- -
- 100%
- +
– Все ясно, – нахмурился Антон. Управляющий прав. Рабочему уже не ничем не поможешь, да и тело его не достать. Главная задача – спасти всю шахту, а для этого надо быстро укреплять своды основного ствола и усиливать откачку воды.
– Пойдем в рудник. – Бекетов коротко взглянул на хмурого нахохлившегося Густаво. – Посмотрим, что к чему.
Худшие опасения инженера, похоже, оправдывались. Пройдя по шахтному тоннелю сто пятьдесят метров, хозяин прииска и его управляющий остановились напротив входа в злополучную штольню, внутри которой, стоя почти по колено в грязевой пульпе из воды, кусков кремня и глины, несколько горняков в касках с зажженными фонарями лопатами выгребали черное месиво. В свете неярких потолочных ламп, протянутых по потолку главного туннеля, сплошь расчерченного бело-кремовыми жилами шпата, Антон заметил, как через трещины в стенах повсеместно вниз сбегают тонкие водные струйки.
– Плохо. Совсем плохо. Надо возвращаться в Боготу и привезти на прииск мощные помпы.
Даже когда они вышли из шахты и остановились, с удовольствием вдыхая свежий воздух, инженер все продолжал что-то горячо говорить и доказывать, дав волю своему эмоциональному состоянию. Наконец его многочисленные объяснения наскучили Антону, и он, положив руку на плечо своего помощника, то ли для того, чтобы успокоить Варгаса, то ли для того, чтобы остановить поток его красноречия, произнес:
– Ладно, Густаво. Я по-быстрому смотаюсь в столицу и вернусь с оборудованием. Примерно к полуночи рассчитываю быть обратно, а вы не прекращайте работы ни на час. Если потребуется, обещайте горнякам двойную ставку. Шахту надо спасти во чтобы то ни стало. Это в общих интересах. Ты меня понимаешь?
– Конечно, конечно, шеф. – Голос управляющего звучал почти угодливо. – Не беспокойтесь. Мы будем делать все, что вы сказали. Но вот есть еще одно обстоятельство… – Густаво осекся и на минуту замолчал.
– Ну, что там, Густаво? – поторопил его Антон, понимая, что управляющий припас для него еще одну новость. Может быть, самую неприятную. Так сказать, напоследок. – Раз начал, то договаривай.
– Сюда к нам на прииск пришла вдова Хайме. Уж кто ей сказал о смерти мужа, я не знаю. Она бедная женщина. Может быть, вы поговорите с ней? Успокоите? – Инженер Варгас выглядел смущенным. Он понимал, что хотя хозяин до сего момента ни в чем не упрекнул его, но про себя наверняка думает, что завал породы произошел в том числе и по его недосмотру. А тогда неприятности будут и у него.
– Ну что ж, – тяжело вздохнул Антон. – Пойдем, поговорим с ней.
Оба направились к неказистой конторской постройке. Антон поставил было ногу на порог входной двери, но Варгас, осторожно прикоснувшись к руке, остановил его.
– Она не здесь, в другом месте, – проговорил бригадир и махнул куда-то в сторону, давая понять, что они должны обойти здание. Обогнув угол конторы, Антон увидел маленькую и, как ему показалось на первый взгляд, весьма пожилую женщину, которая сидела на куче то ли слежавшегося черного вулканического песка, то ли кусков гранитного щебня. Черты крошечного сморщенного лица свидетельствовали о том, что в ее венах течет много индейской крови.
– Она из племени чибча, как и ее погибший муж, Хайме, но он был метис и только наполовину индеец, а она чистокровная чибча, – сбивчиво начал давать пояснения Варгас.
Индианка, на которой была надета кофта и длинная юбка из тонкой домотканой шерсти, никак не реагировала на появление двух незнакомых ей мужчин. Она все так же безучастно сидела, придерживая на коленях сверток с младенцем, обернутый куском материи в красную и синюю полоску.
– Как давно она здесь сидит? – Голос Антона стал хриплым. Слова с трудом продирались через горло.
– Пожалуй, с самого утра. Никто не видел, когда точно она появилась. С тех пор и сидит на этой куче, – не сразу ответил Варгас.
– Ну а вы что же? Почему не пригласили ее в контору, не накормили? – Антон почувствовал, как в его груди закипает гнев.
– Нет, нет, сеньор Антонио. Не думайте такого. Мы ее приглашали в столовую, даже приносили еду сюда, но она отказывается есть. Вот так все время сидит и только иногда достает из мешочка свежие листки коки и жует их, а жвачку дает ребенку, – торопливо стал оправдываться управляющий. – Здесь у крестьян такой обычай. Они ежедневно жуют коку, чтобы утолить голод и поддержать свои силы.
– Я знаю, Густаво, – уже более миролюбиво произнес Антон и сделал предупредительное движение ладони, чтобы прервать объяснения своего инженера. – Как ее зовут? Я хочу поговорить с ней.
– Она откликается на имя Мария.
– Хорошо. – Антон подошел ближе к женщине и присел перед ней на корточки. – Добрый день, Мария. Меня зовут Антонио. Я отвечаю за все события, которые здесь происходят. Мне очень жаль, что все так произошло и твой муж погиб. Так не должно было случится, но случилось. Ты понимаешь меня? У нас тяжелая мужская работа, мы все рискуем, чтобы у наших семей была еда, а дети могли расти. Мы всегда будем помнить Хайме. – Антон перекрестился по православному обычаю. – Я хочу помочь тебе. Скажи мне, как и чем?
Индианка продолжала молчать и только еще больше подобрала под себя коричневые ноги в грязных стоптанных сандалиях. Выждав минуту, Антон Бекетов повернулся к своему бригадиру и спросил:
– Почему она молчит? Она понимает по-испански?
Густаво Варгас выступил вперед и начал что-то разъяснять ей на незнакомом Антону диалекте кечуа, подкрепляя свои слова активной жестикуляцией. Наконец губы женщины разомкнулись, и она подняла голову, прикрытую смятой фетровой шляпой с узкими полями. Антон не мог оторвать взгляда от этого застывшего, усохшего от жизненных невзгод лица. Его сердце заныло и стало заполняться, казалось бы, давно забытым чувством жалости и сострадания к ближнему. Такие же точно отрешенные от жизни лица он видел давно, на почти забытой кавказской войне, когда встречал таких же убитых горем женщин, потерявших в бессмысленных сражениях своих самых дорогих людей – сыновей и мужей, – которым судьба оставило только одно – безутешно коротать свой вдовий век у развороченных снарядами родных пепелищ. Им ни до чего не было дела. Они ничего уже не просили ни у людей, ни у жизни.
Всматриваясь в маленькие слезящиеся глаза несчастной индианки и не зная, что ей еще можно сказать, Антон, не оборачиваясь к Густаво, спросил его:
– Что она ответила тебе?
– Она просит дать ей возможность увидеть тело своего мужа. Хочет проститься с ним. – Варгас натужно закашлял, отошел на несколько шагов и, достав из кармана брюк носовой платок, приложил его ко рту. Пыль. Горная пыль.
– Переведи ей следующее. Мы все делаем, чтобы раскопать Хайме, но вода все время пребывает и обваливает породу. До него теперь очень сложно добраться. Твой муж уже в лучшем мире, и ему там хорошо. Сейчас я опасаюсь, что могут погибнуть другие горняки, поэтому мы вынуждены будем зацементировать эту штольню, чтобы спасти остальную шахту. Мы не оставим тебя одну, Мария. – Помедлив, Антон спросил теперь уже у своего инженера: – Сколько у нее детей?
– Пятеро. Мы точно знаем. Старшему четырнадцать лет. Семья проживает в деревне, где живет большинство наших старателей, километрах в пяти отсюда, – ответил тот.
Пятеро несовершеннолетних детей. Полураздетых и полуголодных. Случайность изменила привычный ход событий, превратив жизнь этих людей, и так проходившую в бедности и нужде, в беспросветную трагедию. Нет теперь единственного кормильца, исчез скудный источник доходов этой семьи. Не обучены и плохо накормлены дети. Улица станет их пристанищем, а попрошайничество – привычным уделом. Антон чувствовал, что так просто стоять и никак не реагировать он не должен.
Ему хотелось побыстрее завершить тягостную сцену. Распрощаться с этой раздавленной судьбой женщиной и вернуться к привычным делам. Уехать в большой город и окунуться в его гудящую атмосферу. Там он сможет быстрее забыть это событие и не думать больше о тысячах несчастных, которые влачат такое же беспросветное существование, как эта индейская семья.
А Мария ничего не думала. Она даже не понимала, зачем эти белые господа говорят ей какие-то диковинные слова. Она просто знала, что ни сегодня вечером, ни завтра, никогда больше не услышит голоса своего Хайме, когда он усталый вернется с работы, сядет за стол и молча будет есть разваренную кукурузную кашу, а она, ничего не говоря, будет стоять рядом и смотреть, как на его лице под коричневой, задубевшей от пыли и горного солнца кожей перекатываются желваки. И в эти минуты она была счастлива.
Знала, что больше не услышит в своем доме, больше похожем на лачугу, веселья и смеха детей, которые выбегут навстречу своему отцу, когда он переступит родной порог и протянет им кулек дешевых шоколадных конфет, потому что в этот день горнякам как раз выдали зарплату. Великий бог Чубчакум забрал ее мужа и навеки упрятал его у себя глубоко в горе, чтобы он помогал ему оберегать эту грешную землю.
Ничего больше не говоря, Антон Бекетов достал из заднего кармана брюк портмоне и вынул из него все наличные деньги, которые у него были при себе:
– Вот, это тебе, Мария. Здесь восемьсот долларов. Бери, не бойся.
Женщина взглянула на протянутые ей сложенные вдвое банкноты. Ее маленькая худая ладонь раскрылась, и Антон почти насильно втиснул в нее деньги. Индианка сжала их пальцами и продолжала держать в нерешительности в вытянутой руке, будто была не уверена, что это неожиданно свалившееся на нее богатство принадлежит теперь ей и она имеет на него право. Или эти господа, которые распоряжались жизнью мужа и в конце концов забрали его у нее, говорят просто так, несерьезно, и через минуту передумают и отберут эти доллары так же легко, как и дали? Ни слова благодарности, ни звука не сорвалось с ее потрескавшихся сухих губ.
– Я попрошу тебя, Варгас, – Антон больше не смотрел на сидевшую перед ним согбенную женскую фигуру, – помоги ей разменять эти доллары на местные песо и скажи, что мы будем регулярно выдавать ей зарплату ее мужа. Да, ты правильно понял меня. Именно выдавать. По крайней мере еще три месяца, а там посмотрим, что делать.
Бекетов повернулся и, не попрощавшись с Марией, пошел по направлению к своему джипу. Ему расхотелось заниматься проблемами рудника и людскими судьбами. Почти физически он чувствовал, что чужое горе только тяготит его, заставляет понапрасну волноваться сердце. Впереди его ждала привычная обстановка большого города. Ему нужно опять увидеть его ночные рекламные росписи, зайти в какой-нибудь переполненный людским гомоном бар, лучше всего в «The Drunken Fox»[9], где двадцать четыре часа кряду сидят за столиками или стоят безразличные друг другу мужчины и женщины. Шумят, галдят и бесконечно дымят сигаретами. И это хорошо. Там можно присесть за стойку, без лишних слов заполучить непочатую бутылку виски и долго, не торопясь пить его тягучими небольшими глотками, временами то поднимая стакан к свету затемненного фонаря, чтобы полюбоваться переливами янтарной жидкости, то вновь прикладывая его к своим губам. И тогда ему станет опять хорошо.
Уйдет из сердца непонятная тоска, покинут голову лишние докучливые мысли, а когда наконец алкогольный дурман успокоит душу, он наберет телефонный номер Кармен и скажет, что уже едет к ней. Скорее всего, спросонья она ему ничего не ответит, так как не сможет решить, нужен ли он ей в этот тихий полуночный час. Но это не важно, совсем не важно. Слова здесь не так нужны. Он откроет своими ключами входную дверь, пройдет по темным комнатам и войдет в полуосвещенную спальню, где увидит, как на прикроватной тумбочке теплится грустный ночничок, предусмотрительно зажженный Кармен. Обопрется коленом о край широкой постели и, наклонившись, зароется лицом в ее свежепромытые пушистые волосы, пахнущие изысканным амберным шампунем. А затем, вдосталь наглотавшись ее аромата, будет долго и нежно целовать дорогое лицо и шею, такие теплые и мягкие после первого растревоженного сна.
Он ничего не скажет ей, пока она не опьянеет от его хмельного дыхания, в котором почувствует насыщенное амбре из крепкого виски и хороших сигар, и, положив ладони ему на плечи, не притянет его к себе. Тогда он сдвинет кверху, под самые полные округлые груди, короткую ночную рубашку из белого шелка и различит в полутьме ниже пупка аккуратно подстриженный треугольник, и, ни о чем больше не думая, прижмется своей пылающей щекой к его колкой шерстистой поверхности. И так и замрет, дожидаясь, пока любимая женщина медленно разведет для него свои жаркие податливые бедра. И что тогда сможет остановить его? Может быть, только еще нарождающийся где-то там, далеко, за тысячу миль в сонном океане рассвет? Или сладкая истома усталого тела, отдавшего другому человеческому существу часть самого себя?
Они вдосталь напьются медового нектара из кубка любви самого Эроса и не откажутся от него до последнего мгновения, пока сон заботливо не смежит им тяжелые веки.
Взбодрившийся от мысли об ожидающем его приятном вечере, Антон замотал головой, как бы желая стряхнуть с себя наваждение. Затем подозвал своего инженера и дал Варгасу несколько поручений, заодно повесив на него хлопоты по доставке помп для откачки грунтовых вод. После чего торопливо сел за руль верного «Бронко» и погнал его по ухабистой каменистой дороге в сторону колумбийской столицы.
Глава седьмая
Этот день в середине недели явно не задался. Так, по крайней мере, стала считать Кармен Долон после двенадцати часов. А с самого утра, казалось, все было хорошо. Яркое солнце улыбалось ей, утренний макияж равномерно лег на лицо, а губы даже не пришлось перекрашивать по второму разу. Такая непредсказуемая в своих желаниях Каролина без понуканий вовремя собралась в свой международный колледж и даже подскочила к ней на кухню, чтобы нежно чмокнуть в щеку. Нечастое и трогательное внимание со стороны строптивой дочери. В офисе также было все как всегда. Обычная рутина: щелканье компьютерных клавиш, негромкие реплики сотрудников и легкий аромат крепкого кофе. По своему обыкновению, не вовремя появилась Люсия, претендующая на роль главной подруги, и затараторила на ухо:
– Кармен, ты сегодня великолепна. Такую прическу я у тебя еще не замечала. А этот чудесный жакет и красная юбка – просто блеск. Кажется, я видела такой наборчик в салоне мадам Figueroa. Верно, из Парижа? Ты душечка, милая. Я в восторге. Но и у меня есть новости. Совершенно сногсшибательные. Это была встреча жизни. Как озарение. Для меня все стало ясно, как вспышка молнии. Из ниоткуда появился он. Представляешь? Одним словом, жди меня. В обеденный перерыв идем вместе в ресторан. Я тебе должна все-все подробно рассказать. Это безумно интересное приключение! – Прощебетав свою тираду, разодетая под канарейку Люсия вспорхнула и полетела в свою рабочую клетку. Она была рада. Теперь у нее появилась возможность выплеснуть перед кем-то истомившуюся в ожидании подходящего собеседника душу.
«Смешно. Чем еще может поразить меня эта Люсия? – подумала про себя Кармен. – У нее всегда так. Встретит кого-то, потом сама нафантазирует, напридумывает. Очередной ее романчик, которой она, несомненно, завела вчера за стойкой бара в ночном клубе. Кто он? Альфонс на день, на неделю? Эрнандо, Гильермо, или заурядный Хуан? Мало ли мужских имен? Где же она нашла то место, где встречаются одинокие сердца? Может быть, все в том же пресловутом „Jack Diamond Club“, известном тем, что в него так просто не войдешь и так просто сразу не выйдешь. Любит Люсия всяческие неожиданности и приключения на свою голову. Наговорит, поди, о том, чего нет и не было, а ты сиди слушай и соглашайся, а то непременно обидится. Сочинит сказочку из вчерашних пьяных грез. Потом через пару недель разочаруется в ночном ухажере, раскается, себя начнет ругать и быстро успокоится. Как обычно, впрочем. У нее всегда так: вспыхнет, забурлит, и ничего: тишина, до следующего раза, пока сил не наберется. Который у нее роман за год? Ну точно, четвертый. А выслушать ее все же придется. Не потому что подруга, куда уж там до дружеских чувств! А потому, что с кем-то о чем-то разговаривать нужно, ведь у самой в сердце тоже плещется мутная водица. Так что разбавить свои печали чем-то надо. Хотя бы для начала чужими ошибками».
Кармен открыла маленький сейф, размещавшийся в подкатной тумбочке, и стала выкладывать из него документы, требующие дальнейшей доработки: блокнот с исполненными скорописью заметками о вчерашнем заседании совета директоров компании, незаконченное письмо в сервисную компанию с претензиями о недопоставке партии каких-то непонятных ей шестилепестковых бурильных головок для скважин, которые простаивают уже целую неделю, и многое другое, что она лично считала малоинтересным и малозначимым лично для нее.
Скука, однако все это надо было подправить, скорректировать, одним словом, причесать, прежде чем нести на окончательную подпись директору департамента. Не успел засветиться экран ожившего под ее рукой компьютера, как дверь в комнату, которую она по праву занимала как старший секретарь-референт, приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулась голова самого Хосе Эстебана Корвальо, упомянутого директора и ее непосредственного шефа.
– Карменсита, доброе утро. – На лице ее босса плавала слащавая улыбка. – Найди время зайти ко мне в кабинет. Есть разговор.
«Так, начинается. – Кармен Долон почувствовала, что она окончательна раздражена и недовольна началом рабочего дня. – Не сложно догадаться, о чем речь пойдет. Заждался, поди, не успели две недели пройти с момента последней встречи. Наверняка дни считал, abuelito». Своего начальственного любовника Кармен называла про себя не иначе как этим словом, которое означало «старичок», и вкладывала в него весь сарказм, на который была способна.
Демонстративно не прихватив с собой даже блокнот для записей очередных «мудрых» указаний руководства, Кармен вышла в коридор и проследовала в кабинет босса, выстукивая высокими каблучками красных туфель нервную звонкую дробь, выдававшую ее плохое настроение.
Как только она закрыла за собой дверь, Хосе Корвальо, до этого в волнении метавшийся по своему просторному кабинету, моментально оказался рядом с ней и нервно схватил ее за обе ладони.
– Карменсита, сокровище мое, – воскликнул он, – как я ждал этого дня, этой минуты. Надеюсь, ты не забыла, что сегодня наша встреча. Я дни считал. Чуть с ума не сошел.
«Лучше бы сошел. Вот бы облегчение было для меня, – про себя усмехнулась Кармен Долон. – Сколько слов, сколько никчемной патетики. Неужели он действительно верит во все, что мне говорит, во все эти пафосные комплименты, которыми осыпает меня? Вот мой Антонио немногословен, но каждому его слову веришь и помнишь. Если бы ты знал, Хосе Эстебан Рауль Корвальо, с кем ты пытаешься соревноваться в моем сердце. Для меня было бы наслаждением увидеть твою растерянность, убедиться в твоем поражении как мужчины. Неужели тебе непонятно, что я отдаю тебе только мое тело? Какую любовь ты выпрашиваешь у меня? А может быть, потребовать от него поцеловать кончик моей туфельки? – пришла к ней мстительная мысль.
– И ведь поцелует. Не откажется. Сделает в ту же минуту. Грохнется на колени, не привыкать, распластается по полу и будет елозить по лакированной коже своими липкими тонкими губами».
Нет, не попросила, не приказала, а лишь отвернула голову в сторону, чтобы продемонстрировать восхищенному боссу свой безукоризненный профиль со слегка вздернутым носиком. Ее взгляд от нечего делать безразлично застыл на портрете президента страны, который в золоченой деревянной раме висел на стене, как раз за руководящим креслом.
«Какой у него торжественный и державный вид, но ведь и он наверняка не без греха? Уж точно держит у себя под боком такую же „коломбину“, как и я, – развлекала себя размышлениями Кармен, намеренно не обращая внимание на стенания своего любовника. – Чтобы сказал наш национальный лидер, если бы он увидел меня с моим шефом в данную минуту и его портрет мог бы говорить? Я думаю, он бы возмутился и произнес бы нечто такое:
„Меня одолевают бесконечные заботы о благополучии государства. Я ночи напролет не сплю, беспокоюсь о судьбе миллионов моих подданных, то есть, конечно, сограждан, а вам, которые там, внизу, подо мной, и дела до ничего нет. Занимаетесь любовными интрижками вместо того, чтобы трудиться на благо страны или хотя бы, для начала, своей компании. Каково! Негодники. Или что? Своим дерзким поведением вы хотите заявить мне о том, что в то время как маститые политики сражаются друг с другом в ООН и пыхтят над строчками, как им кажется, грозных, а на самом деле вполне уморительных резолюций, над всем миром, над всеми их тщетными потугами торжественно властвует лишь один суверен – Его Величество Секс?“»
– Так как же, Карменсита? – жалобным тоном промолвил Хосе Корвальо и потряс ее за руки, за которые он все еще держался, как за спасительный канат, который сбросили с борта судна несчастному утопающему. – Мы увидимся сегодня? Я прошу тебя, дорогая, бесценная моя, не отказывай мне в этой небольшой просьбе. Ты же видишь, как я страдаю. Вот, лучше возьми ключи от нашей квартиры, нашего уютного гнездышка, которое согревает нас уже два года. – Одной рукой, звякнув металлом, он вынул из кармана пиджака связку из двух длинных, с витиеватыми бородками ключей, а другой продолжал удерживать ладонь своей возлюбленной.
Кармен явно успела надоесть эта трогательная и одновременно смешная сцена, и, пошевелив рукой, она освободилась от пальцев Хосе, которые ей стали казаться такими же противными, как щупальца вытащенного из морской пучины осьминога, и взяла протянутые ей ключи. Затем наклонилась к стоявшему на коленях Хосе Корвальо. Может быть, поцеловать его лоб? Зачем обижать идиота-страдальца, который может ей еще пригодиться?
– Если хочешь, то приезжай пораньше, уйди с работы. Я все заранее приготовил. Отдохнешь, а там и я скоро буду. Только ты никому и ничего не говори, – тихо промолвил измученный собственными мольбами пожилой ловелас, беспомощно всматриваясь в спину отвернувшейся от него Кармен Долон, которая направилась к выходу из начальственного кабинета.
Кармен была не из той породы женщин, которые готовы прислушиваться, а тем более безропотно следовать просьбам потерявших свое достоинство мужчин. Пусть ее ненасытный босс знает свое место. Ей ли в ее роскошные тридцать три года пристало сомневаться в горделивом преимуществе над алчущими ее прелестей особями мужского пола?
Не она ли – победительница конкурса красоты города Боготы среди студенток в еще не таком далеком прошлом? Не ей ли знать о том, что красота – это драгоценный дар свыше, который надо беречь, и если расходовать, то делать это медленно, капля за каплей, не позволяя другим выпить себя целиком, и так, чтобы ее запаса хватило на долгую и причем безбедную жизнь?
Кто из представителей «хищного» пола не хотел бы заполучить в собственное владение драгоценный брильянт и упрятать его в своем подземелье?
Поэтому, выйдя из офиса компании, Кармен решила вначале проехаться по лучшим бутикам колумбийской столицы и присмотреться, что в них появилось новенького, и потому прежде всего направилась в экскурсию по пятизвездочным отелям – от «Виктории Регины» до «Космоса».
Не то чтобы ей было так уж необходимо прикупить себе что-то эксклюзивное, а проще говоря, прибарахлиться. Вовсе нет. Достаточно того, что выписывал ей Тони из парижских и миланских домов моды. Но обойтись без того, чтобы в очередной раз потешить свое женское самолюбие, она никак не могла. И потом, с какого перепугу она должна сломя голову мчатся в тайное трехкомнатное убежище, которое ей уже порядком опротивело и куда, наверное, устремился, чтобы затаиться в нетерпеливом ожидании, этот надоедливый «abuelito» Хосе Эстебан?
Это он ловко придумал – тешить лукавого, укрываясь от посторонних глаз, да еще за счет бюджета компании. Такого завистливые члены совета директоров ему бы не простили, и если бы узнали правду, то распорядились бы приготовить его бренные кости в качестве сладкого десерта к чашечке вечернего кофе.
Недаром ее любовник больше всего на свете боится того, что его романтические проделки могут вылезти наружу, что непременно сделает его героем передовиц самых отвязных, самых желтых бульварных изданий Боготы.
Вот будет потеха для его разномастных недоброжелателей, ждущих любой возможности, чтобы вставить ему палку в колеса или куда повыше.
«С такими конспиративными ухватками и оглядками ему было бы сподручнее податься в джунгли к партизанам „Сендеро луминосо“ и там подыскать для себя какую-нибудь новую Таню-революционерку из числа обитательниц малярийных болот», – про себя съязвила Кармен.
Занятая этими размышлениями, Кармен Долон небрежно бросила на заднее сиденье своего автомобиля маленький разлинованный частыми серебристыми полосками пакетик. Все-таки она не смогла сдержаться и приобрела совершенно ненужную, но на первый взгляд оригинальную брошку в виде ящерицы, поддавшись на уговоры угодливой продавщицы. Однако ее настроение как было дурным, так таковым и осталось.