накопления и разрушения рабочей силы, за которую женщины заплатили самую высокую цену – своими телами, своим трудом, своими жизнями.

Поэтому невозможно ассоциировать капитализм с какой-либо формой освобождения или приписывать долговечность системы её способности удовлетворять человеческие потребности. Если капитализм смог воспроизводить себя, то только благодаря паутине неравенств, которую он встроил в тело мирового пролетариата, и благодаря своей способности глобализировать эксплуатацию. Этот процесс всё ещё разворачивается у нас на глазах, как и последние 500 лет.

Разница в том, что сегодня сопротивление ему также обрело глобальное измерение.

Изучение перехода к капитализму имеет долгую историю, которая не случайно совпадает с историей основных политических движений этого века. Марксистские историки, такие как Морис Добб, Родни Хилтон, Кристофер Хилл, вновь обратились к «переходу» в 1940–1950-х годах, вслед за дебатами, порождёнными консолидацией Советского Союза, возникновением новых социалистических государств в Европе и Азии и тем, что в то время казалось надвигающимся кризисом капитализма. К «переходу» вновь обратились в 1960-х годах теоретики третьего мира (Самир Амин, Андре Гундер Франк) в контексте современных дебатов о неоколониализме, «недоразвитости» и «неэквивалентном обмене» между «Первым» и «Третьим» миром.

Эти две реальности в моём анализе тесно связаны, поскольку в капитализме воспроизводство работников на поколенческой основе и ежедневное возобновление их способности к труду стало «женским трудом», хотя и мистифицированным из-за его неоплачиваемого статуса как личная услуга и даже природный ресурс.