- -
- 100%
- +
Это был он. Лампада тепло освещала строгое, чистое лицо.
Проверила: белая риза в крестах, голова седая, непокрытая, в руке – книга. Привстав на цыпочках, она старалась прочесть надпись. Среди слов из странных букв она разобрала всё же – Николай.
Здесь! Здесь находился источник чудес. Вздохнув глубоко, набрав воздуха, она впилась взглядом в икону – лицом к лицу, из глаз в глаза, стараясь построить и утвердить связь от сердца к сердцу.
Затем она упала на колени, глухо стукнув костлявыми ногами о каменный пол. Она поклонилась чудотворцу смиренно, радостно и низко-низко, прижав лоб и лицо к прохладным и твёрдым каменным плитам, и её маленькое сердце, встрепенувшись, забилось быстро-быстро. Для начала она прошептала:
– Здравствуйте. Будьте здоровы. Я – Варвара Бублик. Я хочу учиться в гимназии. Меня направила к вам бабушка Закаблуковская. Я сейчас буду вам молиться.
Сгорбившись, она начала напряжённо отбивать земные поклоны. Собирая всё существо своё, все мысли на своём желании, она падала и подымалась, то выпрямляясь, то прильнув и почти сливаясь с каменными плитами пола. И когда, похолодев от напряжения, почувствовала, что больше, пожалуй, не выдержит, решилась взглянуть на чудотворца, ожидая ответа. Но в нём не видно перемены. Так же спокойно, сурово и строго он смотрит вдаль, поверх её головы. Она пыталась прочесть в этом взоре знак одобрения, уловить намёк, обещание. Увы! Святитель, казалось, не замечал её присутствия в храме.
Так ли она молилась? Может быть, недостаточно? Передохнув, она удвоила усердие. Она просила, и крестилась, и кланялась, и падала на колени, и простиралась на земле. Она била себя кулаком в грудь, и кулачок её был твёрд, как камень. Она шептала ему слова жалкие и нежные и, обливаясь слезами, умоляла исполнить её молитву. По временам – с какой-то надеждой! – она вновь обращала свой взор на икону. Ей верилось: услышит! Вот-вот он выступит из рамы, окликнет её по имени, возьмёт её за руку и поведёт… куда? Туда, где решается вопрос о гимназии. А она побежала бы за ним, держась за его руку! Но безжизненна была икона, и здание гимназии колебалось, тускнело, отодвигалось, становилось всё меньше.
В страхе Варвара ещё удвоила жар своей молитвы. Она всем телом ударилась о каменный пол, обливаясь слезами. Сердце её горело. Но рама оставалась рамой, и в ней безучастно и неподвижно стоял святой. Она молила теперь только дать бы ей маленький знак, что он её слышит, а остальное – она подождёт – потом. Лишь бы кивнул ей головой, шепнул одно только слово или бы просто взглянул на неё – она бы поняла. Но время шло, и знаков не было. Она надрывалась в слезах и молитве – и не было ответа. Лампада горела так же спокойно.
Святой стоял высоко, в золотой раме, в белоснежной ризе, со сверкающей серебром сединою, а она билась о пол перед ним – внизу, – босоногая, жалкая, маленькая. Казалось, невозможно было связать их мысли, создать этот мост – от сердца к сердцу, вызвать к себе жалость.
Наконец, истощённая и обессиленная, она затихла. Она была в горестном недоумении, но не могла отказаться и от веры, и от надежды.
Умоляюще, тихонько она всё шептала ему о своей просьбе. Костлявою ручкой она застенчиво и нежно гладила его раму – выше она не могла достать. Она целовала пол под иконою, и голова её судорожно дёргалась от заглушённых рыданий. Серые круглые глаза роняли крупные слёзы, и она всё просила его и просила. Ответа не было.
Она уже не могла стоять ни на ногах, ни на коленях и в изнеможении села на пол под иконой. Она стала думать – и в голову ей пришла новая мысль.
В той церкви, как обычно, около некоторых икон к стенам были приставлены кружки, похожие на почтовые ящики и предназначенные для сбора пожертвований на неугасимые лампады для иконы. Увидя кружку около рамы иконы святителя Николая, Варвара размышляла. Подобные ящики были у входов в богатые дома. Туда опускалась вся почта. Не был ли и тут такой же порядок: опускается прошение в ящик, и где-то кто-то получает его, рассматривает и решает, затем каким-то образом просившему посылается «извещение». Надежда поднялась и засияла в её сердце. Горячо поцеловав кружку и с жалкой, умоляющей улыбкой впиваясь глазами в лицо святителя Николая, она вынула из кармана своё прошение. Но отверстие в кружке было и узко и мало для её бумаги. Несколько раз сложив её, она стала старательно проталкивать в кружку. Тут её заметил церковный сторож.
Он услышал шум и наблюдал за ней уже несколько мгновений. Скептик, он не доверял проявлениям религиозности в детях. Высунув голову из боковой двери алтаря, вытянув шею, притаившись, он наблюдал за Варварой. Увидя, что она копошится у денежной кружки, он вскипел: девочка эта, должно быть, воровка. Возможно, монета, а то и ассигнация, застряла в узком отверстии кружки, и эта бродяжка пытается её достать с помощью какой-то бумажки! Он кинулся вперёд. Кричать в церкви – при зажжённых уже лампадах – не полагалось, он зашипел:
– Что, что ты делаешь? Признавайся!
Испуганная неожиданностью Варвара отпрянула от кружки. Злой старик не имел ничего общего с тем видением, о каком она молила. Схватив её за плечо, сжав его костлявой рукой, он шипел:
– Ты – красть? Красть у Господа Бога?!
Когда она подняла к нему своё маленькое заплаканное лицо, судорожно дёргавшееся от испуга, сомнение на минуту встало в его душе. Но он был церковным сторожем, он не мог рисковать, уличным же детям нелишне получать острастку, к тому же девочка была очень испугана, значит, в чём-то виновата, – и потрясая её за плечо, он грозил:
– В тюрьму хочешь? На каторгу твоя кандидатура! Вот я позову полицию – и арестуют! Говори: чья ты?
На миг он разжал её плечо, и Варвара, пользуясь случаем, ринулась прочь. Стремглав вылетела она из собора. Размахивая горящей свечой, старик устремился за ней, подозревая, не успела ли она уже украсть, не зажато ли что в её кулачке.
Ушибаясь, она скатилась вниз по ступеням и побежала по улице. Только завернув за угол, она решилась передохнуть и оглянулась. Улица была пуста, скрыться было негде. Она побежала ещё и ещё оглянулась: погони не было. В изнеможении она упала на тротуар. Мысль её работала быстро: прошение было написано на к р а д е н о й бумаге, хотя она и отстригла заголовок. Но не она же крала бумагу – бумага была ей подарена.
Жгучее чувство обиды поднялось в ней. Горький яд заливал её сердце: она узнала одно из самых страшных духовных потрясений – обманутую веру и отвергнутую горячую молитву. Так вот как! Как она молилась – и что получила! Тюрьма, каторга, полиция! Эти три слова имели вес там, где жила Варвара. Дети сызмала знали их смысл. И она едва не попала туда! За что?!
Её вера, надежда и энтузиазм обращались теперь против неё. Незабываемая минута рассекла её детскую душу: впредь Варвара уже не будет молиться.
Она села на край тротуара в изнеможении, подавленная своей горькой мыслью.
Наступал вечер. Приближалась та всегда печальная минута, когда скрывается солнце, символ, смутное напоминание живущим о их конце. Минута колеблется между светом и тьмою, разрывает звено и направляется к ночи.
Последний тающий луч на лиловеющем небе, казалось, шепчет:
– Прощай! Прощай, человек! Я покидаю тебя. Я буду здесь завтра – но увижу ль тебя? Ты смертен. Мне жаль тебя, человек!
Варвара смотрела на этот луч, и её вера в чудесное, перегорая, превращалась в холодный пепел. И она прощалась с чем-то, что смертно, чего не увидит больше. Всё её существо по временам содрогалось от огромной печали, от бессмертной грусти, ибо ей открывались те познания, которые умножают скорбь: незащищённость того, что есть лучшего в человеке. Она постигла глубину человеческого одиночества на земле, полное равнодушие к человеческому сердцу каких-то высших сил природы, его беспомощность, если он робок и мал, всю заброшенность бедняка и его ребёнка. Иллюзии покидали её. Она поняла, что на этой земле помочь человеку может только другой человек, если он добр и этого захочет.
Вдруг плавный звук, глубокий и мощный, дрогнул и как бы замер на миг, а затем волною разлился, затопляя мир: была суббота, в соборе заблаговестили ко всенощной. Этот звук словно ударил Варвару. Она подскочила и побежала дальше. Но бежать она могла не долго, изнеможение заставило её остановиться, и скоро она снова сидела на деревянном тротуаре. Один палец на её левой ноге был разбит, из него сочилась кровь. «Ничего, заживёт как на собаке», – успокоила она себя обычной формулой детей своего круга. Там, где она жила, докторов призывали лишь в последний час, к умирающим.
А вечер был душист и нежен. Сумерки спускались тихо и медленно, грустно и ласково. Посреди мостовой, оживлённо чирикая, прыгало семейство воробьев, пристраиваясь поужинать у круглого комочка навоза. Кружась около него, они отщипывали клювами крошки. Птица больших размеров, очевидно, зловещая городская ворона, пролетела мимо, немного снизилась над стайкой, бросила взгляд на то, что они ели, и, презрительно гаркнув, хлопнула сильнее чёрными крыльями и пролетела мимо. Отпрянувшее в испуге воробьиное семейство снова весело и деловито закружилось вокруг своего ужина. Вдруг камень упал на их стайку. Они взметнулись и взлетели маленьким испуганным облачком, оставив на мостовой одну раненую птичку.
Варвара вскочила. Оглянувшись, она увидела стоявшего неподалёку мальчишку. С довольным видом созерцая дело своих рук, он метил уже другим камнем в раненую птичку.
– Стой! – крикнула Варвара, подбегая к нему и хватая его за рукав. – Зачем ты убил птичку?
– А ты кто – полицейский? – огрызнулся мальчишка.
– Зачем ты это сделал?
– Не знаешь? Значит, ты дура. Этих птиц надо бить!
– За что?
– Не знаешь? Дура необразованная. Они – грешные птицы.
– Грешные? Ведь они не люди, птицы!
– Когда Христа распинали, кто подавал жидам гвозди? Они в клювах подавали гвозди!
Варвара смутно знала о событиях: распятым Христом в её околотке клялись и также попрекали евреев. Но она быстро сообразила:
– Да это не те же самые птицы!
– Ихнее отродье, всё равно. Их надо бить.
– Те гвозди были большие. Это – маленькие птички.
– Всё равно, они подавали. Так написано в книгах: воробьи подавали гвозди.
– Но то было очень давно, – снова нашлась Варвара, – то было в другом месте, не в нашем городе.
– Ну, то, значит, были их предки, – решительно сказал на минуту растерявшийся обидчик, – и это всё равно: их надо бить. – И, швырнув ещё один камень, теперь уже в Варвару, он, нарочно небрежно переваливаясь с ноги на ногу (так, он слыхал, ходят моряки), пошёл прочь.
– Кто Бога любит, тот бьёт Его врагов! – кинул он ещё фразу, уже поворачивая за угол.
Варвара знала этого мальчишку. Сын богатого бакалейного торговца и владельца ломбарда в их пригороде, он стоял на самом верху местной социальной лестницы. Его отец дружил с полицией. На этом лоскутке земного шара не было возможности бороться с ним, обвинить и наказать его.
Она кинулась к раненой птичке. Воробышек умирал. Капля крови густела на его голове. Маленькие, уже полузакрытые глаза туманились в преддверии смерти, словно стараясь не видеть её образа. Жизнь таяла в крошечном тельце, и оно казалось Варваре символом беззащитности слабого против могущества зла. Острая, нестерпимая боль пронзила её сердце. Жалость кипящей волной хлынула по всему её телу, сжигая навеки нечто во всём её духовном существе. Она нагнулась над птичкой, и ей казалось, она умирает вместе с нею, и с ними двумя страдает и умирает весь мир обиженных и беззащитных существ – всё то, что слабо, кротко и мило, что не умеет поднять ответного камня и кинуть в обидчика, всё, что живёт краткую жизнь перед лицом насилия.
Она нагнулась пониже и, осторожно взяв птичку, держала её на своей раскрытой ладони. Крошечные пёрышки, ослабевая на своих основаниях, мёртво обвисали вокруг холодевшего тельца. Крошечки пищи, последней трапезы, держались ещё у клюва, прильнув к нему.
Глазами, полными тихих слёз, смотрела Варвара на умирающее в муках существо и, желая вернуть его к жизни, тихонько дышала на него. Её дыхание подымало на миг миниатюрные серые пёрышки, но они затем опускались снова. Боясь, что слеза, упав на птичку, причинит ей боль, Варвара отвернула лицо в сторону. Мысль её заработала быстро. В душе её было теперь единственное, но жгучее желание: вернуть птичку к жизни. На вытянутой ладони своей она видела уже не птичку: там была смерть. Гигантская и непобедимая, она смотрела оттуда на Варвару, оскалив зубы. Содрогаясь, Варвара постигла её истинное лицо.
– Дыши, – шептала она птичке, – дыши! Хоть немного, но поживи ещё…
Но уж и крошка пищи отпала от клюва. И всё же Варвара не сдавалась: ей пришла в голову ещё одна мысль, и, с вытянутой ладонью, она побежала по улице.
Уже не один, а целый хор колоколов звучал с колокольни собора, и звуки эти как бы подгоняли Варвару. Она знала, что неподалёку живёт доктор, и бежала к нему. Но был неподходящий для приёма час. На продолжительный звонок не открывались двери. Наконец дверь быстро распахнулась: на пороге стояла дочь доктора, та самая барышня, что утром каталась с учителем в лодке. Она, видимо, завивала волосы горячими щипцами и, полупричёсанная, вопросительно выглянула за дверь.
Увидев босоногую девочку с птичкой на ладони, она вмиг поняла, в чём дело. Презирая сентиментальность, она даже вздрогнула от негодования и вскипела непомерной к случаю злобой.
– Пошла вон! – крикнула барышня. – И ты ещё смеешь звонить! В полицию тебя за наглость! Хочешь в полицию?! – И она с треском захлопнула дверь.
Варвара отпрянула, словно дверь её ударила наотмашь. Она стиснула зубы, но не заплакала. Было всё равно: птичка на её ладони была мертва.
Глава IV
Не поразительна ли эта детская способность создавать для себя мучительные тайны и, не делясь ни с кем, одиноко терзаться ими? Варвара и словом не обмолвилась матери о потрясениях дня. Она, как в этом случае поступают дети, начала «строить» на фундаменте опыта.
Этот день разрушил в ней детскую веру в возможность чудесного, и он же обнаружил перед нею скрытую от глаз глубину ничем не оправданной человеческой злобы. Нечто в ней самой стало твёрже и жёстче – она по-иному замышляла свой план о гимназии.
Рано утром во вторник она стояла на тротуаре, созерцая величественное здание женской гимназии. Дом, длинный и белый, в два этажа, был увенчан вывеской, золотыми буквами осведомлявшей: «Женская гимназия». Вновь и вновь читала Варвара и перечитывала эти два магических слова, и сердце её то подымалось, то падало. «Женская гимназия!» Она пересчитывала окна: в первом этаже – восемнадцать, во втором – двадцать, лишние два – над входной дверью. Всего окон – тридцать восемь. Казалось, и окна смотрели на Варвару сверху вниз, насмешливо и надменно, шепча: «для благородных девиц». Класс «благородства» в околотке, где жили Бублики, начинался от полицейского («Ваше благородие!»), и это вызывало привкус опасения и беспомощности в её маленьком сердце. Ничего больше не выдавали окна из их секретов, хотя они и не были завешены шторами. Только что вымытые к началу учебного года, они сияли отражённым солнечным светом, насмешливо и пусто, а между тем внутри здания уже происходило что-то: оттуда доносились неясные шумы и звуки – там готовились к чему-то.
Это был первый день учебного года: молебен. Начинали уже собираться девочки, их родители, преподаватели, классные дамы. В прелестной парадной форме, сияя белизной фартучков, воротничков и манжет, приветствуя друг друга, перекликаясь, смеясь, девочки легко взбегали по ступенькам и исчезали в гимназии. Их сопровождали родственники и гувернантки.
Кое-кто подъехал в экипаже, и их появление вызывало всеобщее внимание: это была аристократия старого города или его богачи. Элегантный экипаж легко подкатывал к подъезду. Подковы лошадей выбивали искры из камней мостовой. Кучер на лету ловко останавливал экипаж, живописным движением руки подтянув вожжи. Швейцар распахивал дверь и стоял, кланяясь низко. Милая девочка – причина всего этого – возникала из глубины экипажа, оживлённая и радостная, как ангел. Гувернантка, мать или родственница, кружась около неё, расправляла воротничок или бантик в косе, и затем торжественным шествием они подымались по ступеням и исчезали в гимназии.
Учительский персонал, как менее состоятельный класс, подходил пешком, вежливо приветствуемый со всех сторон. Дьякон, златовласый и сладкогласный отец Анатолий, шёл для сослужения в молебне медленно-медленно, давая возможность всем полюбоваться собой. Он сиял новою светло-коричневой люстриновой рясой. За ним, на расстоянии, стараясь быть им незамеченной, ныряя в толпе или возникая из неё, следовала его жена. Напрасная предосторожность: дьякон принадлежал к тому типу людей, кто не оглядывается назад. Она же не была приглашена на молебен, к удовольствию мужа, так как он давно начал стесняться своей «необразованной» и слишком уж простой жены. Питая в душе подозрение, что письма в светло-голубых конвертах посылаются дьякону некоей классной дамой, она искала случай увидеть их вместе, при встрече, и по тону приветствий умозаключить «что и как». Прошёл торжественно священник гимназии; суетливо прошмыгнул, не вызывая ничьего внимания, регент гимназического хора.
И как бы венчая съезд, заключая его торжественным аккордом, вдали появилось ландо, влекомое парою лёгких, сказочных коней. Они были светло-серые, с белоснежными гривами.
– Головины! Головины! – разнеслись восклицания и шёпот. – Это едут Головины!
Ландо катило к подъезду. Над ним колыхались прелестные зонтики, два «взрослых» и один кружевной, маленький. «Мы опоздали!» – прозвенел из его глубины серебряный голос. «Нас подождут! – уверяла гувернантка по-французски. – Они не начнут молебна без нас!»
– Головины! Головины!
В восклицаниях слышалось многое: восхищение, лесть, уважение, зависть. Головины – самая старая, самая аристократическая и знатная семья в городе, которой исполнилась тысяча лет.
Девочка возникла из ландо незабываемо прелестным видением: хрупкая, прозрачная, нежная, точно только что сделанная из драгоценного фарфора. Грациозно подпрыгивая, торопясь, она взбегала по лестнице.
Для Головиных дверь гимназии распахнулась во всю ширину. Швейцар, согнувшись вдвое, сбежал вниз по ступенькам – взять дамские зонтики. Мать и тётка медленно проследовали, ответив приветствием на поклон швейцара, за ними пронеслась француженка, спотыкаясь и за всё цепляясь, потрясая целым лесом страусовых перьев на шляпе, мешавших ей видеть.
– Мила забыла носовой платочек! – восклицала она на каждой ступеньке.
Девочку звали Милой. Она поступала в приготовительный класс гимназии.
Последним прошёл учитель классических языков и чистописания, тот, что цитировал Гераклита барышне в лодке. Поражённый неудачей в любви, он решил запить и уже начал приводить эту мысль в исполнение.
Потрясённая всем виденным, стояла Варвара на противоположном тротуаре, поглощая жадно все детали события.
Внутри здания раздался громкий звонок. Закрылась парадная дверь, открылось несколько окон. Поднялся волною и вдруг затих гул голосов.
– Благословен Бог наш!.. – начался молебен.
Улица перед гимназией была пуста. Экипажи выравнялись за углом, где кучера были заняты своим разговором. Осторожно оглянувшись и увидя, что не замечаема никем, босоногая Варвара, осторожно, на цыпочках, перешла улицу, подкрадываясь к гимназии. Осмелев, она вступила и на тротуар, застыв наконец у самой стены здания. Окна были высоко. Она не могла видеть происходившего внутри, но слышала пение хора, возгласы священника, его краткую проповедь и тёплые приветствия и детям, и родителям, и учителям. Затем наступила мёртвая тишина, и после длительной паузы раздался громкий, холодный и размеренный женский голос. Говорила начальница гимназии. Речь её была торжественна, властна и спокойна. Она приветствовала свою аудиторию с началом учебного года, затем, подняв голос несколько выше, заговорила – по ежегодной традиции – о гражданском значении просвещения вообще и для девочек в частности.
– Любовь к человечеству! Благородство духа! Служение идеалу! Вековые традиции! – Слова эти доносились до слуха Варвары, но следовавшие за ними произносились тише, и к этим подлежащим она не слыхала сказуемых.
– Любить человечество! – услыхала Варвара приказ, и глаза её широко раскрылись: она ещё не знала, что человечество должно любить.
– Живите для бедных, для обиженных, для больных, для униженных – вот путь, указанный вам и церковью и наукой.
Варвара мало слыхала о любви, но сердцем хорошо понимала значение слова. Она знала, что она – до некоторой степени – человек, но ей было неясно, является ли она также и человечеством, которое должно любить. Она знала, что она бедна, часто была и обижена. Слово «униженных» она не совсем понимала, но догадывалась о смысле. Речь, долетевшая к ней из гимназии, подымала в ней смутную надежду. А голос продолжал:
– Не проходите мимо! Протяните руку любви и помощи – и в мире не будет несчастных!
– Протяните руку! – шептала Варвара. – Протяните руку – и не будет несчастных! – повторяла она, и у неё захватывало дыхание от волнения.
Загипнотизированная словами, как будто притягиваемая магнитом, она всё более прижималась к стене.
– Культивируйте любовь к человечеству! – закончил голос, и после минутной паузы раздался гром аплодисментов.
Испуганная, отрезвлённая Варвара отпрянула от стены и, перемахнув улицу, спряталась за углом. Она не знала об аплодисментах и где и почему они существуют. А последняя фраза всё звенела в её мозгу. «Культивируйте» – какое слово! Не было возможности угадать его смысл.
Между тем публика начала расходиться. Ручейками выкатывались девочки, прощаясь: «До завтра! До завтра!»
Умчались экипажи, умолкла и опустела улица, а Варвара всё стояла за углом. Выглянув, она видела: швейцар запер двери. Кто-то проходил по зданию, закрывая окна. Когда уже совсем всё затихло, она вышла из засады и ещё раз подошла к гимназии. Она не решалась вступить на ступеньку, но молча испытующе оглядывала фасад, пересчитала окна, по очереди останавливая задумчивый взгляд на каждом, ладонью погладила стену, что-то пошептала про себя и тихо направилась домой.
Она пришла и на следующее утро. Там же, из-за угла она наблюдала ту же картину. Улица звенела радостными голосами и дышала оживлённо и весело. Но это был уже учебный день, и девочки были в чёрных передниках, с книжками в руках или в сумках.
Книги! Каждая – маленький храм с его тайной. Варвара никогда не имела и одной собственной книги. Она не бывала и в книжных магазинах, туда ей не случалось никаких поручений. Она могла их видеть только через стекло витрины; она могла к ним прикоснуться, лишь попросив «подержать» учебник у кого-либо из учащихся в её околотке. Увидя книгу, она трепетала от благоговения. Её охватывала дрожь: там было скрыто чудесное. В них было всё то, чего Варвара не знала и так жадно стремилась узнать.
Так она стояла за углом, то показываясь, то прячась, отпрянув к стене, если кто-либо из учениц проходил мимо. Оживлённые, они не замечали Варвары, она же жадно ловила их слова налету, запоминая навеки. «Сентянина провалила переэкзаменовку. Так ей и надо. Она, в общем, ужасная дура». – «У нас по алгебре будет Петр Никодимович. Душка! Заранее объявляю – люблю! Не потерплю соперниц!» – «Три с минусом – переводной балл». – «Мама ездила в Карлсбад». – «Если нынче перейду с наградой, папочка мне купит браслетку». – «Клянись, ты никому не скажешь».
Варвара пришла и стояла на своём посту и на следующее утро, и снова – на следующее.
В ней всё росло пламенное желание стать одной из этих девочек-гимназисток. Так же быть одетой и идти утром с книгами. Войти вот в ту дверь – и учиться, учиться! В гимназии, видимо, таилось много радости, потому и были все эти девочки так нарядны, оживлённы и счастливы. Она приняла страшное решение. Несколько раз она направлялась к зданию гимназии, но, сделав несколько шагов, пугалась собственной храбрости и бежала обратно, отдышаться, за угол. Но смутный гул, доносившийся из школы, притягивал и гипнотизировал её. И наконец она решилась.
Она вышла из-за угла и твёрдой походкой, не допуская уже себя до колебаний, пересекла улицу. Она так же решительно взошла по ступеням и, навалясь всем телом, с трудом открыла парадную дверь. Перед нею – огромный пустой зал, а за ним, видные через две открытые двери, два длинных коридора, каждый в глубине заканчивался лестницей. В коридорах – ряд закрытых дверей, над ними – надписи в рамках. Из-за наглухо закрытых дверей доносился неясный гул голосов, но отдельных слов разобрать невозможно.
Сделав мощное усилие над собою, Варвара вошла в ближайший коридор. Там полутемно. Она увидела табличку – «Младший приготовительный класс» – и с трудом разобрала надпись.