Бог тебе судья

И ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Легкую рассеянность Жанны я заметил еще в начале года, но списывал на занятость, стресс и прочее. Но когда она стала забывать надеть пальто и сапоги, выходя из дома в одном платье, и потом возвращалась в слезах, я всерьез обеспокоился. Это ведь ненормально?

Мы обратились к врачу. Несколько недель Жанна проходила обследование. Я ходил на каждую беседу с лечащим врачом‑психиатром. Он успокаивал нас, говорил, что страшные вещи в психиатрии начинаются не так и текут не так остро, скорее всего, у Жанны просто невроз или что‑то вроде этого. Но и меня, и Жанну беспокоили все более яркие проявления ее болезни: она просыпалась ночью от кошмаров, и не всегда мне удавалось ее быстро успокоить. Она бредила во сне и еще очень долго после пробуждения тряслась у меня в объятиях, бормоча что‑то бессвязное. Она стала все чаще спотыкаться в речи, путала события и даты, не могла сконцентрироваться и постоянно плакала.

Если взять отдельный день, то ее проблемы не были такими уж явными и обременяющими. Ну забыла кое‑что, ну перепутала. Ну стала заикаться, теряя мысль по дороге и переключаясь на другую… С кем не бывает? Но есть страшная вещь: время. Оно склеивает мелкие лоскуты в целостное полотно, игнорировать которое можно только до поры до времени. Не заметить его не получится – оно уже укутало тебя со всех сторон, да так плотно, что не видно света. Регулярно повторяющиеся вещи, сами по себе ничего не значащие, создают страшную картину в целом. С течением времени стало ясно: это невыносимо. У нас не было секса, мы не говорили про ребенка, не строили планов. Полина Морозова вплотную занялась галерей в Париже, поддерживая подругу, но все понимали – Жанне нужно снова в строй, иначе бизнес придется продавать Полине, ведь она не может вечно управлять обеими галереями, получая доход только в своей части.

Я как будто погрузился в сюрреалистический сон, где моя светлая, нежная жена стала испуганным зверьком, которого заперли в собственном теле и не дают ни еды, ни воды. У нее совершенно пропали аппетит, интерес к жизни и к домашним делам. Она лежала в постели, плакала и боялась. Изредка у нее случались хорошие дни, когда она включала компьютер и работала, но это была уже не та Жанна. В ней не было радости и азарта, с которыми она раньше занималась своим делом. Полина держала оборону и работала за двоих. Я разговаривал с ней и видел, что она действительно бескорыстно помогает, но и ее силы на исходе, бесконечно перемещаться между тремя городами – Москва – Лондон – Париж – она не сможет.

Тучи сгущались, Жанну все сильнее утягивало в водоворот болезни, я как мог старался держать ее на плаву. Говорил ей ласковые вещи, устранял последствия ее рассеянности и забывчивости, прикрывал перед родными и старался окружить заботой и любовью сильнее, чем когда‑либо. Но меня все меньше тянуло домой. Я боялся застать там Жанну окончательно обезумевшей. И все же я наделся на лучшее, верил, что это какая‑то временная беда, которую мы вылечим и переживем.

Но все рухнуло в тот момент, когда Жанне поставили окончательный диагноз. Для меня он оказался фатальным: schizophrenia.

* * *

Денис Альбертович Елизаров и вправду выглядел устрашающе. На вид ему было под пятьдесят лет, огромное тело – взглядом не объять, голова совсем лысая, если не считать несколько зализанных набок волосин. Лоб покрыт испариной, крупными каплями. За версту разит алкоголем. Дверь он нам открыл в домашних штанах с вытянутыми коленями и в футболке с желтыми разводами.

– Денис Альбертович? – спросил Рождественский. – Меня зовут Сергей Юрьевич Рождественский, а это мой помощник Виктор Черемушкин, он вам звонил и назначил эту встречу.

– Здравствуйте, – устало ответил Елизаров и протянул пухлую влажную ладонь поочередно каждому. – Входите. Прошу прощения за беспорядок и за то, что не согласился встретиться где‑либо еще, как видите, я не в состоянии выходить в люди.

– Ничего страшного, благодарю, что согласились с нами побеседовать.

– Ну чего вы стоите, входите же.

Мы вошли вслед за хромающим хозяином. Денис Альбертович велел не снимать обувь и пройти прямо в ботинках на кухню. Квартира была в удручающем состоянии. На первом этаже всегда отдает сыростью и запахами из подъезда. Везет, если в доме нет мусоропровода, тогда помойкой не пахнет. Но этот дом был десятиэтажным и помойкой воняло. А еще воняло застарелым потом, нестираными вещами и чем‑то кислым, рвотой, что ли?.. Всюду горел свет, шторы были задернуты.

Это была однокомнатная квартира, захламленная донельзя. Каждый сантиметр на стенах использовался – картины, какие‑то африканские маски, кронштейны, на которые крепилась техника или полочки под вещи, были еще и мягкие полки, которые свисали с потолка, набитые тюбиками и пакетиками, игрушками и свернутыми в трубочку книгами в мягких обложках. Под потолком змеей на всю площадь коридора и комнаты тянулась полка, на которой стройным рядом стояли книги, покрытые пылью. Пол был устлан коврами внахлест, и песком поскрипывало при каждом шаге. Кухня, куда провел нас хозяин квартиры, поражала своими габаритами – огромная! Метров двадцать, не меньше. Здесь стоял огромный стол, вдоль стены – холодильник, кухонная стенка и плита. Вторая зона в кухне была спальной – большой диван. Судя по всему, именно в этом пространстве Елизаров и обитал – вокруг дивана валялись пустые бутылки из‑под водки, коробки из‑под жареной курицы и гамбургеров, кучи смятых салфеток и доверху набитая пепельница размером с приличный тазик. В этом помещении пахло бомжами – запахом немытого тела, мокрыми бычками и кислятиной.

– Я уже извинился за беспорядок, – сказал Елизаров, проследив за моим взглядом.

– Мы можем вам помочь с уборкой, – предложил я. – У вас, наверное, нет сил убрать все это? Мешок найдется?

– Зачем? Мне все равно.

– Я хочу вам помочь. Мне не сложно.

Честно говоря, я с трудом представлял себе, как возьму в руки все эти объедки, но помочь следовало. Этот человек потерял всю свою семью. А мы – защитники человека, который, возможно, виновен в их гибели. Елизаров в принципе мог с нами не разговаривать, но он согласился. Чем‑то нужно отплатить. Мы договорились с Рождественским, что я проявлю максимум заботы, чтобы не тратиться на умасливание. Обычно родственники жертв требуют денег с адвокатов за разговоры, но это дело и так было pro bono, на расходы не было совсем.

Хотя Рождественский не разорился бы от тысячи рублей! Но у него какая‑то странная система расчета доходов и расходов, он ведет идеальную бухгалтерию, и если в деле нет денег на какие‑то расходы, то он никогда не возьмет деньги из доходов по другим делам. Может, оно и правильно. Хотя я так не считаю. Но у меня и нет столько недвижимости и денег, видимо, Рождественский все же прав, раз ему удалось столько заработать и скопить. Надо будет поспрашивать его про управление своими финансами…

Ну да черт с ним. Уборка действительно поможет сильнее. Если вы впали в депрессию или вам кажется, что все вокруг рушится, – уберитесь, выбросьте старые вещи, которые видите впервые или давно ими не пользовались. Это помогает, по себе знаю.

Елизаров нехотя выдал мне огромный мусорный мешок и разрешил выбросить все, что мне захочется, только из этого помещения, не из комнаты. Там трогать ничего нельзя. Я собрал сначала весь мусор – пустые коробки и бутылки (сплошь из‑под водки), тонну салфеток. Пока Елизаров с помощью Сергея Юрьевича готовил кофе, он умудрился накидать вокруг себя еще три кучки мокрых от пота салфеток, которые также отправились в пакет. Я довольно быстро все собрал и вынес мешок на помойку. К моему возвращению в кухне уже были раздвинуты шторы, и на подоконнике обнаружился стройный ряд бутылок, в которые доверху были натыканы бычки и присохшие салфетки. Наполнился еще один мешок.

Я изрядно умаялся выскребать из‑под дивана комочки салфеток и бычки, куски подсохших куриных ножек и подгнивающие салатные листья из неаккуратно съеденных гамбургеров. Но когда я закончил (третий мешок также доверху был наполнен и отправлен на помойку), в кухне стало свободно и светло. И дышалось легче. Тут, конечно, сделать бы влажную уборку и даже можно жить. Ремонт был сделан, судя по чистым обоям, совсем недавно, а под ковром обнаружился вполне приличный паркет.

– В такую жару стоит убрать ковры, – посоветовал я. – Из‑за них вам жарче и кажется, что пыльно. Хотя не кажется, тут действительно пыльно.

– Спасибо вам за заботу, – ответил Елизаров и благодарно улыбнулся. – Возможно, я вдохновлюсь, протру полы и выброшу ковры… Это моя жена любила ковры, а мне всегда больше нравились голые полы. Вы о чем поговорить хотели?

– Я ознакомился с материалами уголовного дела, – сказал Рождественский, – и обнаружил странную вещь. Вы рассказали о своей семье, а потом сослались на пятьдесят первую статью Конституции, которая позволяет вам не свидетельствовать против себя и своих близких, и отказались отвечать на вопросы следствия.

– Все так, – согласился Елизаров и сделал глоток кофе.

– Прежде чем мы приступим к нашим вопросам, я хотел бы выразить вам наши соболезнования.

– Спасибо.

– Также я хотел бы сказать вам, что все мои вопросы будут заданы для того, чтобы прояснить ситуацию, и я не скрываю, что работаю в интересах Роберта Смирнова, подозреваемого в убийстве вашей жены и ваших детей. Вы согласны поговорить со мной?

– Да.

– Благодарю вас, я буду использовать диктофон только для того, чтобы не упустить ваших слов. В материалы дела это не пойдет. Приступим?

– Да.

– Какие отношения у вас были с женой?

Елизаров прикрыл глаза и проговорил:

– Мне сложно отвечать на вопросы о моей семье. Я не думал, что это будет сложно. Если позволите, я с закрытыми глазами просто расскажу вам все, что считаю нужным, а вы спросите потом, если я что‑то упустил. Хорошо?

– Да, если вам так проще, давайте.

Конечно, Елизаров рассказал все то, что он считал важным. Для нас это было не столь важно, но позволило немного понять эту семью. Да, порой семьи выглядят более счастливыми, чем есть на самом деле. А иногда бывает и по‑другому.

* * *

Свобода – девиз семейного счастья Елизаровых. Сам Денис Альбертович воспитывался в ортодоксальной патриархальной семье, где отец был главой всему. Инженер на атомной станции, он требовал уставной дисциплины от всех домочадцев. Под полным тоталитарным контролем воспитывались двое детей – Денис, старший, и его сестра Лариса, уехавшая в Израиль, едва ей исполнилось восемнадцать лет.

С самого детства у Дениса был нарушен обмен веществ, и он всегда был толще всех своих сверстников. Это заложило глубокий комплекс у парнишки, поэтому в институте он был одинок и обделен женским вниманием. Дома он был окружен заботой и лаской матери и строгим контролем отца за успеваемостью. Именно поэтому Денис Елизаров с отличием закончил тот же инженерный факультет, что и его отец, и устроился на ту же атомную станцию, в подмастерье к отцу. Поскольку личная жизнь у молодого Елизарова отсутствовала полностью, он с головой погрузился в работу, чем радовал родителя.

Когда отец умер, лучшей кандидатуры на его должность, чем его сын, руководство станции не нашло, и Денис Альбертович стал главным инженером атомной станции в двадцать пять лет.

И сразу же женился. Елизавета, невеста Дениса, карьеристкой вовсе не была. Она эпатировала весь офис станции своими фиолетовыми волосами, откровенными нарядами и длинными ногтями. Иногда она устраивала иностранные дни и общалась с коллегами только на английском или французском языках, и только Денис ее понимал, поскольку по требованию отца выучил и английский, и французский, и немецкий языки. Собственно, это помогло ему не только в работе, но и в личной жизни. Лизу никто не понимал, а Дениса она притягивала. Своей свободой, своим желанием быть не такой, как все. Она любила жизнь и эпатировала публику, чтобы никто не сомневался, что у нее не все дома. Денис был без ума от нее. Лиза обратила на него внимание, когда он переехал в кабинет отца, и практически сразу у них случилось все – и первое свидание, и первый секс (на самом деле первый в жизни Дениса!), и беременность. Было принято решение рожать ребенка в своей квартире в браке. Ипотека, регистрация брака, роды…

С момента, когда Денис стал женатым человеком, его карьера пошла резко вверх. Он стал зарабатывать больше, дома его ждали полная свобода и независимость от стереотипов. Лизу устраивало не только объемное тело мужа, но и его стремление стать не таким, как все. Они вместе делали татуировки, экспериментировали в постели, покупали разные вещи, путешествовали в экзотические страны. Мама Дениса, став вдовой, ушла в монастырь, переписав свое имущество на сына, и попросила ее больше не беспокоить. Денис смирился. Да, поначалу он очень хотел, чтобы у его ребенка была бабушка, но родители Лизы окружили молодого человечка такой заботой и любовью, что в новоиспеченной монашке никто не нуждался. А она не нуждалась ни в ком. Денис не знает, жива ли мать, он не навещал ее уже много лет.

Потом случился второй ребенок и новый виток карьеры и свободы – чета Елизаровых путешествовала вдвоем, оставив детей на попечение пенсионеров‑родителей Лизы, которые вовсе не были против. Свобода окрыляла, вдохновляла и раскрепощала. Их квартира стала тесной, захламленной, в ней появилось много всяких вещей, которые были совсем не нужны, но раз привезены и поставлены на место, значит, должны стоять там.

Домохозяйкой Лиза была никудышной. Уюта и тепла в их доме не было, еда была из ресторана или фастфуд, даже детям. Начались проблемы с желудками, пищеварением, лишний вес. Лиза, и без того крупная, начала стремительно округляться. Денис заплыл жиром до того, что ему стало тяжело носить свое тело. Нужно было что‑то менять, но ведь свобода позволяет все, даже быть толстым и неповоротливым.

Денис предложил жене пересмотреть их девиз по жизни и взять себя в руки. Грустно осмотрев свое жилище и свои тела, они отправились к семейному диетологу и сели на диету. Но не выдержали и двух месяцев, хотя результаты шокировали даже врача – они стремительно теряли вес даже после того, как ушла вода. У них был потрясающий метаболизм, о котором мечтают все люди с лишним весом. Но чета Елизаровых успокоила себя тем, что они любят друг друга и такими, и снова стали есть бессистемно и не считая калорий. Вес, болячки, хандра – вернулись.

– И в один момент мне все надоело, – признал Денис. – Вот просто все. Мне надоело быть толстым. Надоело смотреть, как мои дети жрут еду словно свиньи. Надоело жить в грязи. Надоело чувствовать себя плохо. Хотелось другой свободы – от грязи, лишнего веса, вседозволенности. Захотелось просто жить обычной жизнью.

И это стало камнем преткновения в семье. Каждый теперь воспринимал свободу по‑своему. Лизе хотелось экспериментов в постели с другими мужчинами и женщинами, а Денис сгорал от стыда. Ей хотелось больше приключений, а Денису – квартиру посвободнее. Дети любили мать, потому что с ней было все можно, а Денис хотел, чтобы они учили языки с раннего возраста, потому что это действительно важно в жизни. Он давно бросил работу на атомной станции и перешел в немецкий концерн по производству технологического оборудования, и зарабатывал еще больше.

– Я предложил Лизе вернуться на работу. Все же работать – это быть в обществе, заниматься полезным делом… И как‑то держит в узде, что ли?.. Но она не соглашалась. С финансами все было неплохо, но если бы мы оба работали, скопить на квартиру побольше получилось бы меньше чем за год. От мамы досталась квартира, она просто переписала ее на меня перед уходом в монастырь, но мы ее не продавали и не переезжали в нее. Лиза не хотела. Она не хотела квартиру больше, она загорелась идеей сделать из нашей квартиры шурбал – жилище ацтеков, но не простых, а ацтеков‑каннибалов. Ее привлекала их культура…

– Как вы сказали? – впервые задал вопрос Рождественский.

– Да, Лиза увлеклась этим течением. Без меня, мне было неинтересно, да и некогда. Она ездила на их собрания и встречи, слушала про эту народность, их культуру и жизненные устои. Они вдохновляли Лизу. Она даже заточила зубы себе и детям. Мы тогда сильно поругались, потому что я был против. Но Лизу нельзя было переубедить. Хотя это шло вразрез с философией свободы, дети ведь не могли адекватно выбирать, надо им это или нет. Они ведь еще маленькие.

– А в этом обществе не совершали противозаконных действий?

– Нет, если вы думаете, что они загрызали людей, то нет. Никакого человеческого мяса в пищу они не принимали.

– Как вы можете быть уверены в этом?

– Потому что ацтеки‑каннибалы – народ непростой. Чтобы стать каннибалом, нужно быть не младше восьмидесяти лет и иметь определенные достижения, которых в нашем мире добиться нельзя. Например, есть мясо людей можно только тем ацтекам, которые участвовали в охоте на кита, успешной охоте, которая закончилась тем, что тушей кита питались бы многие люди долгое время. Там весь смысл направлен на то, чтобы быть максимально полезным обществу, тогда их Карасара, богиня, позволяет есть мясо себе подобных. В общем, к каннибализму это общество имеет весьма опосредованное отношение. Разве что в названии.

– Это секта?

– Нет, – отмахнулся Денис, – скорее, клуб по интересам. Они читают рукописи, книги, смотрят фильмы и рассматривают картины тех времен.

– Вы считали, что ваша жена перегибает палку? Что ей требовалась помощь? – задал вопрос Сергей Юрьевич.

– В каких‑то моментах, конечно, она перегибала. Но нам удавалось договориться. После того инцидента с зубами детей мы договорились, что подобные вещи будем решать только вместе, и она согласилась.

– У вас были конфликты?

– В последнее время – да.

– На почве чего?

– Ацтеки‑каннибалы стали очень навязчивыми. Не само общество, а некоторые представители. Обычные члены их клуба. Они стали подолгу сидеть в гостях, начали давать советы, как нам жить. Меня это раздражало. Лиза их слушала. Это сильно напрягало.

Денис прикладывался к бутылке через каждые пять‑десять минут. Причем делал внушительные глотки. Опьянение начало его подкашивать, и он стал говорить короткими, отрывистыми фразами. С каждым глотком он потел сильнее, и пространство вокруг нас обросло салфетками.

Для меня было немного странно, что Денис не выглядит безутешным отцом, потерявшим двоих детей. И убитым горем вдовцом он не выглядел. С другой стороны, каждый человек переживает горе по‑своему, и, если в этот самый час, что мы сидим с ним, он не рвет на себе волосы, это не значит, что ему не больно.

Рождественский что‑то быстро записывал себе в блокнот, не переставая кивать на каждое отрывистое слово Елизарова. Мне было жарко, несмотря на открытое окно, удушливый запах пота вперемежку с алкоголем делал свое дело. Я ослабил узел галстука и скинул ботинки, чтобы дать ногам подышать.

Рождественский же сидел полностью упакованный и даже не покраснел.

– Как вы относитесь к обвиняемому?

– Вы имеете в виду этого чокнутого художника?

– Да.

– Мне на него глубоко похер. У меня случилось горе, но не он в этом виноват. Не знаю, где там глаза у следачки, но вы сами‑то его видели? Хиляк! Он бы не справился с моей Лизой… Она бы порвала его как мышь.

– Простите, что скажу это…

– Я знаю про сонную артерию, – кивнул Денис. – Я все знаю. Но Лиза бы никогда не подпустила к себе постороннего человека.

– То есть вы думаете, что это сделал кто‑то из ранее знакомых ей людей?

– Я сказал об этом следователю. Я думаю, ей стоит более внимательно присмотреться к тем людям, с которыми Лиза проводила большую часть времени. Ацтеки‑каннибалы, как общество, безобидные. Ну верят люди во что‑то. Ну восхищаются устоями и культурой… Что в этом такого? Но вот больных хватает везде. И я думаю, что искать следовало бы среди них. Но следачка уверена, что эта мышь серая и убила мою семью. Мне глубоко похер что она там себе думает, пусть это все решает суд. Я не судья. Бог им всем судья. Простите, наш разговор окончен, мне надо прилечь…

* * *

Если Роберт Смирнов и способен на убийство, то разве что мухи. Маленький, тщедушный, тощий как трость, сухой старичок сорока восьми лет. Нет, я знаю, что большинство мужчин в сорок восемь лет бодры и полны сил. Но этот человек, казалось, умирал.

Абсолютно потухший взгляд, никакого стремления к жизни, никакой воли. Кого может убить это само по себе убитое существо? Муху, да и только.

Рождественский знакомился с новыми материалами дела, а я сидел напротив Роберта и смотрел ему в глаза. Смирнов спал с открытыми глазами, не может человек так прямо смотреть, даже не моргая. Абсолютно отсутствующий взгляд, пустые глаза без каких‑либо эмоций.

– Вы понимаете, в чем вас обвиняют? – спросил я в который раз.

Смирнов не реагировал. Я достал из портфеля снимок его картины и положил на стол. Он медленно опустил взгляд на снимок и снова уставился мне в глаза.

– Это ваша работа?

Никакой реакции.

Я взял снимок и сделал вид, что внимательно его изучаю. На самом деле дома я несколько часов провел в Интернете, пытаясь установить жанр, в котором работает Смирнов. Помогла мне Жанна – она сказала, что магический реализм сейчас очень моден и в ее экспозиции есть несколько полотен, но сейчас все они на выставке у Полины и у нее нет даже снимков. Такие работы не фотографируются и не выставляются для онлайн‑продаж, только офлайн или через аукцион.

– У нас очень требовательный автор, – объяснила Жанна. – У него слишком много заморочек. Он запрещает распространение копий даже в целях рекламы и продажи. Но это не помеха, работы идут с молотка практически все, редко когда на его картину один покупатель.

Я попросил Жанну рассказать мне что‑нибудь, чем можно зацепить художника.

– Если бы вы писали картину для продажи, – начал я заготовленную фишку, – то вам пришлось бы написать к ней объяснение. Ничего не понятно, хотя магический реализм вызывает ассоциации и принятие у любого человека, ведь каждый видит свои страхи в этих сюжетах. Ну вот хотя бы взять каждую деталь в отдельности. Я не думаю, что вы, как автор картины, задумывали целостный сюжет, скорее всего, это мозаика – все взаимосвязано, но у каждого элемента своя история. Что мы видим? Один круг в половину полотна, второй ровно такой же. Темно‑бордовые на черном фоне. В центре алая точка. Что это может значить? Закос под Малевича? Мне кажется, вы сделали вещь, но сами еще не решили, что ею скажете. Поэтому, скорее всего, вам и придется писать к ней аннотацию. Конечно, если вас посадят за двойное убийство, цена на картину будет существенной.

Никакой реакции. О’кей, идем дальше.

– Я думаю, что вы свою работу еще не закончили. У меня есть подозрение, что на этом полотне должен быть изображен дьявольский пенис, яички вы уже намалевали. Теперь на очереди член, судя по оставшемуся размеру полотна, он либо будет непропорционально яичкам маленьким, либо как у кабана спиралькой. Как будет?

И снова угрюмое молчание. Я сложил снимок пополам и убрал в портфель. Рождественский оторвался от своих дел и посмотрел на меня с упреком. Расслабьтесь, Сергей Юрьевич, у меня в запасе есть еще кое‑что.

– На самом деле не важно, что вы собирались изобразить на картине. Она – вещественное доказательство, и после суда ее уничтожат. Так что расслабьтесь, ничего писать не придется.

Глаза Смирнова вспыхнули. Я возликовал – они натурально загорелись, и его как будто включили. Роберт прикрыл глаза, размял шею и посмотрел на меня уже совсем по‑другому. Это был осмысленный взгляд человека, который боится потерять ценную для него вещь. Я нашел точку манипуляции, но судя по тому, что Рождественский резко поднялся из‑за своего стола чуть поодаль, я сделал что‑то не так.

– Мой помощник прав, картину действительно уничтожат, если вас признают виновным. Возможно, ее и нельзя назвать орудием убийства, но она содержит фрагменты тел жертв, это изымут и передадут родственникам, которые сами распорядятся полотном.

– Картина – моя собственность, результат моего интеллектуального труда, – ответил Роберт тихим глубоким голосом. – Никто не вправе забрать ее у меня. Конфисковать мое имущество можно, только если оно добыто преступным путем либо является орудием преступления. Моя картина ни то ни другое. Вы мне лжете.