Герои России Роман Филипов и Александр Крынин
- -
- 100%
- +
Наконец приблизился и я. Невольно в глазах бежали венки по стенам. Их было с полсотни. «А еще на улице», – вспомнил я венки при входе.
Цветы вырастали горкой перед гробом, и их то и дело охапками относил в сторону майор.
Я шел, а внутри что-то с силой поднималось.
Передо мной все четче высвечивался фотопортрет почему-то очень знакомого мне человека с гордой осанкой. Он как бы смотрел в сторону. Он словно отвел взгляд: не глядите на меня. И от этой скромности становилось еще горше. Может, так же смотрели на него все остальные, а он – чуть отводя взгляд. Отводя его от каждого. Может, упрекая, что ж вы… Не спасли меня…
Накатывало и слепило глаза от света и влаги. И вот я остановился и, обводя взглядом седовласых людей на скамьях, может, его отца и мать, его тещу и жену – молодую женщину – в черных платках, я склонил голову. Меня немного качало, а уже сбоку кто-то толкал: проходите, проходите. Как-то автоматически рука прижалась к груди и тем, кого он «не долюбил…», к кому он «не доспешил», для кого он «не дорешил», вылетело:
– Спасибо…
В этих словах я еще не сознавал, что вкладывал. Они вылетели откуда-то из глубины. И морщась, с вздрагивавшей непроизвольно щекой шагнул в сторону, и мало кого видя впереди, вышел в соседний проход.
И прозревал: спасибо, что вырастили такого парня.
Что любили…
Что родилась дочь…
Что народ всколыхнуло, что тысячи людей шли и шли…
Что в каждом возникло сострадание к летчику, которого многие теперь называли кто своим сыном, кто своим внуком, своим-своим…
И жутко становилось от этой мысли, что гибель многое проявила… Истинное самосознание моего народа.
Зашел в зал, где на креслах сидели курсанты. Они теперь лучше понимали жизнь своего города.
А на рояле на сцене росла горка цветов.
Вышел на свежий воздух, а легкие воздуха не хотели. Не хотели воздуха нового. Хотели сохранить в легких воздух, с которым так или иначе соприкасался Роман Филипов, оставшийся в траурном зале.
Я обошел здание. Хвостик последних прощавшихся уходил в клуб. На моих часах было три часа дня.
С левой стороны от входа вытянулся почетный караул из взводов трех родов войск.
Он ждал выноса тела летчика…
Крутились операторы и журналисты. И в сторонке стоял кортеж.
Прозвучало новое цэу: вынос гроба снимать не разрешат, и я не стал дожидаться, а сразу уехал на кладбище.
7Какое счастье, если тебя будет кому похоронить! Какое счастье, когда придет на прощание десять человек! А еще повезет – под сотню… А вот если несколько тысяч, как к летчику Роману… С такими мыслями я ехал на Коминтерновское кладбище и видел, как стопорились в пробках машины, проезжавшие мимо въезда на погост, словно транспорт отдавал дань памяти.
А на душе снова пел Высоцкий:
…Может, были с судьбой нелады, неладыИ со случаем плохи дела, дела —А тугая струна на лады, на ладыС незаметным изъяном легла.Он начал робко – с ноты «до»,Но не допел ее, не до…Не дозвучал его аккорд, аккорд…Дорогу чуть не перекрыли вывалившие на проезжую часть люди. Они запрудили все дорожки и площадки.
Здесь тоже увидел тысячи.
Часовенку кольцом окружили.
– Будут отпевать…
Две бабушки ждали с часу дня. Выходило, они на морозе простояли больше двух часов.
«А я шесть. И ничего: живым остался…»
Уже не чувствовал холода – мой организм перешел на какой-то режим, что либо охладел так, что больше некуда, либо, наоборот, с холодом справлялся.
Все снова ждали. Ждать приходилось неизвестно сколько.
Но вот загудела сирена.
«Едут».
Вскоре появился кортеж.
Вот крайняя машина развернулась, сдала задней стенкой.
К ней пробежал дьячок в белой рясе с послушником и горящими свечами и кадилом в руках.
Дверца открылась.
Шестеро летчиков под траурную музыку по узкой дорожке между взобравшимися на кучи снега по бокам людьми понесли на плечах гроб.
Они шли медленно. На этот раз Роман Филипов не несся, как в своем штурмовике, а плыл, как плывет корабль по тихой воде, и я слышал, как всхлипывали рядом стоящие бабули. И у самого снова повлажнели глаза. Хотелось выкрикнуть: да что же такое, когда уходят из жизни совсем молодые парни, которым жить и жить!
И как-то зазвучало: он погиб за тебя, за бабуль, за всех собравшихся здесь и за всех, кто так или иначе теперь сострадает.
Другой возразит: но как же – то в Сирии…
Да, в Сирии… Чтобы не пришли сюда «головорезы»…
Гроб поднесли к высокой лесенке, он стал набирать, как небольшой летательный аппарат, свою последнюю высоту, и вот скрылся в распахнутых вратах часовенки.
Народ как стоял около входа, так и не отходил.
Журналистов и операторов растолкали на аллее по двум карманам. Вдали виднелся шатер у могилы, но туда подходить запретили, разрешили разве что снять пронос тела. Уже мало кто из пришедших на прощание в 9 утра чувствовал холод – каждый внутренне закалился.
Полковник гонял курсантов, расставляя их вдоль аллеи.
Вот курсант побежал от ворот кладбища, разбрасывая гвоздики. Все готовилось к последнему пути летчика. Если в первой половине дня огромная масса людей заполняла пространство перед Домом офицеров, то теперь – все видимое – перед воротами на кладбище. Сюда никого не впускали.
Я глянул на часы.
16 часов 20 минут.
Зазвучала траурная музыка.
Пронесли венки.
Прошел вперед почетный караул.
Вот траурная процессия вышла на аллею. Впереди офицер нес портрет Романа.
За ним снова несли венки. Потом три офицера – награды на подушечках.
Подполковник высоко держал деревянный крест с табличкой:
«Филипов
Роман
Николаевич
13.08.1984–03.02.2018»
За ним офицеры на плечах несли гроб, все так же покрытый флагом, и поверх лежала фуражка, а их сопровождали четыре солдата из роты почетного караула с карабинами.
8Операторы взобрались на стенки ограждения аллеи и сверху снимали, фиксируя последние метры налетавшего тысячи километров летчика, которые подводили итог его жизни. Дальше шли священнослужители в белых одеждах, тянулась нескончаемая колонна людей.
Молодые и старые, военные и гражданские, кто-то переставлял палочку, кто с розами, кто с гвоздиками, кто вел внучку, а один молодой человек без головного убора нес годовалого ребенка на руках.
В людской массе прошел военный оркестр.
Людей остановили, не доходя до могилы.
Родственникам разрешили пройти ближе.
В конце колонны мужчина катил велосипед.
В форме старшего мичмана поддерживал седого усача в вязаной шапочке.
– Я вот не знаю, как сам бы поступил… – обсуждали они подрыв гранатой Романом себя и боевиков.
Многие не знали, кто и на какой шаг решится в этой ситуации.
Вот журналистов, обходя колонну по снежным обочинам, провели вперед, где в стороне от могилы выстроились курсанты с автоматами.
Все замерли.
«Сейчас опустят гроб в могилу и прогремит салют».
Подполковник взмахнул рукой, раздались выстрелы…
Романа предали земле…
Следом оркестр заиграл «Прощание славянки», и мимо расступившихся людей маршем прошла рота почетного караула.
Я молчал. Мне хотелось пройти к шатру. Бросить свою горсть земли в могилу. Сказать слова.
Услышать других…
С грудной болью расходились…
Но это не умаляло значения Романа Филипова для людей, разве что в который раз пришлось прочувствовать, что есть любовь народная.
На следующий день я позвонил в школу:
– Будут ли устанавливать доску…
Но мне внятного ничего не ответили…
Могила Филиппова 22 февраля 2018 г.
Ну что ж!
Главное – простился с Романом, а вернее, зацепил его для себя на всю жизнь.
С ним уже жил два дня. И теперь понесу его с собой. И ничего страшного, что я не побуду на открытии его доски, где будут выступать люди, которые на похоронах может и были, но быстро с них ушли, а я продержался с 9 утра до 5 вечера и этим был удовлетворен. Как удовлетворены тысячи других, продержавшихся на морозе, чтобы сказать: «Прощай…», пожилых, взрослых, молодых, кадетов, школьников, детей. Весь мой город.
Вскоре в Интернете прочитал, что доску открыли.
«Ну и хорошо», – вздохнул я.
А Высоцкий пел:
Конь на скаку и птица в лёт…СМИ передали репортаж того, что я не мог увидеть ни у Дома офицеров, ни на кладбище:
«Раннее утро. Аэродром Чкаловский. С Романом Филиповым прощаются министр обороны Шойгу. Военачальники, военные».
Это было в день похорон, до прилета в Воронеж.
Выступил заместитель министра обороны Николай Панков.
Он сказал:
«Майор Филипов с гордостью выполнил свой воинский долг. Сохранил верность присяге. Принес себя в жертву в борьбе с врагом. И тем самым поставил себя в первый ряд лучших защитников Отечества…»
В репортаже звучало:
«Ил–76 берет курс на Воронеж и через час приземляется на аэродроме местного авиазавода… Кортеж медленно направляется в центр города…»
Я вспомнил, как в это время тысячи людей ждали кортеж.
В репортаже передали, как в Доме офицеров выступил командующий Военно-космическими силами Герой России Сергей Суровикин:
«Роман боролся самоотверженно с международным терроризмом. Защищал от терроризма свою страну. Свой народ. Свою семью. Своим подвигом Роман навсегда останется в истории военной авиации. И армии России…»
Показали губернатора, как он передал памятную доску директору школы.
Губернатор передал памятную школьную доску
Как выступила классный руководитель летчика Людмила Лазарева:
«Болью и скорбью переполняются наши сердца. Мы помним Романа, как отзывчивого, очень исполнительного, обязательного, честного, порядочного парня. Он был не по-детски серьезен, и вместе с тем светлым мальчишкой с обаятельной улыбкой».
Все это кирпичиками откладывалось в моем сознании, и я жадно читал новые и новые сообщения. 23 февраля 2018 года президент Путин в Георгиевском зале Кремля вручил Звезду Героя отцу, матери и жене погибшего майора Филипова.
На вручении отец летчика сказал:
«Роман с юных лет мечтал стать летчиком. Его мечта сбылась. Он понимал, что такое офицерская честь и достоинство. Он боролся с большим злом – международным терроризмом и, когда пробил час, выполнил воинский долг до конца. Только теперь я понял, сколько у Романа друзей. Нас окружили заботой и вниманием командование, сослуживцы, офицеры. Нас поддерживают незнакомые совсем нам люди со всех регионов страны. Спасибо всем за это. Я горжусь своим сыном. Я горжусь нашей армией. Я горжусь нашей Великой Родиной Россией».
Мы увидели, как глава государства обнял отца Романа.
1 марта 2018 года по всем каналам телевидения передали, как президент Путин во время ежегодного послания Федеральному Собранию произнес:
«Таких летчиков, как майор Филипов, у них (намекал на противников. – Примеч. авт.) не было и не будет, а у нас есть…»
Весь зал стоя, а кто смотрел выступление по телевизору или слушал по радио, тоже стоя почтили память Героя.
Истоки Героя
Классный руководитель Людмила Лазарева
1Время шло. Я часто поминал летчика, не сомневался, что его помянули на девять дней, потом – на сорок, а оказываясь около Коминтерновского кладбища, подходил к могиле летчика и замечал: вот спал снег, вот на деревьях появились почки, вот пробились листочки, и, наконец, округу залило зеленым цветом.
После зимы в свои права вступила весна.
Мысли о Романе не покидали…
И вот во второй раз пришел в его родную школу.
Медленно поднялся по ступеням, остановился на крыльце.
Над дверьми увидел яркую доску.
Ее прежний куцый вид изменился.
Вместо скупых слов «…средняя школа…» появилась фраза:
«…средняя школа имени Героя Российской Федерации Филипова…».
И фотография офицера и звезды Героя.
Я понял, именно ее передал школе губернатор во время митинга.
Невольно вытянулся, как в строю.
Мемориальная доска
А сбоку от входных дверей, на прежде голой стене, висела мраморная доска. На ней отливались изображения летчика в экипировке пилота заходящего на посадку самолета и текст:
«В школе… в 1991–2001 г.г. учился Филипов Роман Николаевич, военный летчик, геройски погибший при выполнении воинского долга».
Подумалось: школа теперь Филиповская, а школьники – филиповцы.
Зашел в кабинет к директору школы. Она внимательно выслушала меня, узнала о моем желании написать о Романе и пригласила классного руководителя бывшего ученика.
«Лазареву Людмилу…» – понял я, вспомнив репортажи с прощания.
Мы с учительницей сели в ее классе, и начался наш разговор. Мне хотелось сначала узнать про нее, кто она, ведь именно от учителя зависел характер паренька, да и кто, как не он, мог поведать о своем подопечном. Поэтому, к удивлению Лазаревой, спрашивал про нее. Она смущалась, не хотела отвечать, но я настаивал и узнавал, что Людмила Георгиевна родом из Тербунского района Липецкой области, училась в Горожанке в средней школе.
«Это на Дону». Я знал старинное, с богатой историей село на реке.
Вспомнил даже барский дом, завидный по прежним временам.
По окончании школы она решила пойти в учителя иностранного языка в Воронежский педагогический институт. Когда я поинтересовался, почему именно в учителя иностранного, она сказала:
– Иностранный язык мне нравился. У меня все предметы хорошо шли. У меня русский язык хорошо шел. У нас директор школы, он потом стал директором института повышения квалификации, Фролов Вячеслав Васильевич, затем защитил кандидатскую, докторскую диссертацию. Академиком был. Умнейший человек. Он литературу и русский вел. Потом работал в Белгороде в пединституте. Но когда мы в десятом классе писали диктант, он приглашал меня к себе в кабинет, клал стопку диктантов и говорил: «Проверяй». Я проверяла работы одноклассников.
Вот какие педагоги учили Романа.
У него были высокие оценки.
Лазарева:
– Он практиковал самоуправление. Старшеклассники были ответственными за все. По принципам Макаренко. Мы у него были ассистентами, консультантами. Я была консультантом. У меня была группа отстающих, ну слабеньких по русскому языку, и я после уроков два дня в неделю с ними оставалась и занималась языком. И помню, приезжал инспектор из облоно, и мне сказали: «Проводи занятия». И я, как настоящий учитель: «Иванов, к доске». «Сидоров, читай». И мне инспектор: «Деточка, ты молодец. Ну, называй их по именам». А я боялась, знала, что она требовательная.
Я слушал с огромным вниманием. Сам учился в колмогоровском интернате[4], и мы так же подтягивали слабеньких. И чувствовал, что забота о ближнем непременно от учительницы передавалась Роману.
Лазарева рассказывала:
– Школа в Горожанке была оборудована. У нас был лингафонный кабинет. Пульт. Наушники. Кабинки отделены пластиком. И когда нам давали задание что-то прочитать, учитель мог пульт включить и послушать. Интересная школа. Я ходила на кружок иностранных языков. Два раза в неделю с нами учитель занимался.
«Прямо вузовское обеспечение», – подмечал я.
И узнавал от Лазаревой:
– Кружок по химии. Мы выращивали какие-то кристаллы. Мы там делали фигурки из проволоки и опускали в раствор…
У Романа тоже были высокие оценки по химии.
Людмила Георгиевна:
– Учитель по физкультуре. Ходила на лыжную секцию. У меня хороший результат по лыжам. Два раза в неделю ходила. Нас две девочки, остальные мальчишки. И помню, зима, ушли километра два-три от школы. Мальчишки с крутого склона катались, – говорила смеясь. – А мы более пологий склон нашли. И потерялись, не можем дорогу назад найти. Дни-то короткие. Темнеет, но нашлись. Это я к тому, как надо детей контролировать, чтобы не потерялись.
С учительницей у нас наладился доверительный разговор, и это меня радовало.
– Как Вы решали, куда пойти учиться?
– Математику я просто обожала. Математикой я просто жила. У нас математику преподавал молодой учитель, потом в облоно работал. Он рассказывал так интересно, я с упоением слушала… Он материал преподносил по-своему… Но его в армию забрали… А после него другая учительница, она все по учебнику. И она потом про меня говорила: «Была у меня ученица, так она сама училась». А я прочитаю параграф. Она: «Поняла?» – «Поняла». – «Решай задачи». Я решила, она: «Читай следующий параграф…» И вот так я на два-три параграфа впереди класса шла.
В интернате, где я учился, по математике такая же была система. Кто освоил тему, решал и шел дальше. Разве что теоретическую часть нам рассказывали учителя, а бывало на лекциях и сам академик Колмогоров.
2Лазарева:
– А почему на иностранный пошла. Комиссии если приходят, все русский, математику проверяют, а до иностранного руки не доходят. Вот и решила – в Воронеж в педагогический на иняз. На немецкий, а второй английский. У нас прилежных студентов заселяли с иностранцами: вьетнамцами. Мы их учили, как вести себя. У них же тогда шла война. И они когда пришли, нас распределили по комнатам: две русские – две вьетнамки. И чтобы прививали им культуру. Они не знали, как одевать пододеяльники. Они вот приходили, как ласточки на проводах, падали и наблюдали, как мы что делаем… Совсем не подготовлены в быту…
– А после института?
– После института распределили в Горожанку. Работала там и классным руководителем. Там случился несчастный случай, дети подорвались на 9 Мая. Дети не совсем были под контролем, переплыли Дон и там нашли что-то на берегу, костер зажгли и… Причем те учителя, которые в возрасте, они не захотели дальше работать. И нас, молодых, поставили и воспитателями, и классными руководителями… Там дети, которые из семей необеспеченных. Родители лишены родительских прав. Их так жалко было…
Вот каким содержанием наполнялся учитель, которое впоследствии накладывалось на Романа.
– Долго Вы там проработали?
– Два года.
– А потом?
– Потом в Воронеж. В пединституте на кафедре иностранных языков. Но там занятия до 16 часов, и пока трамвай дождешься, а дома дети, пришлось уйти.
– А как пришли в 85-ю школу? – Я спросил про последнее место работы.
– Мы здесь в соседнем доме жили. И в 1994 году пошла работать сюда…
– Когда-то на месте школы аэродромное поле было…
– Да-да… И здание аэропорта недавно снесли… Так жалко…
Символично, что школа стояла на аэродромном поле, откуда взлетали и куда садились самолеты.
Теперь я перешел к Роману.
Лазарева:
– Он в школе с 1991 года… А мне в 1994 году как раз дали пятый класс. Это был класс доверенный. Лучший. Класс с углубленным изучением математики. В пятом классе из трех классов выбрали ребят и вот в этот. И по итогам 11 класса было пять серебряных медалистов и один золотой. В классе выпускался тридцать один человек. Все хотели в этот класс. Семь лет я вела 5, 6, 7, 8, 9, 10 и 11-й классы.
Людмила Георгиевна показала фото:
– Вот Роман. Маленький. Трогательный. Застенчивый был. Это он только в 10 класс пришел. Закончил 9-б класс и, видимо, уже предполагал, что ему нужны глубокие знания по математике, и он написал заявление, и его перевели…
Я рассматривал десятиклассников. В первом ряду сидели мальчишки, а Роман скромно сидел справа. А сзади стояли девчонки с двумя мальчишками, кто не поместился на скамейке. У всех взгляд какой-то устремленный вперед.
10А классс. Справа в первом ряду сидит Роман Филипов. Классный руководитель Лазарева – в центре
Словно предвидя мой вопрос, Людмила Георгиевна показала второе фото.
– А вот они через год, 1 сентября. 11А класс. Вот Роман сидит. Скромный. Немногословный…
Казалось, мало что изменилось в ребятах, разве что они поменялись местами. Но все равно чувствовалось, что они еще мальчишки и девчонки, хотя повзрослевшие. В их взглядах появилось что-то новое.
Более уверенно смотрел Роман Филипов.
– А как Роман учился?
Лазарева:
– Мне учитель – он учился в параллельной группе английского языка – говорит: «Вот приходят и начали: ой, да у нас сегодня контрольная по алгебре, ну, пожалуйста, не спрашивайте, мы в следующий раз вам ответим. Ну, пожалуйста, ну можно?» Она: «Ну что, не готовы?» – И: – «Филипов, ты готов?» Он: «Я готов».
– Не выпячивался.
– Еще проходит какое-то время, и она про них: «Ой, да у нас такая тяжелая то ли контрольная, то ли зачет. Ну, можно, ну, пожалуйста». Она: «Что и Филипов не готов?» Он: «Я готов». – «Правильно, я знаю: Филипов всегда готов».
– Он в этом классе занимался? – оглядел классную комнату.
– У нас кабинетная система: математику в классе математики, физику – в физике, литературу…
– Вы с 5 класса вели класс… Что это за класс?
– Они детки сплоченные. Пытливые. Мальчишки всегда в свободное время гоняли в футбол. Есть время свободное – футбол. Где-то переменка – футбол.
3– И как у ребят сложилась жизнь?
Людмила Георгиевна снова взяла фото.
– Недавно заходил Саша Бондаренко. Он сказал, что закончил институт, работает в Москве. Вадим Назаритян. Тогда еще входили в моду компьютеры. Сотовые… Вадим Назаритян и Влад Соколов, сидит рядом с Романом, были две знаменитости в школе. Они компьютерщики. Если даже ломался телефон, компьютер, приглашали их. Они что-то делали, настраивали. Вот Таня Макеева. Она закончила школу с серебряной медалью. Теперь – мединститут и работала в БСМП врачом-неврологом. А сейчас в клинике тоже неврологом. Вот этот с золотой медалью Артур Твожыдло. Папа у него чистокровный поляк. Неизменный староста в нашем классе с пятого класса. Рядом с Артуром Дима Григорьев. Работает в Воронеже инженером. Сморчкова Оля тоже окончила мединститут.
Дети нашли себе место в жизни.
– А в армию пошел кто-нибудь? – спросил.
– Кроме Ромы?
– Да.
– В военные – нет.
– А кто друзья у Романа?
– Он дружил с Сашей Бондаренко и Ереминым Денисом. Они как раз втроем пришли. Они пришли из другого класса. Когда Саша Бондаренко недавно приходил, я спросила: «С кем Рома дружил больше всего?» Он ответил: «Да со мной». Но вообще, чтобы в классе кого-то Роман выделял, не было.
Достала еще фото:
– Вот Гриша Наливкин, Роман и Артем Березуцкий. Гриша политехнический институт, кажется, окончил. Артем Березуцкий закончил мединститут.
Я спрашивал:
– А была девушка у Романа?
– Чтобы с девочками встречаться, нет. Время другое было. Я помню, мои сыновья: девочки ходят по стадиону под ручечки, а они не обращают внимания, по футбольному полю гоняют мяч. Все пыльные. Одни в информатике с головой. Другие в учебе…
– А родители? – спросил.
Наливкин, Филипов, Березуцкий
Лазарева:
– Папа Ромы военный. Был в горячих точках. Летал. И он для него был образцом. Семья очень интеллигентная. Я вот открыла ежедневник. 11-й класс. Родительский комитет. Четыре женщины и Филипов – один мужчина. Их же никого туда не затащишь: работа, занятость. А он был безотказный. Позвонила, попросила, он пришел и помогал. Ремонтировал мебель. Ответственный. Мама у Романа главная медсестра в больнице. Доброжелательная, приятная женщина. Младшая сестренка здесь училась. Лет на шесть он ее старше.
– После окончания школы Роман сюда заходил?
– Приходил после первого курса. В форме. Со всеми общался.
– А что для Вас этот класс? Вы же еще выпускали…
Лазарева:
– Конечно, сильный класс. Интеллигентные семьи родителей. Практически у всех высшее образование. И дети тоже, умненькие такие. Сейчас ведь другое время. Приглашаешь маму, а она: «Ой, я на трех работах работаю. Мне надо его обуть и накормить».
– Понятно, руки до другого не доходят.
– Раньше ведь не было такого. Там занимались. И были кружки бесплатные. И хотя и не простой, переходный период в стране, но все равно еще старые традиции в семье сохранялись. Что ребенка надо воспитывать. А теперь главное: накормить, одеть, обуть. Экономическое положение такое в стране. Были еще хорошие выпуски, но этот класс и для школы очень…
– Я был на прощании, и идут последние два старых мичман и гражданский и обсуждают: как бы каждый поступил в ситуации Романа.