Записки об Александре Штольце. Флот, любовь и ревность
- -
- 100%
- +
Что касается последних, Шура в это время почему-то был занят на дежурстве, на вахте или другими неотложными делами.
Любимыми развлечениями при стоянке корабля на «банке» были рыбная ловля и спуски с аквалангом. Шуре удалось лишь один раз совершить такое увлекательное погружение возле острова Сокотра на входе в Аденский залив. От ощущения свободного парения над красочными кораллами и покачивающимися водорослями и ярких стаек разноцветных рыб снова возникла эйфория! Шура даже забывал, что цель его – найти и собрать красивые кораллы, большие раковины и что-то еще для изготовления экзотических сувениров.
Одну ветку он отломил, но из-под нее медленно выплыла большая темная рыба с белым брюхом и, как показалось Шуре, укоризненно посмотрела на него, а потом, не торопясь, осуждающе покачивая хвостом, удалилась в сторону рощи из темно-зеленых водорослей. Шуре стало стыдно за грубое вторжение и, возможно, разрушение жилища или убежища океанских жителей. По причине этой стыдливости, непонятной для других, желающих погрузиться в подводные кущи, он получил репутацию неумелого и неэффективного сборщика заготовок для экзотических сувениров.
На «Скором», как и на других кораблях Индийской эскадры, изготовление сувениров было поставлено на поток. Бригада из несколько матросов-умельцев обрабатывала хлоркой кораллы и раковины, которые после извлечения на поверхность выглядели уже не так красиво, как у себя в родной стихии. И запах от них исходил еще тот (очевидно, из-за морской живности, обитавшей в них). Но после умелых манипуляций появлялись романтичные экзотические сувениры на прозрачных плексигласовых подставках с надписями об Индийском океане и об эсминце «Скорый». Когда морское «сырье» иссякало, творили другие поделки, из которых наиболее популярным был макет «Скорого» из прозрачного плексигласа.
Наиболее эффектные из них уходили в подарочный фонд замполита корабля, и при каждом подходящем случае торжественно вручались на встречах в иностранных портах и конечно, представителям начальства, что даже стало своего рода ритуалом. Разумеется, и офицеры, и матросы «Скорого» обзаводились подобными сувенирами, разве что без подставок.
Шуру тоже не обделили: он стал обладателем некоторого количества ослепительно белых кораллов и больших розово-коричневых раковин разной формы. Демонстрируя эти трофеи потом родственникам и друзьям, а особенно Галке и другим особам женского пола, он не только красочно описывал, как с риском для жизни охотился за сокровищами, но и уверял, что, если раковину приложить к уху, будет слышен шум волн Индийского океана. Многие уверяли, что действительно его слышат, в том числе и он сам, особенно после коньяка.
Что касается рыбалки, то быстро определилась группа наиболее удачливых и азартных любителей во главе с начальником радиотехнической службы капитаном 3-го ранга Кузьминым, который, как выяснилось, приобрел знания и опыт в предыдущих океанских походах.
Изготовив из прочного шнура и заранее припасенных крючков снасти, два-три офицера, а когда те были заняты, то специально подготовленные матросы, закидывали их с кормы и вытягивали обильный улов. Больше всего было крупных, сантиметров тридцать-сорок, ярких рыб, которых для простоты на «Скором» называли «карасями», и множество других, среди которых особенно ценились тунцы, похожие на рыцарский меч.
Шура не входил в группу элитного рыбного «спецназа». Из-за постоянной занятости он не мог выбрать для рыбалки два-три часа, без чего, как уверяли старшие опытные товарищи, о приобретении хотя бы начальных навыков и мечтать нельзя. Шура мог лишь позволить себе иногда полюбоваться, как рыбаки профессионально, по дрожанию шнура – лески определяли, что улов есть, и не менее профессионально извлекали трепещущихся рыбин. К вечеру на юте собиралась внушительная куча, иногда выше полутора метров. В течение дня корабельные коки и вестовые кают-компании забирали наиболее понравившихся рыбин для приготовления обеда или ужина, а оставшийся улов отправлялся в морозильник и потом разнообразил питание экипажа.
Иногда рыба вдруг исчезала, и снасти вяло замирали. Акулы! Заметив мелькающие в волнах хищные плавники, рыбаки приводили в действие приготовленные на такой случай снасти – трос, с большим стальным крюком на конце. Из камбуза доставали солидный кровоточащий кусок мяса, который насаживали на крючок. Немного терпения – и вот акула, преодолев осторожность, хватает мясо и мечется на крючке! Ее размеры, не менее трех метров, не позволяли даже подтащить добычу к корме. Трос крепили к шлюпочной лебедке и понемногу притягивали к самому борту.
Это был любимый момент капитана 2 ранга Михалкова! Внимательно понаблюдав, как беснуется пойманная хищница, повинная в том, что сорвала рыбалку, он доставал пистолет и стрелял в нее. Попасть было трудно и приходилось перезаряжать. Но вот огромная акула уже висит на тросе лебедки и медленно поворачивается.
Шуре было даже жаль все это видеть, но дальнейшее зрелище, когда акулу разделывали, – тем более не для него!
Из убиенной хищницы извлекали плавники и прочие деликатесные части, которые потом поступали на стол в кают-компанию в особо торжественных случаях. Впрочем, Шуре так и не довелось насладиться знаменитым супом из акульих плавников. Другие части акулы тоже шли в дело, в том числе на сувениры – традиционные ожерелья из клыков акулы и ажурные белоснежные трости из позвонков. Такую трость потом преподнесли командующему эскадрой. Он подарил ее жениху английской принцессы Анны, когда принимал их на «Скором» во время визита в Эфиопский порт Массау.
Бывали и у Шуры Штольца свои маленькие праздники. Он обитал в каюте вместе с Витей Журавлевым, командиром электротехнической группы. Они сдружились и при случае выручали друг друга. На рабочем столе стояла большая фотография красавицы Веры, жены Вити, и большая нарядная кукла, которую в прошлом отпуске Шуре подарила Галка из Песочного: «Чтобы не забывал!». Несмотря на то, что его Галка была кареглазой брюнеткой, а кукла – голубоглазой со светло-золотистыми волосами, Шура звал ее Галкой. Эта каюта уже нравилась ему и казалась очень даже уютной. Уходя в поход, и Шура, и Витя, как и все офицеры «Скорого», прихватили по две-три (а некоторые и больше) бутылки спиртного и время от времени, при удобном случае, что-нибудь «отмечали», стараясь не афишировать веселье.
Однажды вечером, когда Витя Журавлев вернулся после очередного обхода кубриков, он увидел празднично накрытый стол. Нехитрые деликатесы Шура раздобыл у вестовых кают-компании, пообещав им особое внимание, если будут проблемы с водой, кондиционером или электричеством. Он торжественно извлек свою заначку – последнюю из припасенных бутылок грузинского коньяка – и предложил отметить рождение дочки сослуживца. Сообщение об этом по радиосвязи поступило сегодня, часа два назад. Как оказалось, Витя узнал об этом только что, и Шура поразил его этим торжеством, которое они потом неоднократно вспоминали. Они выпили и за его новорожденную дочку, и за его жену Веру, и за Галку из Песочного.
Вспоминали, как в свой первый офицерский отпуск Шура был на их свадьбе в Ленинграде. Приехало много родственников Веры из Грузии, среди которых Шура заприметил нереально красивую юную грузинку. Ему показалось, что и она посматривает на него. Весь вечер они танцевали. У Шуры кружилась голова от ее глаз и прикосновений, ее руки на своем плече, запаха необыкновенных духов. Они говорили о чем-то, и она очаровательно смеялась. Обычно Шура был очень застенчив и никак не мог решиться познакомиться с понравившейся девушкой, не говоря уж о том, чтобы танцевать. А тут на него что-то нашло. После некоторого количества грузинских тостов.
На следующее утро свадьба продолжилась. Однако юной грузинки, очаровавшей Шуру, не было: обеспокоенные родственники срочно отправили ее домой. Шуре сказали, что девушке надо заканчивать школу. И приглашали в гости. А у него остался ее поясок из ажурных латунных звеньев с грузинским орнаментом. Когда они танцевали, он неведомо как оказался в руках Шуры. Витя уверял, что девушка влюбилась и потом несколько раз спрашивала о нем. Очень жаль, что тогда ей было всего семнадцать! Могли бы стать с Витей родственниками!
Но в этом осеннем отпуске Шура быстро забыл о юной грузинской красавице и окунулся в веселье своей песочинской компании. Ее ряды изрядно поредели после того, как, закончив военно-морские училища, разъехались к местам службы ее основные силы – бывшие курсанты: Саша Полетов, Ковальчук, Федотов…
Оставались два-три парня и девчонки, милые и веселые, среди них – главная заводила посиделок и прогулок по уютным аллеям, Наташа Малинина. Там-то и встретил Шура свою Галку, младшую сестру Наташи. Та скромно сидела в углу веранды и почти не принимала участия во всеобщем веселье. Шура сам не понял, чем она его очаровала и чем он сам привлек внимание девочки, которая еще училась в десятом классе. Понемногу они стали проводить время вместе, впрочем, вполне целомудренно. Она как бы играла во влюбленность, а Шура готов был принимать это за любовь… или почти любовь. Казалось, это была игра, но когда у Шуры закончился отпуск, они поцеловались и обещали писать друг другу.
Сейчас, в Индийском океане, Шура был практически уверен, что где-то его ждет юная прекрасная девушка с большими карими глазами и загадочной улыбкой.
Утром они проснулись от звуков тревоги: «Корабль к бою и походу приготовить!» и помчались каждый на свое место: Шура – в первое машинно-котельное отделение, Витя – в кормовую электростанцию. Через час «Скорый» снялся с якорей и, набирая скорость, пошел в сторону Баб-эль-Мандебского пролива, который разделяет Африку и Аравийский полуостров.
Тропические визиты
Что греха таить, Шура признавал, что его нелюбовь к военной службе порой компенсировалась морской романтикой и приключениями, о которых он грезил в детстве. К таким событиям относились визиты в иностранные порты. Каждый такой визит был как награда за предшествовавшую рутину длительного плавания по пологим волнам океана или сквозь шторм и утомительную качку. Как-то Шура услышал от одного из своих многоопытных коллег, что из каждых десяти военных моряков в лучшем случае два-три реально ходят в море на боевых кораблях. А из тех, кто все же «морячит», может быть, только каждый пятый или даже десятый бывал в иностранных портах.
Главным событием во время девятимесячного плавания «Скорого» был официальный визит в Эфиопию, в порт Массауа. Еще при подготовке корабля к этому походу на борт доставили красивые сервизы, запасы дорогого алкоголя и деликатесов. Мичмана Хоменко, подчиненного Шуры – старшину котельной команды, и еще двух его коллег обучали искусству барменов в лучшем камчатском ресторане. Их отобрали по внешним данным: крепких, высоких, уверенных в себе.
Визит был приурочен к празднику военно-морского флота Эфиопии. Туда пригласили военные корабли, бороздившие Индийский океан. Император Хайле Селассие вручал дипломы и погоны выпускникам морской академии, устраивал большой прием для адмиралов, командиров гостивших кораблей и для дипломатов. Визит продолжался пять дней. Каждый день приемы на разных кораблях.
Пришли гости из США (огромный корабль управления силами), Англии, Франции, Индии (старый крейсер), Саудовской Аравии и другие. Все корабли, кроме индийского крейсера, были новыми, и «Скорый» казался ветераном рядом с ними. Однако, когда корабли вышли в море для совместных маневров под командованием императора (фактически руководил не он, а его адмирал), советский эсминец оказался на высоте.
По завершении маневров была дана команда идти в базу. Оказалось, что есть традиция, кто быстрее дойдет! «Скорый» прибыл первым, развив скорость тридцать пять узлов[24]. Он обогнал суперсовременные корабли англичан, арабов и французов почти на час, чем привел их в изумление и вызвал интерес. Шура подумал, что это его личное достижение – результат всех его усилий по содержанию техники и ее обслуживанию. Однако благодарность в приказе командующего эскадрой советских кораблей получил капитан-лейтенант Кравец.
На следующий день тот вызвал Шуру и представил его двум офицерам с французского корвета:
– Это второй механик, мой заместитель. Он покажет Вам главные машины. – Кравец говорил на английском, но Шура, который в школе и училище учил немецкий, а английский пытался учить сам, понял суть. Кравец строго соблюдал субординацию: прибывшие офицеры представились как второй и третий механики – Кравцу не по рангу, а для Шуры – как раз. Французы носили ослепительно белую форму, и, когда Шура предложил им спуститься в машинно-котельное отделение, замешкались, с опаской вглядываясь в полумрак, откуда шел горячий воздух с мазутно-масляным запахом. Перчатки они на всякий случай сняли.
– Вахтенный у регулятора горения главного котла номер два, старший матрос Жидкин! – представился коренастый моряк сквозь гул пламени в топке котла и шум работающих насосов, не отрывая рук от колеса регулятора. У него были плутовские, слегка вытаращенные голубые глаза, на лице с крупными чертами, под рыжевато-русыми волосами, слегка вьющимися из-под застиранной голубой кепки.
Он очень старался произвести впечатление бравого русского моряка-кочегара, как об этом его просил Шура на инструктаже перед вахтой, если явятся посторонние визитеры. В мимолетном взгляде Жидкина на иностранных офицеров, в их великолепной форме, была видна едва скрываемая ирония. Французы шарахнулись, а уходя, неоднократно оглядывались, как показалось Шуре, с восхищением.
Все было выдраено и блестело, медные трубки и краны сверкали. Проходя по помещению, французы пытались расспросить Шуру о чудесной русской технике и правда ли, что все это работает уже больше четверти века. Шура быстро сообразил, что его английский не позволяет вести светские беседы. Да и опасался, как бы не сболтнуть чего лишнего. Он показал любопытным французам жестами, что здесь очень шумно и лучше продолжить разговор наверху. Когда поднялись по крутому трапу на палубу, Шура поторопился спровадить их к Кравцу. По пути гости восхищались, как понял Шура, тем, что не нашли ни пятнышка на своих мундирах.
Кравец сказал Шуре, что если французы побывали на «Скором», то полагается нанести им ответный визит, иначе подумают, что русские далеки от цивилизации или чего-то боятся. Шура и обрадовался, и насторожился. Похоже, Кравец собрался на французский корабль, а его, как обычно, оставит за себя. А так хочется побывать на иностранном корабле! Шура умоляюще посмотрел на начальника и сообщил, что всегда мечтал о визите на французский корвет. Тот вдруг согласился и сказал, чтобы он подобрал человек пять из старшин понадежнее. Перед сходом с корабля, как принято в иностранном порту, у трапа их напутствовали особист и замполит.
Вахтенный офицер французского корабля, увидев такую делегацию и поняв, что русские хотят посмотреть его корабль, попросил подождать у трапа и начал кому-то звонить.
Появились сопровождающие: офицер с фотоаппаратом, как потом выяснилось, корабельный врач, и молодой матрос родом из Польши. На борту не нашлось никого знающего русский, и они решили, что польский тоже сойдет.
– Польску мову вразуми? – спросил матрос в белом берете с забавным красным помпоном сверху.
– Вразуми, вразуми! – радостно ответил Кравец. Его теща была родом из Варшавы и любила иногда сказать что-нибудь по-польски. Особенно Шуре нравилась ее любимая поговорка: «Обещанки – цацанки, дурному – радость!». Точного перевода он не знал, но было забавно.
Гостей провели по верхней палубе, заглянули в каюты старшин. Русские старшины обалдели от комфорта, но Шура объяснил, что французские матросы не срочники, они служат не по призыву, а по контракту, как наши мичманы. Побывали в машинном отделении, где Шура почти рефлекторно приподнял паелы[25] и заглянул в трюм, на днище под машинами. Это была его постоянная головная боль – то там, то тут появлялись протечки. Хорошо если это была вода, а случалось и масло. Чтобы трюм был чистый и сухой, требовалось постоянно за этим следить. У французов трюм был такой. И тут Шура увидел в трюме две пары блеснувших белками глаз. Негры! Вот в чем секрет чистоты! Как выяснилось, с разрешения командира корабля, матросы-механики нанимают в Джибути, где у французов своя база, трех-четырех африканцев. Им отдают двухместную каюту и всю черную работу.
«Колонизаторами были, колонизаторами и остались», – подумал Шура. Позже ему пришла в голову мысль, что в принципе жизнь и работа наших матросов мало чем отличаются от этих негров. Хотя здесь каюта на четверых, что, пожалуй, лучше, чем кубрик на сорок человек у наших.
Поднялись на палубу. Офицер-медик, который постоянно фотографировал русских визитеров, сказал, что старшины корвета приглашают гостей в свою кают-компанию. На входе их встретили жизнерадостные французские моряки. Кравец остановил Шуру.
– Это может быть провокация! – поделился он своим опытом. – Если мы присоединимся к ним, то они скажут, что советские офицеры – не настоящие офицеры, а что-то вроде французских старшин!
Шура уже заметил, что здесь при показной демократичности действует очень жесткая субординация. Он видел, как офицер сел на банку у трапа, а сидевший там до этого матрос тут же вскочил, отдал честь и отошел в сторону!
К Кравцу и Шуре, которые стояли на шкафуте[26] в ожидании, когда закончится прием у старшин, подошел французский офицер и сказал, что командир корабля приглашает их в кают-компанию. Шура не был готов к такому повороту. Для таких случаев на «Скором» офицеры надевали свою парадную форму – белые брюки и черные тужурки с золотыми погонами. Это выглядело старомодно по сравнению с формой офицеров иностранных кораблей, но красиво и женщинам нравилось. А сейчас они были одеты в повседневные черные брюки и кремовые рубашки с коротким рукавом и белыми полотняными погонами. Это не очень подходит для тропиков и тем более для визита в кают-компанию французского корвета! Однако Кравца это, похоже, не смущало. Он сначала поблагодарил и вежливо отказался, а после повторного приглашения сказал Шуре, что придется пойти.
В кают-компании царило веселье. На столе, покрытом белоснежной скатертью, – цветы, закуски, красивая посуда, на полукруглой выпуклой переборке – бар, заставленный бутылками. Один из вестовых, одетый как бармен, важно перемещался вокруг стола с бутылками в руках – шампанского и коньяка – и подливал то одному, то другому.
Шура увидел за столом французского посла в Эфиопии и его жену, молодящуюся даму лет под сорок. Накануне вечером на «Скором» был прием, и они тоже прибыли. Жена посла запомнилась экстравагантным поведением и тем, что к концу приема была так пьяна, что с трудом смогла идти и, спускаясь по трапу при поддержке невозмутимого мужа, пыталась вернуться назад, чтобы продолжить банкет.
Здесь было официальное мероприятие: командир корабля принимал посла своей страны. Все были одеты строго и нарядно, как полагается для приема. Шура смутился и покраснел, представив, насколько контрастно они выглядят по сравнению с великолепной публикой. Хотелось убежать от неизбежных насмешек, но было поздно! Все радостно приветствовали их, поднимая бокалы. Он всегда очень болезненно воспринимал любую иронию в свой адрес, но сейчас ничего такого не было – скорее любопытство. Командир корабля встал, поприветствовал русских визитеров и пригласил их за стол.
– O! Red beard, come to me! – жена посла энергично двинула кормой и освободила место рядом собой, завлекая обеими руками лейтенанта Штольца.
«Красная борода, иди ко мне!» – перевел Шура и смутился еще больше. Кравец, жизнерадостно улыбаясь, подтолкнул его – иди, неудобно отказываться!
Они расположились за столом. Кто-то из французов предложил тост за русских моряков. Бармен налил коньяк.
Жена посла была уже прилично навеселе и, повернувшись к Шуре, рассказывала, мешая английские, немецкие и французские слова, о том, что они с мужем несколько лет провели в Москве, где им все понравилось. Она даже знает несколько русских слов! И, весело улыбнувшись, она заговорила матом! Шура замер. Она соображает, что это значит? Кажется, вполне и откровенно забавляется реакцией молодого русского лейтенанта.
– Я это правильно говорю? – проворковала она, прижимаясь к Шуре.
– Правильно, правильно! – Шура попытался отстраниться, но веселая француженка взяла его руку и медленно переместила ее на свою талию. Одета она была вполне подходяще для ее манеры поведения: короткая белая кофточка с открытыми плечами заканчивалась сразу под грудью. Далее было обнаженное, загорелое тело и где-то внизу начиналась юбка. Дама прижимала ладонь Шуры к себе так, что он практически обнимал ее! Прохлада бархатистой кожи, приятная упругость округлостей женского тела… Шура чувствовал, что цвет его лица приближается к цвету его бороды.
А офицер-медик щелкал и щелкал фотоаппаратом! Француженка откровенно балдела и что-то тихо мурлыкала по-французски. Шура затравленно посмотрел на посла, сидевшего напротив. Тот, не обращая внимания на жену, размеренно беседовал с командиром корабля. У парня кружилась голова, но не от выпивки, а от ощущения нереальности происходящего: он, Шура Штольц из маленького дальневосточного горного поселка, лейтенант советского флота, пьет коньяк на приеме в кают-компании французского корвета! Да еще и обнимает жену французского посла на его глазах!
Кравец же рассказывал о «Скором». «Строго по «легенде шпарит»!» – подумал Шура. Советские моряки, молчащие, как партизаны, на вопросы в иностранных портах об их службе и корабле, вряд ли сформировали бы позитивный облик Страны Советов. Понимая это и опасаясь, как бы кто-то не сболтнул лишнего, разработали «легенду», которая несколько искажала факты, но выглядела правдоподобною. Перед сходом на берег в иностранном порту особист или замполит выборочно проверяли готовность моряков к встрече с потенциальным противником.
– Если хотите, я мог бы послать вам фотографии, – любезно предложил медик. – Дайте ваш адрес.
– Конечно, хотим! – радостно подтвердил Кравец и сообщил адрес: «Советский Союз, город Владивосток, эсминец «Скорый», старшему механику», – строго по «легенде»! Не сообщать же им номер воинской части! Да и про фактическое место базирования – Петропавловск-Камчатский тоже не велено говорить.
Позже, через год-полтора Шура услышал от знакомого особиста, что фотографии действительно пришли, точно по этому адресу. Их получили в особом отделе Тихоокеанского флота и очень веселились, потом навели справки и отправили в архив.
Шура предпринял еще одну попытку убрать руку с талии француженки, но она лишь продвинула ее еще дальше и погладила пальцами Шуры свой пупок.
– Нравится? Так хорошо? – по-русски с сильным акцентом, кокетливо поинтересовалась она и отпустила руку Шуры, услышав от него сдавленное «йес, оф кос!» – Шура предполагал, что это значит, «да, конечно» по-английски. Сам он опасался силой высвобождать руку, понимая, что будет выглядеть комично. А так похоже на милую шутку во французском стиле.
– Нам пора уходить. Служба, – Кравец встал и поднял бокал с коньяком. – У меня тост: за французских моряков, их командира, посла Франции и его жену!
Шура, освободившись из женского плена, понемногу приходил в себя и пытался беседовать с соседом справа, молодым французским офицером. В голове слегка шумело. Прислушиваясь к общему фону разговоров за столом, Шура не чувствовал негатива, а скорее, доброжелательное внимание к каждому слову русских моряков. После очередного глотка у него повышались лингвистические способности, складывалось понимание, да и его, как будто, вполне понимали. И тут уже надо уходить, чего совсем не хотелось.
Выбравшись из кают-компании, где продолжалось застолье, Шура пошел искать своих моряков. Едва открыв дверь в старшинскую кают-компанию, он увидел, что его моряки тоже «приняли», но старательно «держат форму». Новые друзья не хотели расставаться даже после того, как по предложению старшины первой статьи Вареникова выпили «на посошок». От следующего тоста, «стремянного», все же воздержались. Вероятно, под впечатлением от устрашающего вида лейтенанта Штольца, который старался меньше говорить, опасаясь за свой язык.
Кравец ждал у трапа. Увидев компанию подвыпивших старшин, ожидавших взбучку, он развеселился, приказал сойти на берег и построиться – в колонну по два. Пять человек. Шура, сходя по трапу, привычно приложил руку к козырьку фуражки – отдал честь флагу, который развевался на корме. Французскому.
Хорошее настроение быстро уходило. Кравец сказал, что, вернувшись на «Скорый», надо будет подробно рассказать особисту и замполиту все, что с ними было на французском корабле. Шура представил, как это будет, и почувствовал себя практически изменником Родины. Хорошо, если язык не будет заплетаться! Какой позор! К тому же он допустил коллективную пьянку подчиненных! Он почувствовал холодный пот и мрачно командовал строем своих старшин.