Записки об Александре Штольце. Флот, любовь и ревность
- -
- 100%
- +
Кажется, все в порядке. Испаритель, работая от вспомогательного котла, исправно выдает пресную воду. Главные котлы были задраены и заполнялись водой. Еще несколько часов – и можно будет запускать машинно-котельную установку, проверить ее работу сначала на стоянке, а потом – вперед!
– Боевая тревога! Корабль экстренно к бою и походу приготовить!
Тревожные сигналы звучали снова и снова.
Шура спрыгнул со своей верхней койки, сунул ноги в туфли и, застегивая на ходу китель, помчался вверх по трапу, и дальше – в ПЭЖ. Он посмотрел на часы: была половина второго ночи. Чуть больше часа назад Кравец отправил его немного поспать, чтобы он заступил вахтенным механиком с четырех.
На палубе было темно и мокро, холодный порывистый ветер бросал в лицо соленые брызги. Корабль раскачивался. Шура влетел в ПЭЖ, едва успев перехватить тяжелую стальную дверь, которая, повинуясь качке, закрывалась за ним, угрожая хорошей затрещиной, а то и переломом ноги.
– Четвертый котел заполнен водой. Первый сейчас заканчиваем, – вахтенный механик Виктор Журавлев торопился сообщить Шуре главные новости.
В ПЭЖ вбежал Кравец. Он плюхнулся в кресло вахтенного механика вместо подскочившего Журавлева.
– Штольц – в первое машинно-котельное отделение! Тарасюк – к первому испарителю! Журавлев – в кормовую аварийную партию[16]! По прибытии доложить о готовности!
– Механики! Механики, дорогие! Корабль сорвало с якорей и несет на камни! У нас минут тридцать! Нужно дать ход как можно быстрее! – никогда до этого и никогда потом Шура не слышал такого обращения от обычно высокомерного Михалкова, да и вообще ни от кого другого с ГКП[17] по отношению к механикам, которых офицеры «верхних» команд звали «маслопупами». Но это когда им ничего не надо было: воды или электроэнергии, или тепла, или, наоборот, прохлады.
В первом машинно-котельном отделении все моряки по местам и уже готовят каждый свое заведование[18].
– Второй котел – горение включено! – доложил Шура в ПЭЖ.
– Штольц! Как можно быстрее выходите на параметры! Запустить первый котел! Шура! Давай быстрее! – прозвучал голос Кравца из динамика.
По инструкции в обычной ситуации от начала ввода установки в действие до дачи пробных оборотов главными машинами проходил час, при экстренном приготовлении – полчаса. Котел – массивная конструкция из металла и кирпичей, которая, набирая мощность, нагревается и, следуя тепловому расширению, перемещается по специальным салазкам. Поэтому надо соблюдать определенный график, когда включаются первая форсунка, вторая и так далее.
Шура дал команду зажечь вторую, третью и четвертую форсунки почти без интервала. Котел, не соглашаясь с грубейшим нарушением инструкции, начал вибрировать все сильнее. Моряки отбежали и со страхом смотрели то на него, то на Шуру. Казалось, что механизм вот-вот сорвется с опор и помчится по машинно-котельному отделению, сметая все и вся.
– Штольц! Что там у вас? Быстрее!!! Включай больше форсунок! Форсируй запуск! Сейчас будем на камнях! – Кравец перешел на крик.
Вибрация котла как будто снизилась. Шура посмотрел в топку через смотровой лючок с синим стеклом. Пламя мощно гудело, сворачиваясь вихрем к рядам трубок.
– Включить остальные форсунки! Первый котел – зажечь первую форсунку! – лейтенант Штольц почему-то не испытывал страха и колебаний. Он стремительно перемещался по машинно-котельному отделению, почти автоматически отдавал команды.
– Первое машинно-котельное отделение к даче пробных оборотов готово! – доложил Шура в ПЭЖ.
Машинисты смотрели на него, ожидая команду. Командир отделения старший матрос Смолин протягивал «слухач» – прямую медную трубку с «тарелочкой» на одном конце. Перед дачей хода, с помощью таких «слухачей», проверяют работу главного редуктора и подшипников турбин: нет ли посторонних стуков, как врачи – хрипы в легких у пациентов. Обычно это целый ритуал!
– Малый вперед! – дернулась стрелка машинного телеграфа.
– Даем ход! Малый ход! – кричал Кравец.
– А пробные обороты? – заволновался Шура.
– Какие, к черту, пробные обороты? Прослушайте редуктор и турбины на ходу! И прибыть в ПЭЖ!
– Средний вперед!
Пламя в котлах уверенно и даже весело гудело. Монотонный шум турбин и редуктора подтверждал: все в порядке.
Шура поднялся на палубу и посмотрел на часы. Девятнадцать минут после объявления тревоги! «Скорый» набирал ход, разворачиваясь прочь от берега. Прожектора шарили по отвесной скале, у подножья которой разбивались волны о камни, то накрывая их, то отступая и обнажая острые края. Он представил, как «Скорый» с маху обрушивается на камни, раз за разом расширяя пробоины в бортах, пока не будет затоплен. Куда и как можно спастись? Некуда! Скала метров тридцать, не меньше, и выглядит совершенно неприступной. Спасательные шлюпки? На таких волнах и камнях? Холодок пробежал по спине Шуры. Вот тебе и двадцатый век! Ситуация могла бы быть такой же безнадежной, как и сто, и тысячу лет назад у моряков того времени.
На вершине горы показались огоньки – пограничная застава, наверное.
– Мы заставим вас служить, как полагается! – начальник политотдела бригады капитан 1-го ранга Сергеев (кличка – Пуговкин за внешнее сходство со знаменитым актером) отвернулся от лейтенанта Орлова и строгим взглядом скользнул по напряженным лицам молодых офицеров, сидевших напротив.
Это был «суд офицерской чести». Подсудимого лейтенанта Орлова Шура практически не знал. Тот раньше служил на сторожевике, стоявшем у пирса рядом со «Скорым», и был старшим лейтенантом, но однажды написал рапорт с просьбой об увольнении. Он сообщал, что не может больше терпеть, быть военным и стрелять в кого-то. Ему, естественно, отказали. Он заявил, что добьется своего во что бы то ни стало, и добивался, встав на «путь пьянства и самоволок».
Его разжаловали в лейтенанты, но не помогло, и он так увлекся, что жена забрала ребенка и ушла. Орлов уже практически не отличался от бомжей, с которыми зачастую выпивал. Сейчас от него исходила омерзительная вонь, характерная для отъявленных забулдыг. Он был одет в грязную, местами рваную одежду, в которой угадывался китель и форменные черные брюки. Орлова привели на суд с гауптвахты, где он сидел уже десять суток, после того как попался патрулю. Он стоял возле стола, накрытого зеленой скатертью, за которым сидели два старших лейтенанта, капитан-лейтенант и начальник политотдела бригады.
– Не заставите! Делайте, что хотите, но не заставите! – твердо сказал подсудимый и обреченно посмотрел на них. Руки его слегка тряслись.
Шура подумал, что он сам может захотеть уйти, если не с военной, то хотя бы с корабельной службы, и представил себя на его месте. Шуре стало безумно жалко Орлова, и он почувствовал уважение к его стойкости.
– Заставим! Вы уже разжалованы до младшего лейтенанта. Подписан приказ о вашем назначении на один из островов на Курилах, где кроме вас будет еще человек пятнадцать пограничников. Связь с материком – транспорт два раза в год, в неотложных случаях – вертолет. Если погода позволит, конечно. Посмотрим, как вы там будете пьянствовать! Если что – там свои методы воспитания! И жаловаться некому! – голос начпо[19] звучал как-то сладострастно. – Заставим! А чтобы вы не наделали глупостей, до отправления к новому месту службы будете на гауптвахте.
– Не заставите! – с отчаянием прокричал Орлов.
Глядя на эти огоньки на верху горы, Шура подумал о том, что, может быть, Орлов сейчас там. Позже Кравец сказал, что Орлов категорически отказался служить на острове и сейчас в дисбате.
Эта история потрясла Шуру и наложила мрачный отпечаток на его отношение к корабельной службе.
Шура заступил вахтенным механиком, а Кравец пошел докладывать на ГКП.
В дальнейшем в этом дальнем походе техника БЧ-5 работала без серьезных замечаний и неисправностей. За исключением одного курьезного случая.
«Скорый» вошел в Малаккский пролив, рядом с Сингапуром.
– Штольц, у вас что-то с рулевыми машинами. Руль не поворачивается! Идите и разберитесь!
В масле рулевых машин оказалась металлическая стружка. Что-то было не так с подшипниками, которые заменили перед выходом. Слава богу, запасные были на месте. Понадобилось около часа, чтобы заменить подшипники и масло и уложились в норматив!
– Рулевые машины работают нормально! – доложил Шура, вернувшись в ПЭЖ. По пути он промок до нитки, но было даже приятно. Теплый тропический ливень был сильнее, чем хороший душ!
Шура ожидал, что получит очередное взыскание за это происшествие. Однако Кравец, вернувшись после доклада на ГКП, веселился. Он рассказал, что «Скорый» с заклиненным рулем описал полный круг посреди Малаккского пролива и пошел дальше своим курсом. Как оказалось, никто ничего не заметил, возможно, из-за мощного тропического ливня и сумерек от низких туч, которые проносились над проливом. Михалков приказал связистам слушать всех, кто может что-то говорить об этой ситуации, но ничего не услышали. И никому ничего не доложили. И никого не наказали.
«Скорый» уверенно шел дальше в Индийский океан!
Или я, или этот лейтенант!
– Дежурному по БЧ-5 прибыть на ГКП! – в голосе дежурного офицера Минакова звучала слабая попытка преодолеть свойственную ему интеллигентную застенчивость, которая абсолютно не соответствовала таким распоряжениям.
«Кто-то из командования рядом», – подумал Шура Штольц. Он встал и повернулся к дежурному трюмному старшему матросу Еремееву:
– Проверьте подачу воды на умывальники и пара на камбуз, особенно кают-компании!
Вздохнув, он поправил повязку дежурного по БЧ-5 на коротком рукаве голубой тропической куртки, открыл дверь, вышел на палубу, где тут же схватился за леера. Корабль кренился то на один борт, то на другой.
«Скорый» стоял на якорях на банке[20] в Индийском океане. Зыбь держалась уже неделю. Не то чтобы сильно укачивало, хотя это тоже бывало, при килевой качке, когда корабль идет поперек волны, а палуба то проваливается, то взлетает. Бортовая качка тоже доставляла массу неудобств: стоило положить книгу на стол – и она улетала. Все надо фиксировать.
Забавная картина была и в кают-компании. Тарелку ставить на стол было нельзя, несмотря на специальную деревянную решетку, которая должна пресекать перемещения посуды по столу. При легкой качке это работает, но не в этом случае. И большинство моряков предпочитало «сухой паек». Любители супа крепко держали тарелку «на весу» и ловили момент, когда корабль на пару секунд замирал, накренившись на борт. Несколько быстрых движений ложкой – а палуба уже кренилась на другой борт. Держим тарелку, чтобы не разлить! И опять ловим момент, работаем ложкой.
Необходимая сноровка вырабатывалась достаточно быстро и через два-три дня почти никто уже не проливал суп на палубу и тем более на себя.
Впервые Шура испытал сильный шторм и качку на корабле несколько лет назад, когда еще был курсантом военно-морского училища. Тогда весь их курс неожиданно сняли с занятий и отправили кого – в Североморск, кого – в Севастополь на учения «Океан-70». Шуре повезло: он попал на эсминец «Бойкий», вместе с которым испытал все прелести океанского плавания в разных широтах. Все было впервые и казалось нереальным: Босфор, Стамбул, Мраморное море, в самом деле такое, с лазурными разводами, стайки летучих рыбок вспыхивали серебром справа и слева по курсу. Весна!
Потом они направились через Средиземное море в Северную Атлантику.
Чем дальше на север, тем больше были волны и сильнее ветер. Многих укачало, и они не могут подняться с койки, а у Шуры – эйфория! Он подолгу стоял в коридоре в надстройке, открыв «броняшку»[21] иллюминатора. Корабль проваливался вниз, и палубу заливала волна, почти до самого иллюминатора. Потом они летели вверх с затухающим ускорением, как на качелях, и вода оставалась далеко внизу! По небу неслись темные, рваные клочья облаков, и не видно линии горизонта. Как будто огромные волны извергали тучи, которые рвал и уносил ветер.
Шура не боялся: скорее, благоговел перед стихией. Вдали был виден силуэт крейсера. Ему тоже досталось. Передняя орудийная башня моталась с борта на борт: – сорвало со стопоров! Казалось, его корпус гнулся на волне. В эйфории Шура писал письма в далекий горняцкий поселок на Дальнем Востоке, своей девушке Нине. Потом, уже в тропических широтах, несколько страниц унесло ветром, и они попали в руки его приятелей-курсантов. «В каждой строчке про любовь», – прокомментировал один из них.
Потом был визит в Лагос, столицу Нигерии, почти на экваторе. Жара! Поражали роскошные магазины с прохладой кондиционеров и экзотическими ароматами. И нищета почти везде! Почему в такой бедной стране посреди Африки есть магазины, где можно купить все, а в нашей замечательной передовой Стране Советов нет ничего такого?!
В программе был прием для старшин на базе нигерийского флота. Командир корабля обоснованно полагал, что там будет спиртное и старшины могут напиться. Зачем ему это? И он отправил на прием курсантов, – благо, все они имели звание «главный старшина». Они же на практике – вот и пусть за них отвечает их руководитель – капитан 1-го ранга Грибов.
Они погрузились в баркас и отправились на нигерийскую базу. За пустыми столами уже сидели местные унтер-офицеры (вроде наших старшин), крепкие парни в белой форме: короткие рукава, шорты из легкой, немнущейся ткани. Лица их были абсолютно черны, похожие на деревянную маску, которую Шура купил накануне. Увидев русских моряков, нигерийцы радостно загалдели. Откуда-то появились бутылки и закуски. Бутылок было много, закусок не очень, в основном нечто сомнительного вида, обжаренное в панировке.
Нигерийцы принялись угощать русских и про себя не забывали. Очень быстро все было сметено. Шура сообразил, что до их появления на стол ничего не выставляли, чтобы было чем угощать гостей. Вообще-то здесь ждали еще один баркас с русскими старшинами с крейсера, который стоял на внешнем рейде, но те задержались, и к их появлению на столах мало что осталось. Зато Шура и другие курсанты были пьяны «в стельку». Нигерийские друзья не отставали: некоторых уносили. Осталось фото на память, где и черные, и белые в обнимку, фуражки набекрень, и улыбаются.
Шура смутно помнил, как они вернулись на «Бойкий». Как потом рассказывали, картина была впечатляющая. Подходит баркас, в нем пьяные в дым курсанты. Самостоятельно на борт поднялись два-три. Их встречали руководитель практики капитан 1-го ранга Грибов и старпом корабля. Что там произошло? К чему готовиться? На попытки расспросить отреагировал только Шура. Заплетающимся языком он поведал о замечательном приеме, о прекрасных друзьях, нигерийских старшинах и что никаких неприятностей ждать не надо.
Потом он отверг попытки уложить его в постель. Сидел на юте, на банке под присмотром вахтенного матроса, мечтательно смотрел на бухту, буйную растительность по берегам, слушал звуки экзотического города и принюхивался к странным терпким африканским запахам. Он пытался писать письмо школьному другу Петьке Муравину, чтобы поделиться приключениями, а утром увидел свои странные каракули и не смог ничего разобрать.
Неприятностей действительно не было. По дипломатическим каналам прошли положительные отзывы нигерийской стороны, а на попытки некоторых опоздавших старшин с крейсера ябедничать никто не стал реагировать.
Надо идти на ГКП. Очень не хочется! Солнце взошло и освещало остров Сокотра вдалеке. Шура улыбнулся, вспомнив, как вчера в кают-компании Леша Шишлов рассказывал о визите на этот остров. Старший лейтенант, веселый рыжий парень, был помощником командира корабля и отвечал за снабжение, включая продовольствие.
Очередной транспорт снабжения запаздывал, и, чтобы пополнить припасы, Шишлову было приказано добраться на баркасе до крейсера, стоявшего недалеко от «Скорого», а оттуда лететь на вертолете на остров за продовольствием.
Остров был велик, и только после получасового полета на небольшой высоте в поисках места закупки торгпред, бывший на борту вертолета, показал на отару овец и велел садиться рядом. Сели, огляделись и застыли, разинув рты. Неподалеку были пастухи, среди них несколько молодых женщин, которые с визгом прятали лица. При этом они задирали платья так, что все ниже шеи открывалось: голые тела со всеми прелестями. Леша утверждал, что у всех были замечательно стройные фигуры и классные…
Торгпред достал пачку местных банкнот и, размахивая ими, попытался вступить в переговоры. Женщины, не переставая визжать, присели, а мужчины, некоторые с редкими бороденками на смуглых лицах, молча с недоумением и страхом глядели на пришельцев. Отсчитав положенное количество овец, их отловили, связали ноги, покидали в вертолет, а потом положили деньги на землю, прижав камнем, и полетели на крейсер. Поднявшись, «гости» увидели, как пастух с кривой палкой в руке удивленно рассматривает пачку банкнот. Все это Леша рассказывал так, что кают-компания покатывалась со смеху. Даже командир корабля, обычно хранивший суровый вид, позволил себе улыбнуться.
Надо все же идти на ГКП. На палубе, по сравнению с дневной жарой, было свежо – градусов двадцать пять или немного больше. Несмотря на полное отсутствие ветра, океан неустанно катил бирюзовые валы с пенистыми разводами. Хватаясь за леера и поручни трапов, лейтенант Штольц двинулся на мостик. Там он сразу все понял. Минаков стоял в дальнем углу и сосредоточенно смотрел в бинокль, делая вид, что обнаружил что-то интересное. Командир корабля капитан 2-го ранга Михалков энергично работал гантелями.
«Наверно, хочет показать, что он еще ого-го, несмотря на годы. Ему ведь уже за сорок, а может быть, и за сорок пять», – подумал Шура и, приложив руку к тропической кепке, доложил:
– Дежурный по БЧ-5 лейтенант Штольц по вашему приказанию прибыл!
Командир, не прекращая упражнений, сухо приказал:
– Сдайте вахту!
«Не любит он меня», – подумал Шура и возмущенно спросил:
– За что?
Это уже не по уставу. Приказы командира надлежит беспрекословно и незамедлительно исполнять. Если тот сочтет нужным, он сообщит почему.
Но вчера все это уже было: сдав дежурство, Шура после обеда заступил на новое дежурство. И что теперь? Третья бессонная ночь?
– Посмотрите на трубу, – сказал командир, не прекращая свои упражнения. В его голосе слышались нотки презрения к тупому лейтенанту.
Шура выглянул из рубки и увидел, что из носовой трубы идет черный дым, значит, мало воздуха и много мазута поступает в топку вспомогательного котла. Потом – белый дым: мало мазута и много воздуха. И опять – черный. Синхронно с качкой.
Вернувшись к командиру, Шура увидел на столе хорошо знакомую книжку в голубой обложке.
– Читаете Правила эксплуатации котельных установок, товарищ командир? – не удержался он, стараясь вложить в голос удивление и восхищение.
– Настоящий командир не может ограничиваться знанием боевого устава и других документов своего уровня. Он должен знать и руководящие документы своих подчиненных, чтобы спрашивать с них, – снизошел командир.
– Вы имеете в виду требование обеспечить бездымное горение в топке вспомогательного котла?
– Вот, вы это знаете, но не исполняете. И я не удивлен. Более того, вчера было то же самое, но вы не делаете выводов. Их делаю я.
– Товарищ командир, – Шура очень старался говорить вежливо, даже подобострастно, без намека на иронию, – а вы не пробовали перевернуть страницу?
– И что? – командир перестал двигать гантелями и напрягся.
Шура подумал, что он, наверное, вспомнил, что подобный вопрос он уже слышал. Три месяца назад «Скорый», направляясь на боевую службу в длительное плавание, вышел в южные широты. Молодые офицеры решили отметить это отращиванием бороды и бритьем головы.
Командир, увидев в кают-компании безобразие, граничащее с недопустимым вольнодумством, как всегда, кратко и четко приказал:
– Бороды сбрить!
Пять старших лейтенантов отправились исполнять приказание, а лейтенант Штольц сел обедать, пояснив, что иначе не успеет на вахту. На следующий день пять старших лейтенантов доложили командиру об исполнении приказания, а Штольц нет. Борода еще не выросла, но уже обещала быть интересной: густой, ярко рыжей, с медным отливом. Шура еще не понял, идет ли она ему, но прекращать эксперимент с внешностью не хотелось.
– Лейтенант Штольц, вас не касаются мои приказания?
– Товарищ командир, а почему вы ничего не приказали насчет наших бритых голов?
Присутствовавшие в кают-компании офицеры замерли в изумлении от такого нахальства молодого лейтенанта и в ожидании неизбежной кары.
– Я действую только в соответствии с тем, что говорит Корабельный устав! – капитан 2-го ранга с усилием сдерживался, как бы не замечая неуставного поведения лейтенанта и иронии в его голосе.
– Вы имеете в виду статью, где говорится о том, что бороду личный состав корабля может иметь только с разрешения командира корабля?
– Штольц, вы все знаете, но не исполняете. Придется вас наказать.
– Товарищ командир, а вы дочитали эту статью Корабельного устава до конца?
– Что???
– Там на следующей странице говорится: «за исключением случаев, когда это необходимо для скрытия дефектов лица». Вот моя фотография без бороды. Видите эти шрамы? У меня проблемы с девушками. И вообще…
– Вы что, дрались?
Борода у Шуры осталась и в дальнейшем неоднократно привлекала всеобщее внимание, особенно у слабого пола во время заходов в иностранные порты.
Мысли Шуры вернулись на мостик, и он продолжил:
– Там сказано: «за исключением работы в неспецификационных режимах». И кроме «Правил», которые вы читаете, есть еще инструкция по эксплуатации этого котла, где указано, что к таким режимам относится работа при крене корабля более пяти градусов. А сейчас он больше. Таким образом, наша техника ничего не нарушает. Но мы учтем ваше замечание и будем делать все, что сможем.
– Вон! – командир уронил гантель на свою ногу. – Вон!!!
Дежурный офицер Минаков, стоявший в стороне с биноклем на груди, исчез в штурманской рубке. Лейтенант Штольц исполнил приказание беспрекословно и так быстро, что едва не вывалился за борт.
– Офицерскому составу прибыть в кают-компанию! – услышал он, вернувшись в ПЭЖ, голос командира по трансляции.
– Если бы мы были в базе[22], то я бы сказал командиру бригады: или я, или этот лейтенант! А что мне делать здесь и сейчас?
Впрочем, в дальнейшем капитан Михалков, очевидно, запомнив эти случаи, больше не пытался уесть Штольца знанием руководящих документов.
Несмотря на отдельные инциденты, жизнь на корабле в дальнем походе Шуре нравилась. Конечно, вахты на ходу и дежурства на стоянках, прочие повседневные дела вынуждали «крутиться» и практически не оставляли свободного времени. Но по сравнению со службой при стоянке корабля в базе, все это было логично и оправданно. Да и отношение к БЧ-5 со стороны начальства и офицеров «верхних» команд было иным: никакого высокомерия к «маслопупам» и стремления покомандовать по поводу и без. Всем ясно: от БЧ-5 в походе зависит почти все – от обычных бытовых условий до обеспечения самого плавания. И если, не дай бог, случится возгорание или поступление забортной воды, то больше рассчитывать не на кого.
Качка была почти постоянно. К сожалению, ощущение эйфории, которое Шура испытывал в первом курсантском океанском походе, не возвращалось. Но и сейчас он не особенно страдал, а спустя день-два и вовсе адаптировался к ее неудобствам, когда палуба под ногами то кренится, то проваливается, то взлетает. Многих моряков, особенно молодых матросов, укачивало, и в первое время после выхода в море в коридорах и кубриках витал запах этих страданий. От него у Шуры возникала легкая головная боль. Но через какое-то время плавания почти все привыкали, и жизнь входила в норму.
Да и сам корабль, механизмы и системы, после поломок и проблем, которые посыпались сразу после выхода из базы, тоже «втянулись в режим длительного плавания». Конечно, время от времени случалась какая-нибудь неисправность, но с ней успешно справлялись набравшиеся опыта моряки.
Месяц за месяцем проходило плаванье в Индийском океане. В разных местах были определены «банки», удобные для стоянки на якорях, где глубина не превышала десяти-пятнадцати метров. Обычно возле них на горизонте можно было увидеть берег или остров. Большую часть времени «Скорый», экономя топливо, проводил на таких «банках» в обычном распорядке «боевой и политической подготовки», иногда совершая переходы вместе с другими кораблями, которые входили в 8-ю оперативную эскадру[23] ВМФ Советского Союза.
Топлива на «Скором» хватало на три-четыре дня хорошего хода, потом откуда-то появлялся танкер и, двигаясь рядом или сзади, заправлял эсминец, а заодно передавал долгожданную почту для экипажа. Шура регулярно получал письма от мамы и братьев, иногда – от Галки из Песочного, с которой познакомился в отпуске перед плаванием, а еще от Нины из Новосибирска, от школьного друга Петьки Муравина и других друзей. Письма перечитывались много раз, и в большинстве случаев Шура отправлял очередным танкером или иной оказией свои, где красочно живописал романтику океанского похода боевого корабля. Не писать же про сермяжную рутину. Больше получалось описывать визиты в иностранные порты или специфические морские развлечения.