Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине

В концентрационных лагерях рядовые репрессоры видели свои действия от имени «католической нации», меча и его врагов как часть внутренней и священной войны. В этом смысле показателен диалог между журналистом Фернандо Альмироном и бывшим сержантом Виктором Ибаньесом, активным участником репрессий в концентрационном лагере Эль Кампито. Постфактум Ибаньес будет «вспоминать» свою собственную индоктринацию как «промывание мозгов», но во времена диктатуры он разделял с другими коллегами националистическую идеологию, царившую в лагерях. Он воспринимал ее как очевидную истину, объяснявшую логику репрессивных пыток и насилия.

– Как ваши военные начальники приказывали вам бороться с врагом?

– К тотальному истреблению. Смерть, кровь. Они говорили, что эти парни, подрывники, хотят уничтожить Семью, что они хотят установить тоталитарное правительство, красный план. Они также говорили нам, что подрывники хотят уничтожить наши традиции, национальное бытие. Они хотят уничтожить Церковь и институты, чтобы заменить их другой доктриной, другим образом жизни, который был чужим и антинациональным. Родина в опасности – вот что они говорили.

– Что для тебя было Родиной?

– Для меня Родина означала защиту моей территории; так я тогда верил. Это означало защиту нашего образа жизни, который был традиционным, католическим, западным. Вы услышите это во всех армейских речах. Защиту образа жизни, который всегда был нашей системой жизни.

Как и рядовой репрессор и военные лица, принимающие решения, иерархическая католическая церковь также была частью идеологического проекта военной диктатуры. Как обсуждают историки Маркос Новаро и Висенте Палермо, решающая подавляющая поддержка католической иерархией военных репрессий, а именно убийства 30 000 граждан, была центральной частью военного плана по искоренению их вымышленных и реальных врагов. Другим центральным измерением плана было открытое отрицание убийств. Это отрицание представляло собой попытку затушевать идеологию, которая сделала их возможными. Риторические уловки не всегда служили этой функции. Чаще всего они выдавали или делали явной идеологию, которая мотивировала убийц. Для наиболее важных членов духовенства во времена диктатуры после того, как репрессии были совершены, не было причин для военной диктатуры продолжать затрагивать этот вопрос. Таким образом, кардинал Хуан Карлос Арамбуру, архиепископ Буэнос-Айреса между 1975 и 1990 годами, рассказал итальянской газете Il Messaggero в 1982 году: «В Аргентине нет братских могил. Каждому трупу соответствует гроб. Все было зарегистрировано в соответствующих книгах. Братские могилы принадлежат людям, умершим без ведома властей. Исчезнувшие? Не следует путать вещи. Знаете, есть исчезнувшие, которые в настоящее время живут в свое удовольствие здесь, в Европе». Отрицание наполнялось смыслом диктаторской клерикальной идеологией с фашистской генеалогией.

В обратной форме «прогрессивного» патернализма разные журналисты и исследователи склонны представлять латиноамериканский случай, и особенно аргентинский случай, как пересаженную форму европейского фашизма. Один американский гость даже представил латиноамериканские контексты как пассивные резервуары, «джунгли фашизма». Французские крайне правые, итальянский фашизм, немецкие нацисты и испанский фашизм – все они представлены как корни латиноамериканского интеллектуального развития. Для этих историков не существует латиноамериканской субъектности. Для преступников, жертв и наблюдателей, однако, ситуация была гораздо сложнее. Без надлежащей контекстуализации, включая центральный вопрос о том, как сами фашистские преступники видели себя, трудно дать более тонкий анализ мигрирующих глобальных идей, таких как фашизм. Фашизм был глобальным опытом, но в Аргентине он был по существу вписан в национальные интеллектуальные и политические традиции. Иначе и не могло быть, поскольку фашизм был идеологией, подчеркивавшей крайний национализм. «Христианизированный фашизм» был аргентинским ответом демократии, левым и либерализму. Короче говоря, это была реакция против центрального измерения аргентинского габитуса и интеллектуальных традиций.

Уникальный аргентинский подход к насилию и репрессиям позже был экспортирован в другие страны Латинской Америки. Это должно быть объяснено в терминах этнографических, политических, социальных и экономических условий этого конкретного латиноамериканского контекста. Однако государственные убийства 1970-х годов также должны быть поняты в терминах аргентинской генеалогии насилия, которая сделала их возможными. В случае последней военной диктатуры дискурс и практика смерти составляли переформулировку идеологий и практик, ранее осуществленных аргентинскими фашистами в 1920-х, 1930-х и 1940-х годах. Безусловно, идеология аргентинской хунты разделяла элементы с другими военными традициями, особенно теми, которые применялись Соединенными Штатами и Францией во время Холодной войны. Но в Аргентине местные практики пыток и национальные определения врага возникли наряду с трансатлантическим фашизмом за десятилетия до Холодной войны. Отстаивая позицию против давнего стереотипного взгляда на латиноамериканские диктатуры как на простых марионеток американских императивов Холодной войны или французских политических концепций, эта книга вносит вклад в литературу о субъектности латиноамериканских преступников во время Холодной войны. Безусловно, поощрение со стороны американцев было ключевой чертой, спровоцировавшей решения латиноамериканских государств дискриминировать, пытать и убивать многих своих граждан. Но решения принимались на местном уровне при значительной поддержке местных обществ. От Аргентины и Чили, от Южной Африки до Индонезии – идеология преступников не зарождалась исключительно в центре. Мотивы убийц были сочетанием внешних влияний и долгосрочных внутренних процессов. В Аргентине эти процессы определялись историческими путями фашистской идеологии. В ее лагерях «сакральная» идеология аргентинского фашизма становилась осязаемой. Другие практики французского и американского колониализма, доктрины национальной безопасности и даже опыт Холокоста были одомашнены в свете аргентинских идеологических предубеждений и практики. Книга подчеркивает геноцидные аспекты преследования аргентинских еврейских жертв. Пропорционально последняя военная диктатура наказала аргентинских евреев больше, чем другие слои населения. Хотя евреи составляли менее одного процента населения, они были от десяти до пятнадцати процентов жертв военной диктатуры. Книга объясняет, почему и как это произошло.

В Аргентине фашизм стал частью политического этоса нации и постоянно переформулировался на протяжении всего века. В этой книге анализируется эта идеологическая траектория, а именно извилистая история политического насилия в Аргентине от его фашистских формулировок в 1920-х и 1930-х годах до практического воздействия идеологии в военных концентрационных лагерях 1970-х годов.

Первая часть книги охватывает примерно годы между 1900 и 1945 годами и прослеживает происхождение и развитие фашизма и антисемитизма в Аргентине. Вторая часть анализирует интеллектуальный путь от перонизма до праворадикальных военизированных групп в 1960-х и 1970-х годах, а также военную диктатуру, «Грязную войну», «исчезновения» и концентрационные лагеря.

В главах 1 и 2 анализируются истоки аргентинской фашистской идеологии и оригинальность аргентинской формы фашизма, которую я называю «церковным» фашизмом. Глава 3 фокусируется на специфическом слиянии антисемитизма, «сакрального» насилия и сексуальности. Последующие главы прослеживают долгосрочные влияния аргентинского фашизма. Они рассматривают идеологические связи между перонистским авторитаризмом и фашизмом (глава 4), неонацистские и военизированные организации, возникшие между 1955 и 1976 годами (глава 5), и последнюю военную диктатуру и ее «Грязную войну». Глава 6 анализирует, как фашистская идеология стала объективированной через набор радикальных практик и теорий, включая смесь постфашистских идеологических слияний, религиозного экстремизма, неоконсервативной экономики и создание процессов экстрадиционной выдачи «исчезновения людей» с общенациональной сетью концентрационных лагерей. В эпилоге кратко анализируются интеллектуальные наследия фашизма в недавней политике истории и памяти в Аргентине.

В концентрационных лагерях 1970-х годов аргентинская фашистская «христианизированная» идеология, созданная в 1920-х и 1930-х годах, стала повседневной реальностью для заключенных и преступников. В лагерях долгий век политического насилия и диктатуры создал реальность, которая была полностью идеологической. Если аргентинские фашисты угрожали истребить своих врагов, то последняя аргентинская военная диктатура доставила смерть с суровым идеологическим импульсом. Фашистская идеологическая традиция страны, с уникальным латиноамериканским сочетанием политического насилия и государственных репрессий, соответствовала ее своеобразной траектории от либерализма к нелиберальному популизму, диктатуре и войне, причем наследие пережило любой режим.