Записки об Александре Штольце. Флот, любовь и ревность

Начало

Шура разыскал «Скорый» после того, как минут двадцать ходил по «Дальзаводу», среди цехов, причалов с многочисленными гражданскими судами и военными кораблями. Кругом кипела жизнь: в разных направлениях двигались люди, машины, звучала какофония шумов большого производства. Вахтенный у трапа вызвал дежурного по кораблю, который, посмотрев документы, отправил лейтенанта Штольца разыскивать командира электромеханической боевой части (БЧ-5).

Капитан-лейтенанта Кравца он нашел в ПЭЖе[8]. Он, видимо, только что вошел в туда и строго что-то выговаривал молодому лейтенанту, высокому, статному блондину с мужественным лицом, вытянувшемуся по стойке смирно. Потом Шура узнал, что это – Володя Снегирев, командир трюмной группы, закончивший «Дзержинку» (Военно-морское училище имени Дзержинского в Ленинграде) год назад и недавно назначенный на «Скорый». Увидев молодого лейтенанта, который ввалился в ПЭЖ со своим чемоданчиком, неловко переступив высокий комингс[9], Кравец мгновенно изменил выражение лица со строго-отеческого на добродушно-покровительственное:

– Наверно, это наш новый командир МКГ? – спросил он Шуру, который пытался сообразить: ему надо представиться или дождаться, пока закончится разнос провинившегося.

Кравец велел именовать себя Виктором Петровичем и отправил вновь прибывшего в каюту расположиться и привести себя в порядок, а потом пойти представиться командиру корабля капитану 2-го ранга Михалкову.

Кравец сразу понравился Шуре – высокий, энергичный, веселый, совмещающий строгость и доброжелательность. И это интеллигентное, «старорежимное» обращение – «Виктор Петрович» вместо положенного по уставу – «Товарищ капитан-лейтенант!». Такие, как он, должны нравиться женщинам. Вспомнив красавца-лейтенанта, которого отчитывал Кравец, Шура подумал, что и тот тоже, должно быть, любимчик женщин. Он вздохнул, мысленно сравнив себя с новыми сослуживцами, и пошел искать свою каюту.

– Вы новый командир МКГ? Я сейчас ухожу, – хмурый парень крепкого сложения в поношенной тужурке с погонами старшего лейтенанта посторонился, впуская Шуру в каюту. Он склонился над чемоданом на нижней койке и укладывал в него вещи и книги.

Шура подумал, что это, наверное, его предшественник, который отбывает к новому месту службы. Тот явно не был расположен к разговору, и Шура с любопытством рассматривал новое жилище – небольшую каюту, где-то два с половиной на три с половиной метра, у входа слева – двухярусная койка, справа – металлический шкафчик, возле иллюминатора рабочий стол с настольной лампой и умывальник. Скромно, тесновато, но есть все необходимое.

– Уже уходишь? – в каюту заглянул невысокий, коренастый офицер с погонами старшего лейтенанта на мятом, явно повидавшем немало кителе. Хмурый старлей грустно улыбнулся. Они трогательно распрощались, и тот ушел.

– Старший лейтенант Журавлев, командир электротехнической группы[10], для тебя – Витя, твой сосед по каюте, – церемонно представился коренастый, когда Шура объяснил, кто он такой. – Ты не против, если я, на правах старожила, переберусь на нижнюю койку, а ты займешь верхнюю?

Шура был не против. Когда они познакомились, Журавлев рассказал, что парень, который вышел, – старший лейтенант Беглов. Он шесть лет назад закончил с отличием то же училище, что и Шура, получил назначение на «Скорый», который тогда был на Камчатке, и все эти годы служил на нем командиром МКГ, но чем дальше, тем больше тяготился службой. Уже прошел срок получения очередного звания «капитан-лейтенант», но должность не позволяла.

Когда освободилась должность командира БЧ-5 «Скорого», Беглов какое-то время был врио и думал, что его назначат на эту должность. Но назначили Кравца, и Беглов «психанул», написал обращение к У Тану, генсеку ООН, с просьбой навести порядок в советском ВМФ. На двух страницах он изложил, что именно его возмущает и что вынужден обратиться в ООН, так как его предыдущие обращения к непосредственному начальству и партийному руководству страны результата не дали. Письмо он отправил обычной почтой, и то, конечно же, пришло к особистам[11]. Вроде его признали психически больным и увольняют со службы. Журавлев считал, что Беглов нормальный, хороший парень, но опасался, что особисты не оставят его в покое и отправят в «психушку».

Эта история произвела сильное впечатление на Шуру. Он увидел в ней аналогии с самим собой, и она казалась ему зловещим предупреждением.

Кравец очень быстро окунул нового командира МКГ в служебную рутину. У Шуры практически не оставалось свободного времени. Редко удавалось спать больше четырех часов. Иногда и ночью поднимали, чтобы он разобрался с очередным безобразием в своем хозяйстве. А оно было немалое: шестьдесят пять человек личного состава, матросов срочной службы и мичмана – старшины машинной команды, а к ним – порядка ста единиц оборудования, включая главные машины и котлы. Еще прибывали матросы из учебного отряда и с других кораблей. Ждали еще одного мичмана – старшину котельной команды. Всего должно быть в МКГ семьдесят пять человек! И никто Шуру Штольца не спрашивал, готов ли он к этому.

На «Скором» заканчивался ремонт. Каждый день по трапу поднимались десятки рабочих, многие несли какие-то железяки, ящики, коробки. Их начальники и инженеры что-то выясняли с офицерами корабля, которые почти всегда были чем-то недовольны.

Шура тоже включился в суету ремонта, и ему казалось, что ей конца края не будет. Но его шеф Кравец был настроен оптимистично и по-деловому. Ежедневно утром он нагружал командиров групп очередной порцией заданий, а вечером придирчиво выслушивал, что сделано и какие проблемы надо решать. После этого Кравец, со своеобразным юмором, комментировал их доклады.

Шура быстро освоился в кают-компании, где у него было почетное место за главным столом, напротив командира БЧ-5, рядом со старпомом. Также там сидели командир, замполит, командиры боевых частей и служб корабля, а остальные офицеры – за другим столом.

Такое положение несколько выделяло командира МКГ, самой большой группы на корабле. Шура быстро это понял. Однажды, как обычно, перед обедом в кают-компании собрались офицеры в ожидании командира, без которого нельзя садиться за стол. Если же по каким-то причинам командир задерживался или отсутствовал, то с его разрешения команду о начале обеда давал старпом. Все стояли и беседовали. В группе молодых офицеров осмелевший лейтенант Штольц рассуждал о нюансах быта корабельной службы.

– Ты без году неделя на корабле и лепишь всякую чушь! Для начала почитал бы Корабельный устав! – со снисходительной иронией сказал лейтенант Пятаков, офицер-ракетчик. Еще бы! Он имел опыт корабельной службы на год больше. По флотским представлениям, Шура – «салага», его корабельная служба началась два месяца назад!

– Все, что я сказал, точно соответствует Корабельному уставу! – вызывающе и громче общего фона заявил Штольц.

Все притихли и смотрели на нахального лейтенанта.

– Ты хочешь сказать, что знаешь Корабельный устав лучше меня? Да мы тут живем по Корабельному уставу! Ты что-то прочитал и возомнил себя морским волком? – возмутился Пятаков.

Шура настаивал на своей правоте и предложил пари. Ударили по рукам и послали вестового за уставом.

В кают-компанию вошел командир корабля капитан 2-го ранга Михалков, высокий крепкий шатен лет сорока-сорока пяти. Он был значительно старше всех остальных офицеров «Скорого», кроме своего сослуживца и однокашника по училищу капитана 3-го ранга Кузьмина, начальника радиотехнической службы. Михалков имел безусловный авторитет на корабле, и офицеры даже его побаивались.

Необычная тишина в кают-компании удивила командира. Старпом объяснил ситуацию, и Михалков, удивленно и с усмешкой посмотрев на салагу-лейтенанта, тоже поинтересовался:

– Ну, и на что спорите, товарищ лейтенант? Прошу к столу, товарищи офицеры!

– На килограмм шоколада! – тихо сказал Шура. Он хотел сказать «на бутылку хорошего коньяка», но слова застряли у него в горле при виде грозного командира.

Принесли устав. Михалков, накладывая в тарелку салат, попросил лейтенанта Пятакова громко прочитать, что же там написано по предмету спора.

Оказалось, что лейтенант Штольц абсолютно прав. Командир с ехидством в голосе разрешил Пятакову отлучиться в обеденный перерыв, чтобы купить килограмм шоколада. Обычно он на кораблях длится с часа до трех и предназначен не только для обеда, но и для традиционного дневного сна. Пятаков, огорченный проигрышем «салаге» и расстроенный, что у него не будет привычного отдыха, отправился за покупкой. Перед тем, как идти, он тихо спросил Шуру, оглянувшись на командира корабля:

– Может, лучше бутылку коньяка?

Шура твердо отказался менять условия пари.

– Когда я покупал шоколад, у меня слезы капали. Сбежались все девчонки-продавщицы, когда я попросил десять плиток. Они спрашивали, кто же эта счастливица, которой он покупает столько сладкого, и не поверили, что это для одного молодого борзого лейтенанта, – рассказывал Витя Пятаков, выкладывая выигрыш.

После принятия решения о завершении ремонта провели заводские испытания, составили план-график устранения замечаний и перевели «Скорый» на 33-й причал, расположенный в самом центре Владивостока.

Началась подготовка к переходу на Камчатку. Ежедневные тренировки, занятия, проверки работы техники и работники «Дальзавода», которые никак не могут устранить замечания, выматывали Шуру. Но настроение у него было хорошее: идем на Камчатку! Да и служба понемногу налаживалась, он уже втянулся в ритм. Шуру иногда даже отпускали на сход[12]. Он стал думать, что не все так плохо, как ему это раньше представлялось. С соседом по каюте Витей Журавлевым складывались вполне дружеские отношения. Да и с Володей Снегиревым, командиром трюмной группы, тоже.

Кравец «грузил» молодого командира МКГ все больше и больше, но никакого солдафонства или покушения на его драгоценное чувство собственное достоинства Шура не ощущал. Семья Кравца – жена и две дочери – были в Москве, у тестя с тещей, и он нечасто сходил на берег. Похоже, на корабле ему было не только привычно, но и комфортно. Время от времени Кравец отпускал на берег всех трех своих командиров групп сразу, наказывая быть утром на подъеме флага в полном порядке и не допускать никаких безобразий в городе.

На первом же коллективном сходе Витя Журавлев сказал, что они должны обязательно побывать во всех ближайших ресторанах. Решили, что это – не более километра от причала. Витя, имевший уже более года опыта сходов во Владивостоке, уверенно перечислил все семь. Намеченную программу молодые офицеры успешно выполняли, посещая иногда за один вечер пару таких заведений.

Почти сразу у них выявилась «специализация» в ресторанном поведении.

Володя Снегирев, высокий блондин с квадратным лицом и крупными чертами, в своей шикарной гражданской одежде производил сильное впечатление на особ слабого пола. Он пропускал первые два танца, задумчиво прихлебывая вино, и рассматривая публику. Закончив рекогносцировку, Володя шел в атаку, не позднее третьего танца выбирал девушку, с которой и уходил через некоторое время и возвращался утром, довольный и усталый.

Кравец, зная привычки подчиненного, минут через пятнадцать после объявления утреннего «проворачивания оружия и технических средств»[13], начинавшегося сразу после подъема флага, шел в каюту к командиру трюмной группы и поднимал Володю, который прилег отдохнуть после ночных трудов. Тот подскакивал, вытягивался по стойке смирно, преданно глядя в глаза начальству, заверял, что такое больше не повторится, и просил разрешения идти исполнить свои обязанности. Минут через пятнадцать Володю можно было найти спящим, но уже в другой каюте.

Свою замечательную модную гражданскую одежду Володя Снегирев имел не столько, благодаря хорошему вкусу, сколько сестре в Ленинграде, работавшей в ДЛТ. Это она снабжала брата дефицитом. Володя посмотрел на своих собратьев по БЧ-5, когда те оделись в имевшуюся у них «гражданку», и, смеясь, настоятельно порекомендовал идти в военно-морской форме. Пообещал как-нибудь помочь с костюмами.

Итак, амплуа Сережи Снегирева было «бабник».

«Специализацию» Вити Журавлева характеризует другой случай. Хорошо выпив, тот, покачиваясь, двинулся к понравившейся девушке, чтобы пригласить ее на танец. Он давно уже поглядывал на нее, не решаясь подойти. Тем более она сидела за столом с большой компанией. Чтобы набраться смелости, Витя пил коньяк, рюмку за рюмкой.

Приблизившись, он положил правую руку на сердце и что-то эмоционально говорил. Девушка засмеялась, а сидевший рядом мужчина лет тридцати пяти южной внешности встал и, подойдя вплотную к Вите, что-то ему ответил, тоже весьма эмоционально. После некоторой перепалки Витя достал из внутреннего кармана форменной тужурки бумажник, извлек из него красную купюру, десятку, и, плюнув на нее, прилепил на лоб разгоряченному кавалеру. После этого он пренебрежительно сказал что-то, повернулся и, сохраняя выражение лица, покачиваясь, вернулся за свой стол.

Мужчина оторопело снял купюру со лба, рванулся было за наглецом, но его удержала девушка, ставшая причиной конфликта. Он посмотрел на нее, пожав плечами, сел на свое место и, смеясь, наполнил бокал.

Журавлев налил рюмку и выпил залпом. Все посмотрели на покинутое Витей поле боя. К большому удивлению Шуры, там продолжалось веселье, и никто не глядел в их сторону. В ответ на расспросы Шуры Витя объяснил, что после отказа девушки он стал ее упрашивать. Тогда встал этот мужик и сказал, что здесь гуляют настоящие моряки – как понял Витя, то ли торговый флот, то ли рыбаки с большого траулера – и нищим военным здесь ловить нечего. Володю возмутили эти намеки на его нищету, и он обиделся за военно-морской флот. Чтобы опровергнуть обвинения, он использовал купюру. Кажется, мама Вити была грузинка или наполовину грузинка, и сам он – «горячий парень»!

Похоже, что амплуа Журавлева – «выпивоха»!

Шура тоже выпил немало и смотрел на девушек, выбирая, кого бы пригласить. Но, захмелев, он уже не хотел танцевать, не только потому, что сомневался в своих хореографических навыках, но и опасаясь, что хмель повлияет на его движения и язык. Шура любил, смакуя коньяк или вино, разглядывать ресторанную публику, придумывая истории для тех или иных посетителей. Его амплуа было – «наблюдатель»!

После двух – трех ресторанных вылазок Шура вспомнил настоятельные просьбы мамы посетить владивостокских родственников. Прямо напротив кормы «Скорого» начинался Океанский проспект, который раньше именовался «Китайская улица». Метров двести, налево, в подворотню, на первом этаже находилась маленькая квартирка тети Ули, двоюродной сестры мамы Шуры. Она была очень рада племяннику и настойчиво угощала вареной картошкой и домашними солениями, достала из глубины кухонного шкафа большую банку китайской куриной тушенки и начатую бутылку водки, покрытую многомесячной пылью. Она уверена, что Шура живет впроголодь. Оказалось, что во Владивостоке у него множество родственников, с которыми позже надо бы встретиться.

Тетя Уля в разговоре с Шурой упомянула тетю Аню, сводную сестру мамы, которая жила вместе с красавицей-дочкой. Бывший муж тети Ани – сейчас вроде бы комендант в Магадане. У самой нее весьма бурное прошлое, о котором лучше не расспрашивать, как и о том, почему муж ее «бросил».

Шуру заинтересовало наличие красивой дочери, и он решил навестить родственницу.

Оля, дочь тети Ани, действительно оказалась красивой, стройной девушкой с шикарной темной косой и большими карими глазами. Она училась в музыкальном училище и играла на виолончели и фортепьяно. Ее мама не сомневалась в исключительной музыкальной одаренности дочери, мечтала о консерватории и блестящем музыкальном будущем. Сама тетя Аня держалась как дама высшего света, по ее представлениям, снисходя к бедному родственнику, и только потому, что отец Шуры был заместителем генерального директора крупного горно-обогатительного комбината. Заметив такое отношение к себе, Шура вспоминал слова тети Ули о боевом ресторанном прошлом этой «светской» дамы.

Оля произвела сильное впечатление на молодого лейтенанта. Шура в каждый свой выходной отправлялся с визитом к тете Ане. Пару раз, когда смог вырваться со службы днем, он встречал Олю после ее занятий и провожал домой. Там они пили чай, разговаривали и смеялись. Тетя Аня, не очень склонная к такому общению, обычно вскоре выходила из-за стола и занималась своими делами.

А Шура с каждой встречей все больше думал о необыкновенной, симпатичной и интересной девушке, напрочь забыв все прежние влюбленности. Шуре казалось, что и Оля как минимум симпатизирует ему! Он даже осмелился прийти с букетом цветов, который неуклюже подарил под недовольным взглядом ее мамы.

По просьбе Шуры Оля играла на пианино. Его гипнотизировали эти чистые звуки, или, может быть, красивые руки, порхавшие над клавишами, и роскошная коса, двигавшаяся в такт музыке…

Ребята на корабле с пониманием отнеслись к его отказу от очередной ресторанной вылазки: у Шуры Штольца появилась девушка, и он влюблен.

Назначили дату выхода «Скорого» из Владивостока. Шура зашел к тете Ане попрощаться и договориться с Олей, как они будут переписываться и встречаться. Дома у тети Ани, кроме Оли, оказался еще один человек – мужчина лет тридцати с жидкими светлыми волосами, зачесанными назад, со светло-голубыми глазами, весь какой-то блеклый, как показалось Шуре. Это был преподаватель Оли из музыкальной школы, кандидат наук, как подчеркнула тетя Аня, которая явно симпатизировала гостю и всячески старалась угодить ему.

Чаепитие не ладилось. Оля казалась замороженной, изредка осторожно поглядывала на Шуру и болезненно улыбалась. Тот старался вернуть былое веселье, но над его шутками не смеялись. Шуре очень не нравилось, как кандидат наук смотрит на девушку. Перед уходом он пытался поговорить с Олей, что будет писать и ждать ее письма, что при первой возможности придет, хотел даже сказать, что украдет ее из этого дома, но не решился. Оля едва успела сказать «Конечно, пиши…», как мама увлекла обсудить ее консерваторские перспективы. Похоже, тетя Аня была очень рада, когда Шура сказал: «Мне надо идти». Она даже не возражала, когда Оля поцеловала Шуру в щеку на прощанье.

Больше Шура не встречал свою Олю. На его письма она не отвечала. Шура не был уверен, что они до нее доходят через строгий материнский контроль. Когда «Скорый» через полгода зашел по пути в Индийский океан во Владивосток, Шура пытался увидеть Олю, но ее мама даже не впустила его в квартиру, твердо заявив, что Оли дома нет, не надо приходить и мешать ей заниматься. Шура лишь спросил:

– Оля занимается с кандидатом наук?

– Да, с Аркадием Петровичем! Он гарантирует, что Оля поступит в консерваторию! И вообще, он очень перспективный мужчина! – гордо заявила тетя Аня и решительно закрыла дверь.

– «Отдать швартовы! Малый вперед!» – эсминец «Скорый» уходит на Камчатку! Вахтенный механик – лейтенант Штольц.

Первый шторм

– Боевая тревога! Корабль экстренно к бою и походу приготовить! – голос командира «Скорого» капитана 2-го ранга Михалкова звучал необычно напряженно. Над головой по палубе загрохотали тяжелые ботинки.

Три дня назад эсминец после длительной подготовки вышел на боевую службу – в дальнее плавание в Индийский океан, ориентировочно на восемь-девять месяцев. Были торжественные проводы в бухте Завойко в Петропавловске-Камчатском, наставления командира бригады, слезы жен офицеров «Скорого». Жены у лейтенанта Штольца не было, он без сожаления заступил вахтенным механиком и пропустил романтическую традицию. Под звуки марша «Прощание славянки» отдали швартовы. «Малый вперед!»

Корабль прошел мимо знаменитых скал «Три брата» на выход из Авачинской бухты в Тихий океан. Берег с сопками, покрытыми желтыми и красными пятнами осеннего леса, удаляется все дальше и дальше. И вот величественные конусы вулканов со снежными шапками, окрашенными вечерним солнцем в розовый и фиолетовый цвета остались за кормой. Все хорошо, даже здорово! Через три дня будет Владивосток, а потом – вперед в тропики!

Практически сразу после выхода из бухты на «Скорый» обрушился шторм. При таком курсе возникла сильная бортовая качка, и тут начались неприятности. Техника, работавшая прилично на испытаниях в базе и на малой волне, сейчас преподносила сюрпризы. Испарители[14] выдавали соленую воду, которая не годилась для питания котлов: вероятно, рассыпались верхние решетки. Из первого и четвертого главных котлов начала уходить вода, очевидно, при сильной качке оголились и прогорели крайние трубки. Надо приспособиться с уровнем воды в коллекторах[15]. Запасы воды стремительно уменьшались. Еще несколько часов – и придется выводить из действия котлы и, может быть, всю главную установку.

Шторм усиливается. Командир БЧ-5 капитан-лейтенант Кравец доложил о ситуации командиру корабля и заверил, что в течение двух-трех суток все неисправности будут устранены. Надо только вывести из действия главную установку и постоять на якоре, желательно где-нибудь в спокойном месте. Неизвестно, что Кравец услышал в ответ, но его потрясающая способность излучать абсолютную уверенность в любой ситуации сработала. Вместо позорного возвращения в базу командир получил разрешение штаба Камчатской флотилии встать на якоря у ближайшего острова Курильской гряды и переждать шторм. Михалков не стал докладывать о технических проблемах на корабле.

«Скорый» стоял в небольшой бухте почти двое суток, пока моряки почти без сна под руководством Кравца устраняли неисправности. Нашли и заглушили прогоревшие котельные трубки. Шура сам забирался в еще горячие коллекторы, куда они выходили, чтобы убедиться, что неисправные надежно заглушены, а остальные не текут.

Проверяли работу многочисленных механизмов и ремонтировали их. Командир трюмной группы лейтенант Тарасюк сам сваривал развалившиеся детали испарителей. Он в этом году закончил училище с золотой медалью и был первоначально назначен командиром МКГ на сторожевик.

На «Скором» лейтенант Снегирев не прошел предпоходную проверку особистов и политотдела, и срочно требовалась его замена. Тарасюк рвался в поход на «Скором» в любой должности, и был назначен на него с формальным понижением.